Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды Сухота, по второй после тех событий весне, проходя мимо двора Ильи, где он сидел, жадно вдыхая сырой волнующий воздух, остановилась у плетня. Она невыносимо долго смотрела на Илью и так же невыносимо молчала. Илья, которому было не по себе от этих ее взглядов, отвернулся, сделав вид, что разглядывает грача, разгуливающего неподалеку. До него донесся тяжелый вздох, он скосил глаза в сторону старухи, и тут она, по-прежнему глядя на него, сказала, будто вслух подумала:
— Пусть бы лучше, что ли, так же вот сидел, горемычный мой… Какой ни есть, а — живой… Уж он бы, ненаглядный, у меня как сыр в масле…
Илья, набычившись, исподлобья смотрел на нее и вдруг сорвался, зло бросив в ее сторону:
— Полно, тетка Сухота! Что говоришь-то? Да я бы, может, лучше как он, чем так… Да он бы на моем-то месте, поди, удавился бы! Как есть — удавился! Не жизнь это, слышишь?
Он потянул из-под старого тулупа, которым был накрыт, меч Сневара и, не вынимая из ножен, яростно махнул в сторону бабки Сухоты:
— Уходи, старая, не баламуть душу! Уходи!
Будто не услышав ни слова, старая Сухота глядела сквозь Илью, потом подхватила свою корзину и побрела к речке, что-то бормоча под нос.
— Не слушай ее, сынок, — сказала появившаяся у изголовья мать Слава. — Умом она тронулась. Доля-то материнская… Что с нее взять.
Она поправила тулуп поверх Ильи и пошла в дом.
Радость была одна: посидеть летом на дворе, послушать да посмотреть мир, как он двигался, шумел, играл, цвел и непостижимо молчал, тая в этом своем молчании все ответы на все вопросы, какие только и могли быть в мире.
А по ночам в сумерках избы мелко топал и негромко сопел соседушка Домовой: волновался да переживал, что в доме несчастье. Он знал, что Илье часто по ночам не спалось, и ворчал в своем углу за печью, сетуя на невозможность заняться хозяйством согласно укладу, пока все спят. Илья ничем не мог ему помочь.
И не было никого, кто смог бы помочь ему.
День выдался жаркий. Илья задремал, разомлев на своей лавке, однако забыться не давал огромный слепень, гудевший рядом и желающий угоститься человеческой кровушкой. Взмахи рукой никак не действовали на наглую тварь, и Илья проснулся окончательно.
— Пошел прочь! — свирепо шипел Илья, но слепень невозмутимо реял над головой, не желая отступать. — Порублю, пакостник…
Илья вытянул из ножен меч Сневара и бешено рубанул воздух, но только вспотел еще пуще. Сила в руках Ильи не убывала — теперь он не позволял им слабеть, ежедневно подтягиваясь на особой жердинке, прилаженной отцом над его головой, под навесом. Однако орудовать мечом сидя было неудобно, Илья злился все больше, продолжая безуспешно лопатить воздух вокруг, но проклятый слепень словно не замечал его грозных потуг.
— Прутиком-то сподручнее, мил человек, — вдруг услышал Илья и только тут заметил, что за его нелепой возней следит старик, стоявший на улице.
Видно было, что шел он издалека: за спиной на двух постромках висела потертая котомка. Старик был сед, с длинной, но реденькой бородой и такими же волосами, рассыпанными по плечам. На нем была белая домотканая рубаха до колен и такие же портки. Старик опирался на долгий посох и ехидно смотрел на Илью. Парень не торопясь вдел меч в ножны, уложил рядом с собой и, стараясь не замечать слепня, продолжавшего кружить, ответил:
— Ты, знать, торговец добрыми советами. Да только мне нечем платить за твои советы, ступай себе дальше.
Старик с удовольствием улыбнулся, показывая белые крепкие зубы:
— Я не беру мзды за свои советы, так что этот прими за так.
Изловчившись, Илья наконец сграбастал в кулак ненавистного слепня и с силой бросил подлавку. Слепень глухо стукнулся о землю и затих.
— А я привык в долг не брать, — сдерживая участившееся дыхание, сказал Илья.
Старик согласно кивнул и отозвался:
— Ну, так одари путника водицей, добрый молодёц. День-то больно жаркий нынче.
Илья тяжело вздохнул, однако не гоже было грубить незнакомцу, да еще пожилому человеку. Да и нездешний он, сельских дел знать не может.
— Не могу я водицы тебе принести. Не обессудь.
— Что так? — удивился путник, вскинув седые кустистые брови.
Илья, еле сдерживая дрожь в голосе и играя желваками, процедил:
— Калека я, прохожий человек.
— Ай-ай-ай! — воздел брови домиком старец. — Неужто я ослеп на старости лет? Ноги вроде на месте у тебя, да и руками ты машешь справно. Что же с тобой, детинушка?
— Не твоего ума дело! — более не сдерживаясь, рыкнул Илья. — Ступай своей дорогой!
И отвернулся, пытаясь успокоиться. Старик, однако, и не думал уходить.
— Эвон как! — донесся его голос, в котором Илья не услышал ни капли вины. — А я-то думал, что ты головой недужен, что с мечом на глупое насекомое охотиться взялся. Ай-ай-ай!
Вот ведь старый хрыч, подумал Илья, свирепея. Он повернул голову, чтобы сказать старику что-нибудь крепкое да попутное, но замер, натолкнувшись на спокойный и далекий от насмешек взгляд человека у плетня.
— Хочешь подняться? — спросил старик совсем другим голосом, и у Ильи от него по спине пробежал холодок.
— Что? — неожиданно осипнув, переспросил Илья. Он уже откуда-то знал, что странный старик не насмешничает и ему с самого начала все было известно о беде Ильи.
— Подняться, говорю, хочешь? Ходить, бегать, вприсядку отплясывать — хочешь? Или собираешься тридцать лет сиднем просидеть на этой дурацкой лавке? Ну? Хочешь или нет? — повторил старик.
— Хочу! — страстно выдохнул Илья, не отрываясь от глаз старика.
— Вот и ладно, — просто кивнул тот.
— Что тебе, добрый человек? — услышали они и вместе повернулись на голос: на крыльце дома стояла Слава и тревожно вглядывалась в старца.
— Да вот, милая, водицы хотел испить, — сказал старик.
Слава кивнула и ушла в дом. Илья смотрел на странника, а тот как ни в чем не бывало ему подмигнул и сделал рукой движение, могущее означать: погоди, мол. Из дома вновь вышла Слава, пересекла двор и протянула старику ковш. Тот е поклоном принял и с удовольствием принялся пить. Напившись, он утер рукавом усы и протянул ковш Славе:
— Хороша водица. Спасибо, хозяюшка.
— Как звать-то тебя, дедушка? — спросила Слава, и на ее лице оставалась печать тревоги. Старик снова поклонился и ответил:
— Как назвали, так и величают. Вежда я.
Слава подошла к плетню, отделяющему их, вплотную и вдруг ухватила старца за руку. Он спокойно на нее смотрел и молчал. Илья весь подался вперед:
— Ты что, мама?
А Слава приблизила свое лицо к Вежде и спросила:
— Ты правду сказал, что поднимешь моего сына?
Вежда улыбнулся и кивнул:
— Правду, мать. Не переживай. Не сидеть ему больше на этой лавке.
Слава во все глаза смотрела на старика, и ей нравились даже не его слова, а то, что излучало его лицо: умиротворение и доброжелательство. Открыто Вежда смотрел ей в глаза, и эти глаза не лгали. Но тотчас в них словно искрами что-то заиграло, и старец добавил:
— Только не обессудь, матушка: он после и дома вряд ли усидит.
И Вежда озорно рассмеялся.
Илья сидел, не шевелясь, боясь поверить всему, только что случившемуся, но отчего-то твердо знал, что ждет его совсем скоро.
Бани сельчан вытянулись по реке, и здесь парильня Чеботов стояла, как и их изба, опричь остальных. Вежде это понравилось, ибо именно баню он наметил для предстоящего лечения.
— Вот что, — сказал он Чеботу. — Покурочу я твою баньку маленько.
— Ага… — почесал в затылке Чебот. — Покурочить, оно, конечно, можно. Да только не осерчал бы на нас банник…
— А у вас, стало быть, банник на этом хозяйстве?
— У нас тут, почитай, у всех банники. Это у старой Сухоты в бане обдериха. Да и то сказать, хорошо они уживаются. Не обижают друг дружку.
Всем в селе был хорошо известен случай в близкой деревне, где в прошлую зиму обдериха наказала нерадивого мужика. Да и то верно: мало того что полез париться аж в пятую смену, так еще и налился, олух, хмельного меду до глотки. Порезала его тамошняя обдериха на лоскуты — сказывали, в нескольких бадьях выносили из бани то, что от бедолаги осталось. Когти-то у обдерихи с аршин, недаром кошкой оборачивается…
— Хорошо, — кивнул согласно Вежда. — Не обидим твоего банника.
Первым делом протопили баню да помылись для порядку в две смены — сперва Вежда с Ильей, а после Чебот со Славой.
На третью оставили к хорошему пару в придачу веничек новый да щелоку. На следующий день Слава отнесла в баню краюху хлеба да соли — будто в новую, только отстроенную. После в баню вошел Вежда. Пробыв там некоторое время, он появился на пороге, аккуратно прикрыл дверь и отправился на двор Чеботов.
— Ну вот, — сказал он Чеботу с Ильей. — Теперь за дело.
Начал Вежда с того, что собрался где-то в лесу на поляне накосить травы, наотрез отказавшись от помощи Чебота.
— Ты, доброхот, не мельтеши, — сказал ему Вежда. — Когда мне твоя или Славы помощь потребуется, я вас позвать не забуду, а до тех пор, как уговорились, лучше помалкивайте оба. Мне зоркие соседские глаза ни к чему. Плохое я не замышляю, но в этом деле лучше без лишней молвы обойтись. Серп ты мне дал — и благодарствуй, большего я пока не прошу.
— Косой-то сподручнее! — встрял было Чебот.
— Цыц! — пристукнул своим посошком Вежда. — Чем мне сподручнее, я сам знаю. Сказано серп, значит, так должно.
Срезанную траву Вежда высушил да набил духовитым сеном новый тюфяк, взятый у Славы. После на заднем дворе Вежда самолично сколотил чудную крестообразную лавку: узкую, с двумя поперечинами для раскинутых в стороны рук и с прорубленным отверстием в изголовье. Той же ночью, хоронясь от чужого догляда, они вдвоем с Чеботом отволокли эту лавку в баню. Тогда же Вежда проверил оставленное для банника угощение и остался доволен: хозяин бани, судя по приметам, давал «добро» на необходимое беспокойство.
— Вот теперь и покурочим твою баньку, отец, — весело подмигнул Вежда Чеботу и на следующий день вынес оба затянутых бычьими пузырями оконца в предбаннике, где стояла чудная лавка.
Чебот на это только развел руками:
— И только? Я-то думал, ты ее по бревнышку разнесешь…
— Да ну? — расхохотался Вежда. — Постоит еще твоя банька, Чебот. Илья еще в ней сам париться будет.
— Ох, Перуну бы твои слова да в уши, — заволновался Чебот.
— Не бойся, родитель. Все будет правильно, — сказал Вежда и расстелил на лавке свой тюфяк с сеном.
…В первый же день Вежда назвался сельскому старосте странником без семьи да крова и попросился в дом к Чеботу. Староста перечить не стал — калики перехожие да шедшие пб миру старцы были делом хоть и нечастым, но обычным, и их старались приветить особо — все-таки люди убогие. Чебот, как только ему стало известно обещание Вежды, сперва нахмурился — он был человек тертый и не спешил верить словам незнакомого человека. А ну как проходимцем окажется, поживет на чужих харчах, да и удерет. К тому же мало верил Чебот, что такое вообще случится может — что его Илюха Чеботок на ноги снова встанет. Если б возможно это было, небось сам бы давно поднялся — потому как видно было, как отчаянно он этого хотел. Поэтому первые слова, которые сказал Чебот старику, назвавшемуся Веждой, были такие:
— Ты вот что, дед… Чинить тебе препятствий я не стану — делай то, что нужно, и с меня требуй того же, — но если в слова свои сам не веруешь, а на чужом горе нажиться хочешь, учти: я первый из тебя дух вышибу. Прямо за бороду возьму да вышибу. Не обессудь уж.
На слова эти Вежда, не переменившись в лице, согласно кивнул и добавил:
— Да разрази меня Громовержец! Да я, пожалуй, коли так выйдет, первый из себя дух-то выну да тебе поднесу: на, топчи! Только, сделай милость, не трогай бороду — уж я ее так растил, так холил! Дорога она мне. Привык!
Чебот изменился было в лице, но заметил хитрый огонек, мерцавший в глазах старика, и расхохотался:
— А ты шутить горазд, дед.
Вежда немедленно улыбнулся в ответ и сказал совсем другим голосом:
— Я не только языком воздух лопачу, хозяин. И от помощи твоей тоже не откажусь.
Чеботу старик, как ни странно это было ему самому, понравился.
Илья же, в одиночестве обдумывая события, только диву давался: расскажи ему кто еще накануне о предстоящем, прогнал бы вон — виданное ли дело на ноги поднять человека с увечной хребтиной? Но, глядя на Вежду, он тотчас забывал о всяких сомнениях и верил: этот — сможет. Было что-то особое в глазах веселого старика, отчего слова его принимались на веру сразу и без усилий. Казалось, скажи он, что-де вот сейчас колодезный журавель обернется голенастой птицей да захлопает крыльями, — все так и уставятся зреть чудо, сколько бы ждать ни пришлось. Однако Вежда строго-настрого наказал всем Чеботам молчать о его намерениях и вообще не болтать попусту на людях.
…Целый день ушел у Вежды на иные приготовления: он разложил неподалеку от летней печи, что была сложена на заднем дворе, костерок да принялся что-то варить в горшке, что был выдан ему Славой. В мешке у него оказались чудные тыквы-горлянки, что в здешних местах не росли, да мешочки поменьше, в которых оказались какие-то травы да семена. Других корешков он еще накануне насобирал в лесу да разложил для просушки во дворе. Дворовый пес Чеботов Васька, сразу признавший в Вежде своего, повсюду норовил ходить с ним, но, уходя в лес, старик велел ему не путаться под ногами, и, что удивительно, тот понял и не обиделся. Корешки, лежавшие после этого похода под навесом, Васька взялся охранять, с уважением принюхиваясь к ароматам, исходившим от них.
Взяв у Славы еще пару крынок, к концу того дня старик Вежда наполнил их каким-то пахучим варевом и унес к себе в отгороженный уголок, что выделил ему для житья Чебот.
День выдался солнечный, но с закатной стороны, над дальним лесом, уже с утра начали толпиться густые черные тучи, обещая скорую грозу. Ветер, чувствую близкую потеху, налетал порывами, ероша верхушки елей по ту сторону реки, да морщил саму реку, донося к баньке ее свежее дыхание.
Слава с Чеботом стояли рядком, глядя на Вежду. Тот оглядел небо и сказал:
— Погода будет нам с руки. Подходяще. — Он повернулся к супругам: — Ну, родители, ступайте себе по делам. Да глядите, по уговору: никому ничего не сказывать. Да сами сюда не суйтесь — навредите только.
— Триглав Вседержитель!.. — пробормотал Чебот, а Слава всхлипнула.
— Цыц! — нахмурил седые брови Вежда. — Бояться и лить слезы не сметь! Слыхали?
Муж да жена испуганно кивнули.
— То-то. Ступайте. Сам после к вам приду, — сказал Вежда и, не говоря больше ни слова, скрылся в бане.
Чебот обнял жену, и они молча побрели к дому, стараясь не оглядываться.
— Вежда, ты зачем окна выставил? — спросил Илья, сидя на скамье, но глядя не на окна, а на странную лавку, что стояла, раскорячившись, посреди тесного предбанника.
— А чтоб воздуха больше было, — отозвался старик. Он вытащил из самой бани обе приготовленные накануне крынки и поставил на свободный крошечный уголок в предбаннике. Понюхав из одной и удовлетворенно крякнув, он плеснул из нее в кружку. Затем он развязал свой мешок, что в первую голову принес сюда, и достал пару фляжек из тыкв-горлянок. Привычно раскупорив одну, он высыпал на ладонь какой-то черный порошок и тут же бросил в кружку. Точно так он поступил и с другой флягой, только в ней оказались рыхлые комочки бурого цвета, от которых в тесном предбаннике сейчас же запахло болотом.
Поделиться книгой: