«Хочу не петь, а говорить…»
Хочу не петь, а говорить О том, что жизнь проходит мимо, Что сердцу суждено любить, Что сердца страсть неутолима… Что мне гореть и отпылать Вдали от дорогого края, О родина, не знала я, Тебя навеки покидая… О, почему в любви всегда Такая боль, такая нежность… Скрывают мертвые года Степей далеких белоснежность… Россия, твой багряный плат Пожаром дальним полыхает, У тяжких и закрытых врат Стою Изгнанницей из Рая. Любимая, прости, прости. Мне боль живые раны лижет… О, если бы твои кресты Мне хоть на миг увидеть ближе И услыхать, в глубоком сне, Простершись на чужих ступенях, В глухой и душной тишине Твое рыдающее пенье. Прага, 1927 НОЧЬ
Tristissima noctis imago…[94]
Овидий. Последняя ночь в Риме Бесшумным коршуном автомобиль скользнул, В безликий сумрак ночи уплывая. И эхом дальним — тяжкий гул Прогромыхавшего трамвая. За окнами глухая мгла, Как птица, крыльями махает, К преграде призрачной стекла С беззвучным криком приникает… Как боль, все сны мои остры, И сном навеки отпылали Все звездные мои костры, Как отлетают птичьи стаи. Любви иной не зацвести. Как сердце болью прорастает! И юность, крылья опустив, Снегами вешними истает… А дни, как медленные строфы, И тяжек их усталый лёт. К крестам какой меня Голгофы Судьба изменная ведет?.. Идти и падать… Полыхая, Пустынная зовет заря. К земле какой, изнемогая, Припасть, отчаяньем горя… Какие проходить дороги, Какие метить берега? И умереть на чьем пороге, Далекие забыв снега?.. О боль моя, тебя, как тяжесть, Я проношу, и ночь глуха. Янтарная заря расскажет Далеким пеньем петуха, Как утро ночи сменит стражу И мрак, устав крылом махать, В рассвете трепетном покажет, Как могут звезды потухать. Февраль 1927 «Жду и тоскливо множу…»
Жду и тоскливо множу Жизни каждый удар. Пустую покинув ложу, На сцену несу свой дар. Занавес поднят. Время, Время игру начать. На сердце крепче кремня Воли моей печать. Я сама углем на картоне Свою начертала роль. Бутафорской принцессой в короне Жду тебя, театральный король. Но приходишь ты бледный-бледный И совсем, совсем не тот. Мечом рассечен панцирь медный, И черный искривлен рот. Взгляд задернут угрюмой тайной, Пусты тени свинцовых век. Ты пришел, не король театральный, А усталый чужой человек. Борис СЕМЕНОВ*
ПСАЛОМ [95]
Росами студеными обрызнут. Лунными полотнами нехолен, Стал я, Господи, на перепутьях жизни, Чтоб творить Твою святую волю. Ласковело тело молодое Гибче хмелю, ярче винограду; Исплели лазоревые зной На высотах солнечные грады, А в долине мир лежал невзорот… Ты ль дороги застил предо мною, Господи, метнул на горы горы, Грозами взошел над головою? Тяжело вздымать Господни нови. Пламенеть в извивах ярых молний, Заболочены уже низины кровью, И нельзя дышать на всхолмьях. Господи, все дни мои распяты — Не уйду с Твоих великих пашен. Но в дымах последнего заката Дай узреть подножья новых башен. «Своими путями». 1925. № 8–9 «Полуденных нам не услышать песен…»
Полуденных нам не услышать песен, Не трогать солнечные удила — Безумная земля нас родила, Чтоб только прободать густеющую плесень, И бросила в распластанные ночи. Исторгнули мы искры изо льда, Мы вьюгами легли на города, И тел истерзанные осветила клочья Колдующая, четкая звезда. И правы мы… Не миллионы ль мертвых Из нас кричат во вздыбленные дни… — Пусть древние горят в крови огни. Пусть кости слабых сломлены и — стерты, Растоптаны последние когорты, — Чтоб в судорогах зачатый убийца Безмерной похотью засеял новый род… О, никогда победа не умрет, А слава никогда не истребится. Но переплавится в назвездные зарницы. И будет опьянять издалека Того, кто соберет в танцующее тело Все то, что в нас томилось и звенело, Угадывая дальние века. «Воля России». 1925. № 11 MARCHE FUNÉBRE[96]
Снова годы ползут без крыл — Так до конца. Огненный взмет не достиг, не открыл Солнечного венца. Разве поверить — навек угас. — Допито все вино — В тысячелетьях, быть может, раз Все нам узнать дано. Разве простить — как позабыть Времени алый ссек. Разве не мог бы и большим быть Тот, кто всего человек. Будут сниться, будут звать Глотки голодных труб, Не целовать, не целовать Вишенья милых губ. Если бы гребни алых сеч Вновь схлестнуть на горе. Если бы пламя вновь разжечь, Чтобы сгореть, сгореть. В ночь оглянуться… увидать Зубьи изломы воль, Все превозмочь… и оторвать Всю человечью боль. «Годы». 1926. № 4 «Уж яблони на солнце устают…»
Уж яблони на солнце устают медовиться под ношею тяжелой. Весь день и ночь сады поют, поют. Не отлетают золотые пчелы. Куда бежишь от солнечных тенет? — Все тяжелее бахромятся маки. Такой тугой и терпкий в жилах мед взострил грудей серебряную накипь, и сдвинулись спаленные поля. О, для чего же безнадежно спорить? ведь в этот час для каждого земля задохшиеся вывернула поры. «Своими путями». 1926 № 12–13 «Целомудренно сокрывшие печали…»
Целомудренно сокрывшие печали В годы исполнения и гроз — Все мы, сталь приявшие и сталью Пораженные, не стоим слез. Но, исполнив слово мудрых библий, Предсказанья вещих снов, Мы погибнем, как другие гибли. Как грядущим гибнуть суждено. Много нас, уже уснувших рано, Восприявших гибели и тлен. Под колючим скорчены бурьяном В пустырях у выщербленных стен. Оттого ль репейники и цепки. Что под ними полегли Возлюбившие до ненависти крепко Смоляные буести земли. Будут цвесть и клены и сирени, Колыхаться золотые дни… Господи, в лугах Твоих весенних Без весны ушедших помяни. «Родное слово». 1926. № 11 «Золотом и снегом зори росные…»
Золотом и снегом зори росные Яблонное кружево исплели, В синих перелесках снова весны Звонкие возносят хрустали. Опоили день кудрявой брагой, Опрокинули в кудрявый хмель; Девушки в сиреневых оврагах Тонкую пригубили свирель. И поют над миром те свирели — Ждут кого иль плачут над собой; Пухлые ручонки в колыбелях Тянутся за розовой звездой. И мерцают звезды… Звезды — дети… А над ними веет, никому не зрим. Мягкими крылами — взмах — столетье — Ласковый и мудрый серафим. Без конца путей в широком мире. Без числа детей и ясных звезд… Ворожит грядущим птица Сирин, По ушедшим плачет Алконост. «Родное слово». 1926. № 12 ВЕДЬМЫ
Хмелея от серебряного сна, Рыхлеют ячмени под синеватым паром, И сладкая, комолая луна Прилипла к старой липе за амбаром. Едва звенит плескучий разговор Ленивых струй на мельнице забытой. Медвяная мука обсахарила двор, Мерцая в черноте горбатого корыта. Пахнет от сена жаркой духотой И солодом, вздохнет в хлеву корова, На насести патлатый домовой Встревожит кур, и все затихнет снова. Лишь тикает мечтательный сверчок… В оконной проруби распяливаясь, невод Влечется по избе и зеленит плечо. Откинутую грудь и икры спящих девок. Скользит по мягким ртам и бередит До тусклого белка размученные веки. И снятся им блескучие котлы среди Огней. И вот он, властный, некий Дает им знак… Как змеи, поднялись И отдались скольженью гибких метел, И рулится навстречу им в полете Неистово сверкающая высь… «Теплые сосны…»
Теплые сосны В розовом вечере, Синие росы, Тихие встречи. Кроткая память Затеплила свечи Всем, кто ушел, кто далече, Там, где не ранит Заботой сегодня. Там, отгремев, отпылали Их битвы. Скорби их стали, Как стройное пламя Светлой молитвы, — Как милость Господня. «Темная, тяжелая вода…»
Темная, тяжелая вода Нас несет неведомо куда; И, едва родясь, слепые дни Умирают; нищие огни, Погасая там, на берегах, Весть дают о мертвых городах. Острова последние — как сон; В темноте последней чайки стон. И ничто не может нам помочь — Черный океан и ночь… «Звезда». 1993. № 7 «Голубые лепестки…»
Голубые лепестки Раскрывают новый сон, У вечерней у реки Я стою заворожен. Закипает светлый хмель, Тихо рушатся кремли, Золотая от земли Оторвалась карусель. Уплывают навсегда Времена и города В трепетаньи милых рук, В бесконечности разлук. Сердце нежное, поверь Неизбежности потерь; Слышишь, слышишь, как шумит Старый, черный водопад; Сдайся, милое, — пойми Радость тайную утрат. Ко мгновениям склонясь, Полюби их вечный хмель, Золотую карусель. Голубую мира связь. «Не было ни пытано, ни прошено…»
Не было ни пытано, ни прошено, А пришла — забыть ее нет сил… В голубых лучах, в цвету некошеном Легконогую девчонку я любил. Пела что-то, тихая да ласковая. Щурясь на румяную струю, И ничем, ничем не подпоясала Рубашонку тонкую свою. Может быть, такая соловьиная Лишь одна на свете и была, Косы справила, бровями вскинула, Навсегда в орешенье ушла. «Звезда». 1993. № 7 «Ранним утром у сырой опушки…»
Ранним утром у сырой опушки, Где роса курчавит зеленя, Обманула милую кукушка. Обманула милая меня. Задразнила и не пожалела — Колдовала мне не долгий час. Холодом русалочьего тела, Несытью зеленоватых глаз. А когда упругую дорогу Пыльный запад тихо золотил, Я шагал с котомкою убогой И не знал, любил иль не любил. И к кому ушла моя подружка По вечерней тропке на межу… Ты скажи мне, вещая кукушка, Сколько песен про нее сложу?.. КУПАЛЬСКАЯ НОЧЬ
За нами город вдалеке Вертел ночные карусели, В овражном дымном молоке Костры веселые блестели; Звенели песни, и подчас Рождалось эхо, кликам вторя, И, опоясывая нас, Текли негаснущие зори. Над туманными росными влагами, Над дымящимися оврагами, Над костром стоим на горе, В полуночной горим заре. Вот ножами-мечами высокими Голубой поднялся огонь, Облизал серебристые локти. Укусил золотую ладонь. Я тебе говорю, земля: «Эту ночь меня взять нельзя, — Весь я — влаги и тьмы игра. Эту ночь ты — моя сестра». И тебе говорю, огонь: «Эту ночь ты меня не тронь, — Я от светов и зноя взят. Эту ночь ты — мой милый брат». Узловат и черен, Роет землю корень, Светел и лучист, Ищет солнца лист; Ночи середина — Жизни половина. Я построил для сестры Великанские костры. Ты приди, сестра, ко мне — Встало пламя, как во сне. Воздух тепел, тих и мглист, Пахнет тленьем старый лист. На дыбах мой верный конь, Я склоняюсь — как сквозь сон, То же делает и он; Вправо, влево, вслед за мной; Я вскочил, и он — прямой. Я кружусь — и в тот же миг Мечет искры мой двойник, Весь пылая. И по мхам Белки скачут здесь и там. Прячут в кочки и кусты Ярко-рыжие хвосты. Ты не примешь ли, сестрица, от меня Золотого, вороженного коня! Свой облачный невод Колышет белок, И дышит сквозь плеву Лучистый желток; И плывет, плывет яйцо, Плоское, сквозистое. В темноте зовет лицо, Жаркое и близкое. Благослови, Господь, Светлую плоть На радость, на справу — Одол над отравой Зрачка косого И ждущего. Соска стерегуще Тугого. Смолкли игры и зовы, И свершилися краткие ловы; Только прозрачные моря В розоватом пару горят. И шумят, шумят дожди Рдяно-солнечные, И растут хвощи До подоблачья; Золотит их слизь, И ползущая Шевелит их жизнь. ЗИМНЯЯ
И еще ресницы в нитях сна Путались. Над черными домами. Испита колючими снегами. Индевела мерзлая луна. Утренело… но взыграли тени Жемчугом и хрупкой бирюзой, И, сверкнув сапфирною звездой, Из страны недавних сновидений Куколка фарфоровая тонким, Ласковым скользнула башмачком. Хрустнуло крылечко, и смычком Повела далекая поземка. У калитки, скрипнувшей едва. Звякнуло кольцо, и все умолкло; Только, охорашиваясь, елка Отряхнула иней с рукава. Бубенец поет. Во льдистой стуже, В бельмах наплывающего дня, Лебединой жалобой звеня, Девушка коней ласкает вьюжных. И взметнулись на полях белесых Пряжи кос и сгибы горьких рук. И бормочут быстрые полозья Песенку о вечности разлук. ОСЕННЯЯ
Маленький я, маленький По ельнику хожу, В моховых проталинках На рыжики гляжу; Хрупенькие крышечки Чутеньки торчат, Закрывают рыжики Деток и внучат. Сойки оголтелые, Споря, пронеслись. Хвойка отлетела На брусничный лист… Стану сам я крошечным, Тихий и простой. Сяду у лукошечка Под березой той; Тонкой паутинкою Обовьюсь, и пусть Ладаном полынным Льется с поля грусть, Схимою целительной Никнет тишина, Светлые обители Выросли со дна. Вон, гляди — узорами Хрупко истонясь, Веет над озерами Рощ иконостас; Сны золотодремные Ронит, рогозя, Темные, огромные, Скорбные глаза. «Вышгород». 1998. № 6 ВИДЕНЬЯ
Сегодня влага, блеск и зной Слились во мглистый хмель, Смеется озеро в окно. Заводит сад качель. Медлительно — прилив, отлив — Качает угол тень, И занавеску шевелит Иной какой-то день; И пахнет горница моя Смолистою сосной, И странный слышу голос я За тонкою стеной. Вот сердце — льдинкою в груди — Знакомый шаг, и вдруг Дверь настежь… С солнцем… О, войди. Войди, мой нежный друг. Но двери этой нет в стене (О, холод пустоты…). В какой нездешней глубине Меня коснулась ты. Ужели напрягалась вновь, Чтоб в этот мир войти? Иль знак дает твоя любовь Мне об ином пути? Не знаю… Комната глуха, День груб и шумно дик… И все спадет, как шелуха, В какой-то вечный миг… В ДОЖДЬ
Низкие быстрые тучи Над перезябшими избами, С черной соломы колючими В лужу ударило брызгами. Морщится лужа, и слякоть Густо ползет во все стороны… Что же нам злиться и плакать — Жили, любили, а все равно Сгинем; и будет с издевкой дергаться дикими взмахами из-за плетня на веревке мокрая чья-то рубаха… «Вышгород». 1999. № 6 СЕВЕРИК
За болотиной бор — На бугре бугор. В нем (кто бывал?) Ель да увал. Ушастою рысью По чаще прысни, Векшею цепкой С ветки на ветку, По камню — Мышью — На самый кряж. Всех выше Горюч и сед. Над ним — сосна Тысячу лет. Соколий лёт — Сто верст размёт С кряжа. На ветер Синий, В озерью пряжу, В речную петель На бурой глине. Встал от морей Широковей. Галочьей рябью, Чешуйной зябью. Сверкнул и дунул Над миром Божьим. Что струны. Напружил вожжи. В лохмотьях туч Разжал ладони, — С круч Под обрывы Помчались кони Косматогривы, Сереброзубы Подковами — В озерью звень, Взбуровили Осенний день. Эй, гей, — я жалобы деревень, Где мужики сидят, что грузди. ТРОПОЧКА
Проследилась, перевилась. Звездной пылью пропылилась На земной коробочке Человечьей тропочки. Все мы бродим и не знаем, Что тропинки проминаем, Чья в росе слезиночка У моей тропиночки. Миленький, а ты не ведал, Что пройдешь со мною следом По моей тропиночке, У моей слезиночки. «Как на снежном на юру…»
Как на снежном на юру. На железном на ветру Встала вьюга на хвосты. Смяла черные кусты, Перекрутами дымится. Кто-то в поле мчится, мчится. Через ветер, через ночь. Колокольчику невмочь: Захлебнулся, закружился, Оторвался, покатился По опушке на сумёт, Там и сгинет, пропадет. Сразу станет тишина, Глянет байная весна, Зацветает сон-трава. И в лазоревом тумане На далеком океане Поднимаются со дна Золотые острова. «Вышгород». 1999. № 6 «Вдоль по гребню катится телега…»
Вдоль по гребню катится телега. Пыль струится из-под колеса, И уходят с вольного разбега Вниз поля, овраги да леса. И плывут широкие просторы. Льется в них упругих зноев ток; Льнет ко мне, тихонько с ветром споря, С легких плеч струящийся платок. Милый друг, ведь счастье вот такое: Чуть грустя, любить издалека. Долгий день в торжественном покое К вечеру готовит облака. ОБОРОТЬ
По-над пашеньем на взгорье — не седые собирались ведуны, — замолились моховые валуны золотому вечеру над морем. Изначальные открылись времена, на пол-неба теремятся терема, а над морем хмелевые вздроги; заветрели на просторе корабли, за — червонили седые короли на высоком теремном пороге. Расстилаются багряные ковры, закликаются пресветлые пиры. И — не месяцы метнули якоря над крыльцом в косые черепи — цы — поднимаются, парчою серебрясь, королевичи в жем — чужные светлицы. * * * Море ль, горы ль, небо ль, колебля, заворачивают рули, ползут, лезут, тяжелые корабли. — Горючими смолами протравлено мясо, — Стучит железо. Ржут кони. Громы гремучие, молоньями опоясаны, ладьи гонят, волны треплют. — Скрип, скреп, Хлип в хлябь влип. — Эй, не ослабь — на перехват в закат, в закат… * * * Разгораются стожары — многозвонные пиры, гремлют кованные чары и роняют янтари. И по бархату струится светловейное вино; свищут огненные птицы в самоцветное окно, ветви яростно качают взад-вперед, взад-вперед… расплетают, заплетают ворожейный хоровод. Зазвенели колокольцем зорь венки. Зорь венки вьются в кольца, кольца — в кольца, колоколятся вьюнки. Кто уловит, кто поймает переливную кайму? — Жаро-птицы только знают, да не скажут никому. Знают только жаро-птицы, никому не говоря, ждут, когда испепелится раскаленная заря. А царевне спится. Снится — золотою вереницей тонут в море якоря. * * * За болотиной над бором злой единой тур пропорот. Развалились черева, забагрили дерева. Сукровятся кровотеки, помутнело турье око. За горою сгинул рыжий, слюнным медом раны лижет. И в закате али жухнут, на болоте кочки пухнут, на трясине зобит выпь, шею старый сыч топорщит — и под мохом долгой корчей прокатилась перегибь. Разбугрилась. В корень трухлый выворачивает пень. Пылью вызернилась тень. Расскочилась… Из-под елки заморгали в чаще колкой крысорылые старухи. Серым дымом просквозили; мимо, мимо зарябили. Друг за другом шмыгом, шмыгом; перепрыгом; кругом, кругом. В чаще пряжу заметали, цепят, вяжут, где попало… Пухнет серая кудель, — потянулась к ели ель. Засигали в тине мыши, скачут выше, выше, выше; цепят в нити когти-ногти; вертлюгами ходят локти, нить за нитью гонят, гонят; мотылятся веретена, пляшут сонные ужи, за — плетаются гужи, ткутся пыльные мережи; нет ни ели, ни березы, нет ни лесу, ни полян… Стал туман… Стал туман… Все опутал белый лен… Ткется, вьется, льется сон. Серебрится дальний звон. Не мигая, светит пень. Шевелиться лень. * * * У царевны жемчуга помутились с позолотой, кажут месяцы рога, квачут жабы на болоте. Ярой медью в молоке вьются бешеные змеи, изумруды вдалеке на корягах заревеют, и кивают и цветут неразгаданные травы… Гремлют чары. Вперекрут льются хмёльные отравы. Бархат, бархат, яркий, рдяный, мучит очи. Спится. Снится — кто-то пьяный, темный, хрип- лый ловит огненную птицу, навалился и хохочет… щиплет… Стали каркать, каркать птицы, завертелись огневицей, мечут пламя. Это — знамя в алой сече рвут и вдоль и поперек. Чьи-то наковальни-плечи разломили потолок… Помоги: в жестоком споре грозен враг. На столе тупой кулак скатерть порет. Тускнет золото. В угаре стервенеют чьи-то хари; в сапе, храпе корчат лапы… Захлестнуло свалом драку-ребролом, мчатся тени-раскоряки кувырком. Лбом — в лоб (костедроб). Хруп, хряст (зуб в хрящ) Месят в черной лихорадке кулаки, чешут чертову присядку го- паки. — От звериного оскала не уйдешь. — Отсверкало жало вкось… нож — в кровь… стены — в крик… тени прыг врозь… В уголках дробно крестятся: не вставать молодому месяцу с го- лубых ковров… * * * Ой, моя родина, звень — серебрень… Золоторогий упал олень. В черные своры сбились псы, рог завитой теребят овсы. Бороду выбрал туман из озер, фыркнул конь. Догорел костер. «Новь». VIII. Таллин. 1935 «Дни и ночи — только ожиданье…»
Дни и ночи — только ожиданье, Знаменья и раны, но нельзя Опустить тоскующие длани, Позабыть, не видеть, как скользят, Стеклами сверкая на закате. Черные, глухие поезда… Может быть, давным-давно когда-то Кто-то также понял: навсегда. И не мог земную, злую жажду Утолить и превозмочь. Горе всем, кто в ясный день однажды Навсегда почувствовал ночь. «Меч». 11.X. 1936 ПСКОВ
С высоких круч забытые века Глядятся разоренными кремлями В ручной разлив, и, башенными снами Утомлена, задумалась река. На ясный запад жаркие кресты Возносят светлые, как облака, соборы; И щурится в садах вечерний город, Благовестит заречный монастырь. О, свете тихий, юность отцвела, И зреют дни, чтобы прейти… Не так ли Спадают в воду розовые капли С задумчивого, легкого весла. «Современные записки». 1936. Т. 61 ПОСАДСКАЯ
Ввечеру над улицей Ухают гармоники; Слушают и щурятся У заборов домики, Монастырски маковки, Облака баранками, — Где-то парень-лакомка Пристает к белянке: — Не намолишь младости Бабьими вечернями. Только ведь и радости С милым за сиренями. Ты, как сымет зоренька Алу опоясочку, Выходи со дворика За калитку, ясочка. — Закудрил кадрилями, Пышет черным полымем: Как взмахнула крыльями — Потеряла голову. — Эх, вы, гуси-лебеди, Жулики посадские. Петь бы вам обедни Голосами сладкими. Сны мои дремучие — Вовсе нету просыпу, — Закружусь, замучаюсь. Нагуляюсь досыта. — Не гудит гармоника, Не трещат кузнечики: В сумраке тихонько Скрипнуло крылечко… Вот уж по задворкам Петухи скликаются, Журавли с ведерками По воду склоняются, И собрался к ранней В звоны бить Афонюшка, Охнула в тумане, Разлилась гармонюшка. «Вышгород». 1999. № 6 ГОРОДИЩЕ
Валуны сидят по косогорам, Облака задумались в озерах. А под вольной кручей новый стан Ставит племя шумное славян. Топоры стучат в дыму смолистом, Стали срубы, и блестят мониста. Сомневалась на болоте чудь: — «Не пропасть бы с ними как-нибудь». От морской волны и лютой бури Уходил в озера как-то Рюрик. Плыл и видит: вот он — новый град. Мужики веселые сидят И такие здесь творят кудесни, — Что ни день — сказание и песни. «Стой, варяги». Вылезли. И вот, Сам вступает с ними в хоровод. И с тех пор прошли уж сотни лет, А пестрее хоровода нет, Песни звонче. Радости хмельней. Чем у нас меж сосен и камней. «Девушка иль женщина, на голос…»
Девушка иль женщина, на голос Отзовись — святою девой будешь. Круто взмыл над головою молот, Покачнулись каменные судьбы. И трава в недвижьи шевелится, Потянули вяжущие ветры; Это значит — время мне молиться, Это значит — кто-то ищет жертвы. Может быть, сейчас еще не сгину — Отгрызусь, кусачая собака. Хочется, чтоб так вот, без причины Кто-нибудь, хоть издали, заплакал. «Ныне веселые волны вздымают зеленые кровли…»
Ныне веселые волны вздымают зеленые кровли, И, задыхаясь в чахотке, ломится желтое небо. В пляске, подобной недвижью, и в шуме, подобном безмолвью. Явлена та темнота, из которой неведомый невод Души вознес к бытию в этом мире. Не так же ли разве В ветре мертвеющих слов, мгновение вечностью мнящих, Буйно мятутся народы, родятся и падают царства, — Всюду клокочущий взлет, в скольженье и срыв преходящий. Плеск торжествующих толп, и грохот внезапных боев. Но чем бурнее событья кипят и друг друга торопят, Чем оглушительней спор — тем громче молчанье Твое И неподвижнее Лик, отраженный в последнем потоке. «Вышгород». 1994. № 3 «Мой смертный час, далек ли он?..»
Мой смертный час, далек ли он? Увянет плоть в томленьи будней. И я тогда, как некий сон, Восстану, трепетный и лунный. О, жизнь, — многоветвистый корень, Земной комок переплела И россыпями звездных зерен Над прахом тающим взошла, И растерялась в древнем небе, И нет конца, и счета нет, И это тело — только стебель. Взметающий небесный цвет… Пусть папоротники цветут, Там, на ненайденной планете, И дни широкие текут, Как на земле тысячелетья, И пусть в мирах, скользя, как дым, Иные чудеса предстанут, — Но сердце дерзкое не им Кричит через века — «Осанна!» Не к ним, не к ним взывает плоть, Дыбясь тельцом, творити любы Хотя б над бездной, чтобы в тло Страстями рассечены губы Изжечь… Эй, Господи, возьми, Исторгнись из моих составов И растопи миры и дни В вихрепылающие сплавы, Чтоб ангел распластал крыло И Славой Слово зазвучало. И все концы и все начала В себе единое нашло. «Вышгород». 1994. № 3 «Мои боги, боженьки, — веселые животики!..»
Мои боги, боженьки, — веселые животики! Боженьки дремотливые, светлые, Пропою вам новые молитвы я Новым ладом; Умолю вас, дорогие, обрядом. Мои старые — осмеянные, Мои слабые — поруганные, Словно в зареве любовь моя испуганная Шепчет дело мне недеянное… Повалю, свалю костер — Трескун: Огневик- язык востер, Жгуч, лизун. Кину кровь-любовь свою, Брошу вас. Яр-пожаром обовью, Стану в пляс. Мутен волок, черный хвост. Завивай, заплетай! Из иголок четкий мост, Знаю, знаю, замигай. Запылай, мой красный час! Ну, смелее разом враз. Дрожат ноги. Ну, кляните же, кляните, боги!.. Боги!.. В черном теле брызжет кровь. Расцветает алый цвет; Схорони свою любовь, Размечи последний след. Драной космой шерсть легла, Давит, жжет. Огнежалая игла Погребальный саван ткет. Чаще тки, Ярче жги. Выше взвей, Расстелись… Помоги, помоги! Слишком много черных лап, Лапти черные сплелись… Чур меня, не тронь, не смей — Я не раб тебе… не раб… «Все примирит прощающий Господь…»
Все примирит прощающий Господь — Пусть мучит суета и злобою и страхом, Пусть гений наш и труд — слепое торжество Поверженных и вновь воздвигнутых из праха. Когда, взрывая плоть и разрушая твердь, Всегда смущающий наш будний просып, Он — черный водопад — поднимет нас и бросит В неистовый полет — торжественную смерть. — Преобразится в ней — до малого листа, Которого, живя, не замечали. Весь этот мир, где терпкою печалью Нас хрупкая томила красота. «Вышгород». 1994. № 3 Раиса СПИНАДЕЛЬ*
«Торжественно, в сонета строгой раме…»
Торжественно, в сонета строгой раме Проходит жизнь. И я, созрев, пойму, Что озорство и злоба ни к чему, И что наш путь мы выбрали не сами. И буду жить с открытыми глазами И мир таким, каков он есть, приму Я с мудростью, присущею ему, И строгими, простыми чудесами. Не осквернив ненужностью метанья Осенние, прозревшие желанья, Не распылившись в суете сует, К неповторимой радости погоста Я принесу торжественно и просто Нетронутым классический сонет. «Своими путями». 1926. № 12–13 «С ухаба скачет на ухаб…»
С ухаба скачет на ухаб Почти разбитая телега. В пути растерян жалкий скарб, В ушах свистит от бега. То кочка, то ухаб, то пень — Дороженька лесная! Пойми — догнать вчерашний день Ведь в завтрашнем должна я. Скорей, скорей, еще разок. Вот поворот, еще усилье, Пускай не выдержит возок — За поворотом будут крылья! Леса! И нет пути вперед… Не надо. Подведем итоги. Ведь это двадцать пятый год, Как сбилась я с дороги. Ты слышишь, как шумят леса? Эх, пропадай моя телега. Вы все четыре колеса! Так головой о ствол с разбега… И сквозь последний шум езды Слова слышны ответа: Не ищут днем с огнем звезды, Что светит в час рассвета. «Годы». 1926. № 4 ВОДА И ТРАВЫ
Вода, листва и небо. Заката розовые на воде улыбки. Мир, ждущий ночи. Таким он утром не был. Голубоватым и настороженно зыбким. Мир притаился. В молчаньи ждет пугливом, Пока дневная упадет завеса. И струйкой звезды, между камней залива, Блеснут над синим отраженьем леса. 26. VII.1927 «О, как презренно безобразны…»
О, как презренно безобразны Нам сделки с собственной душой. Слова и мысли можно разно Переплетать между собой. Но чувства ложь — или ошибка? И прессом сдавлена тоски. Себе самой солгав улыбкой, Не напишу я ни строки. Обрывки рифм и клочья метров — Поэтов звонкий кислород — Порывом ритменного ветра И спазмою зажатый рот. О, не изжить с собою спор мне. Словесную бросаю кладь… Бессильным совершенством формы Небывшим бывшему под стать. «Вот, принесла, положила…»
— Вот, принесла, положила — Смотри сам. Фундамент, скрепы, стропила — Будущий храм. Посмотрел. Усмехнулся. — Что ж? — Неверен расчет. — Значит, насмарку весь чертеж Теперь пойдет? — Нет. Посмотрим. Погоди. Кое-что спасем. Из остатка с тобой создадим Не храм, а дом. Погляди, оконная рама У тебя какая… — Думаешь, годна не для храма, Для сарая? — Не сердись, опрокинешь тушь. Садись, считай. — Оставь, дома все — чушь. Все дома — сарай. Вместо колоколов под тучей — Кабинет и спальню? Оставим черченье лучше. Закрой готовальню. «Кто-то ненужный, чужой и немилый…»
Кто-то ненужный, чужой и немилый Неотразимою, грубою силой Мой оборвал календарь. И на листочке — десятое марта. Врет она все, календарная карта. Нынче, я знаю, — январь. Разве весеннею, ждущею ночью Мы выбираем пути покороче, Разве идем напрямик? Каждой весною нам вновь — у порога Каждой весною другого чертога — Песенный чудится лик. Вслушайся только, как гулко и четко Эхо моею проходит походкой — Этак не ходят весной. В марте неясны и влажны все шумы, В марте шаги, как весенние думы, Стелятся мягкой волной… Ясно и четко все выверил разум. Не оглянусь на былое ни разу. Не погляжу я вперед. Незачем рвать календарь понапрасну, И без него несомненно и ясно — Март никогда не придет. НОВОГОДНЕЕ
В окно кафе, где каждым жестом танца — Прямой совет. Вдруг заговорщиком, строками стансов, Стучит рассвет. Я слушаю, пока еще немая, Знакомый стук. И потихоньку руки вынимаю Из чьих-то рук. За парой быстро исчезает пара Из-за столов. И свет, и стих вдруг эхом тротуаров На стук шагов. Сам, ежедневным чудом дня и речи Встречая Год, Рассвет мне тихо обнял плечи И станом вьет. «Вслед за разгулом, в дни банкротства…»
Вслед за разгулом, в дни банкротства. Весной, за мелочь, с молотка Пошли и знанье, и тоска, И цель, и ум, и благородство. А после летнего похмелья Мне осень протрезвила ум. И новой кладью полон трюм И отплываю к новой цели. Но не в эфир плыву, как в марте, И не фрегат, а пароход По расписанию идет В порт, предназначенный по карте. Мне больше сердца компас нужен. Как механизм рассчитан путь: Я знаю, что замерзнет ртуть Термометров в полярной стуже. В пути от Рака к Козерогу Заранье в судовой журнал Занесен мною каждый шквал, Могущий пересечь дорогу. Приду. И в гавани — продажа. Сто на сто будут барыши. Покрою там с лихвой души Послеразгульную пропажу. «Был день. Был дом. И были крепки стены…»
Был день. Был дом. И были крепки стены. Был свет окна. Была жизнь дня — мой дом — без перемены И в ней — одна. Вдруг ночь, налетчиком, срывая рамы. Вломилась в дом. За раной дому наносила рану, Шла напролом. Миллионом рук — и мусором развалин Постройка дня — Враз — взмах! и в человечью цепь вковали Звеном меня. И с каждым, цепью, четко — в ногу, И все — родня! Покуда свет швырнет назад, к порогу У двери дня. А день, на грохот цепи, на удары — Стеклом окна. Жизнь снова — дом, зажатый в тротуары, И в нем — одна. «Всею жизнью не измерить, не понять…»
