«Разлуки срок уже к концу подходит…»
Разлуки срок уже к концу подходит, А чем успел я сердце умудрить? Мечтой упрямою о счастьи и свободе, С чем все труднее и труднее жить. И ты вернешься: в комнате укромной Укрыться от невзгод и от людей. Но я открою двери в мир огромный — Смотри, как много у меня друзей. Смотри, как много близких и далеких, А ближе тот, с кем жить всего трудней… Мы все проходим трудности уроки, Чтоб стало после слаще и вольней. Среди осколков счастья — кто сумеет Узнать то слово, что ты ждешь в ответ? Кто всех вернее сердце разумеет? Иль у кого — совсем и сердца нет?.. «На Западе» «Не торопись, еще немного…»
Подожди немного, отдохнешь и ты. Лермонтов Не торопись, еще немного — И все пройдет само собой. Стихает дождь, ползет дорога, И пахнет дальнею грозой. Слова слились, и помертвела Мечта от творческой тоски. Тоска наполнить не сумела Причуды пишущей руки. Рука ни в чем не виновата, И потому себя не жаль. И вот она лежит, разжата, И отпускает сердце в даль. Но сердце мудрости послушно, Боится скуку нарушать. И ты зеваешь равнодушно И рад, что нечего решать. 1937 «Открыть окно, и захлебнуться…»
Открыть окно, и захлебнуться От непосильной простоты. Не лучше ли в себя вернуться: Туда, где так обжился ты? Судьба, судьба! оставь угрозы, Напрасно сердца не страши. И спор меж музыкой и прозой Ты лучше сразу разреши. Еще безмолвная минута — И больше вынести нельзя Посягновения уюта На совершенства бытия. 1937 «Евреи в культуре русского зарубежья». Т. V «Сегодня утром я проснулся…»
Сегодня утром я проснулся И вдруг увидел, что весна. И так невольно улыбнулся Навстречу возгласам окна. …………………………… И разве может кто ответить На это языком людским? Нет ничего страшней на свете Проснуться радостным таким. 1937 «Евреи в культуре русского зарубежья». Т. V «Как часто счастье оставляет…»
Как часто счастье оставляет Лишь мертвый снимок нам в залог. Там миг один впечатлевает, Что излучаем долгий срок. И вот склонимся с мыслью тайной Уроки счастия вернуть… — Той фотографии случайной Теперь лишь разбираю суть. «От бедности сердечной принимаем…»
От бедности сердечной принимаем Мы за любовь лишь скуку на губах. От беспредметной ревности не знаем Мы жалости — и заглушаем страх. Она не скрыла только восклицанья — И вот уже тебе злорадство льстит. Как блеклый занавес, воспоминанье Над бессердечною игрою шелестит… Не говори, что сможешь переправить. Смотри: окно синеет в пустоту. Как страшно — так беспомощно лукавить… О, пощади последнюю мечту! «Как хорошо бывает знать…»
Алле Головиной
Как хорошо бывает знать. Что нам дано воображенье, Чтоб целый мир в себе рождать — Самим себе на удивленье. И в этот мир входить, как в лес. Где все как в сказке неизвестно, Где столько всяческих чудес. Что с непривычки прямо тесно. И в этой страшной тесноте — Все слаще — встреча вслед за встречей. Все, все земное… Но не те — Земли наскучившие речи. ………………………………… А после — снова пустота. (Где больше: в сердце или в мире?) И словно сразу прожита Жизнь целая — вот тут в квартире. 13 апреля 38 «Евреи в культуре русского зарубежья». Т. V ПОЭТУ
Все те же мы. Нам целый мир чужбина, Отечество нам — Царское Село. Пушкин Проходит молодость бесследно — И нитка крови на платке, И облик сумрачный и бледный, И грош последний в кошельке. А критик хлестко подсчитает Все обольщения и ложь: Все то, чем горе нас прельщает. Чем ты на рыцаря похож. И все?.. Почти ценою жизни — Нет, не бессмертье и не рай. А то, что целый мир отчизна: Закрой глаза и выбирай. Ах, все просторы мировые — Не царскосельский стройный мир! Тебя земные всеблагие На роковой не звали пир. Ноябрь 1938 г. (28-го в Ските) «Страшна любовь, когда надежды нет…»
Страшна любовь, когда надежды нет, А все яснее в глубине ночей, Что ничего не стоит целый свет В сравненьи с грустью дорогих очей. Еще страшней свободы пустота, Когда остыл губительный недуг, И не ревнует больше лучший друг, И больше не волнует красота. «Евреи в культуре русского зарубежья». Т. V СЛЕЗА
Алисе З.
Одна тяжелая слеза На черную тетрадь упала, И ты, раскрыв свои глаза. Слезу мою поцеловала. Моей беспомощной мечты В ней жизнь мгновенно отразилась. И страшно верить мне, что ты Слезою этой отравилась. СУМЕРКИ
Алисе З.
Вещи к сумеркам ты уложила И, в усталости и тишине, Об отъезде словно позабыла. Словно стала близкою вдвойне. Будет в поезде темно и тесно. Но зачем об этом вспоминать? Может быть, еще не все известно, И всерьез теперь и начинать… Мы еще успеем волноваться, Тяжесть в сердце сразу забывать, — Даже пред тобою забываться И как в детстве ссоры затевать. Сгоряча ты, может быть, откроешь Тот источник горести своей, Что закружит как живой водою Нас с тобою до скончанья дней. Право, радости не больше было, Чем из зеркала улыбок — тех, Что в усталости ты скрыть забыла, Позабывши, кажется, про всех. НА ОКРАИНЕ
Сегодня небо близкое, Как на краю земли. Вон двое с гимназисткою Мечтательно прошли. Моя задача трудная: Тебя не вспоминать. На улицу безлюдную Я вышел погулять. Погода ли удачная? Но все — как на подбор: И поэтичность дачная, И тихий разговор. И резкость театральная: Тут свет — там сразу тьма. И все — первоначальное. Ну хоть сойди с ума. Девичьи плечи — узкие. — Ах, первая любовь!.. А липы, словно русские, Уже волнуют кровь. 4 апреля 40 Нина МЯКОТИНА*
«Когда хрустит дорога под ногами…»
Когда хрустит дорога под ногами, Белеет небо в вышине, Вся даль укрыта синими снегами И с сосен хлопьями свисает снег, Деревья подымают к небу ветки, — Не говорить, не думать ни о чем, Стоять одной, вдыхая воздух редкий, Над замороженным ручьем. Пройдут года, и осени, и зимы, Исчезнут в пустоту века, Умрет земля, любовь к тебе, любимый, Как в первый раз, послушна и ярка. 1929–1932 «Мои глаза тебе подарят мир…»
Мои глаза тебе подарят мир, Зеленые, деревьев зеленее. Сегодня снится нам обоим ширь Лазури и зеленая аллея. Нас делят длинные, зеленые поля, Мы вспоминаем друг о друге на закате, Когда нам некого увидеть и обнять И сердце бьется, беспричинно плача. Умолкнул мир. И умирает вечер. Моя рука не ждет другой руки. В деревнях замелькали огоньки, Вдали звучит невнятная мне речь. 1932 «Меня уводят за собой…»
Меня уводят за собой Идущие сквозь город тучи В леса, где сцепленные сучья И где земля покрыта хвоей, Где пахнет мокрою листвой И осени печальным тленом, Где спутались дубы и клены, Ко мне склонившись головой. И серый свет осенних дней Окрасил землю нежной тенью И освещает в отдаленьи Дорогу тонких тополей. «Скит». IV. 1937 «На далеких отрогах гор…»
На далеких отрогах гор Отражается в солнце снег. По долинам, по полю лег И с отлогих сползает гор. Завтра утро опять зажжет Вдоль дороги верхушки дерев, И распушит косматый мех Облаков, бегущих вразброд. И синей, впереди синей Каждый день, что за днем растет, И когда настанет черед — Все проснется сквозь зелень ветвей. «Скит». IV. 1937 «Приходила утром радость…»
Приходила утром радость Вместе с солнцем через окна, И дрожала, и смеялась. Преломляясь через стекла, Рассыпаясь по обоям. Разбегаясь вдоль по полу Разноцветною резьбою, Зайчиков толпой веселой. А потом углом загнутым Исчезали солнца сети. Уходили — и в минуту Радость таяла на свете. 1937 г., март RILKE
Он по камням спускался меж кустов. Хватаясь за цепляющие ветви, Неверною ногой ища опоры На выступе обломанном скалы. Путь труден был и долог, но отраден. И сердце утомленное стучало, И пальцы рук дрожали, и колени, Когда предстал он пред Царя Теней. Всю скуку долгой одинокой ночи, Весь мир любви и нежности любовной Он перелил в трепещущие струны И песней возвратить молил жену. Когда ж утихли струны и когда Он услыхал спокойные движенья И тихое дыханье за собою Той, для кого он в этот мир пришел, — Он двинулся назад, согнув колени, И снова путь томил его усталость, И плечи опускались, — не под силу Ему казался медленный восход. А та, что сзади шла спокойным шагом, Вдруг стала и чужда, и безразлична — Ее душа уже не ощущала Ни трудности пути, ни счастья встречи. Он проклинал тяжелую дорогу, Шагая, спотыкаясь меж кустов. И полное тоски недоуменье Им овладело и стеснило грудь. Он захотел в последний раз увидеть То, что он в этом мире оставлял, И, опершись рукою о колено, Усталым поворотом головы Он повернулся вспять, но там в ветвях Стояло что-то белое, чужое, Не человек и даже не душа, Спокойное, неведомое людям, Невиданное ими до сих пор… 1937 г., май Ирина МИХАЙЛОВСКАЯ*
АПРЕЛЬ
Весенней кисти акварель, — Сквозистый, бледно-васильковый, Опять по-старому, но новый, Идет по воздуху апрель. Капель и птичьи голоса На разных нотах переклички, И кокон почек, по привычке, Раскрыл зеленые глаза. Опять апрель под облаками! Звенит и снова замирает, — Лады весны перебирает Апрель воздушными руками. Лицом к лицу поставив цель — Поднять на нови зеленя, Спеша, волнуясь и звеня, Идет по воздуху апрель! «Скит». IV. 1937 РАДУГА
Весною снится наяву, И сон набрасывает зыбкий Воздушный мост на синеву; Узор ложится на канву, И правдой кажутся ошибки… Тогда отчетливее трель Вверху, над гнездами, над крышей, И говорливая капель. Какую выдумал апрель, То звонко падает, то тише. Пускай рассчитаны года, Отмерен воздух для дыханья, И пусть исчезнут навсегда, Как сон, ведущий в «никуда», Капель и птичье щебетанье. Но эхо кроется в кустах, И у корней — живая влага; А синь — как озеро чиста, И в синеве — дуга моста, Как лента радужного флага! «Скит». IV. 1937 «Часов не ведает счастливый…»
Часов не ведает счастливый, Счастливые грозы не ждут… Предвестник бурь нетерпеливый — Метался ветер там и тут. По сторонам — стога и жниво. Вдали — темнело, рокоча. В молчаньи шли, — неторопливо, — И пело счастье у плеча. А помнишь ли, какою странной Была, в скрещении дорог, Печаль мадонны деревянной С венком увянувшим у ног? Над нами не было тревоги, — Менялась в золото латунь, — И вот ударил в пыль дороги Слезой набухшею июнь… «Сок солнечный струится долу…»
Сок солнечный струится долу, А долу — холод — счастье спит. Белесоватый, млечно-голый Хранит безмолвие зенит. Напрасно златорунным кладом Пленится сердце — счастья нет. Вот — тень уродливая рядом, Лучам шагающая вслед. Беспечно розовою пеной Зарделась облачная рябь. Свод солнечный чреват изменой, Скрывая марево и хлябь. Беспечность… Вот она, над нами!.. Завет евангельский храня, Как голубь спит, — своими снами Благословив дыханье дня. Я слушаю тебя, июнь, Твой голос в зелени каштана. Который? — Кажется, не юн… Июня огненная рана! Медвяным ветром у окна… Вниманье ветра мимолетно. Колышет синие полотна Немого свода глубина. Сквозь сеть трепещущих листов Упали палевые блики. На лицемерный мир двуликий — Июня шелковый покров! Темнеет синь над головой… …Какая тяжесть равнодушья! Какое собрано удушье В июньский воздух грозовой! ОБЛАКА
В ароматическом пуху Сгорает лето. Наверху — Сквозная синяя завеса, И клубы снежной белизны В задумчивость погружены, Прислушиваясь к песне леса. Летучий облачный дымок, Как призрак легок и далек. От снежной оторвавшись стаи. Спешит догнать ее. Высокое избрав жилье, И — незаметно тает. Все только призраки, все миф… А солнце льет мифическое злато, Поверить призракам уговорив, — Земной бескрылости крылатой. Июнь 1938 Мария ТОЛСТАЯ**
ПРОЛОГ
На небе прозрачными руками, Сны со звездами перемешав, Ночь идет, окутанная снами, Слушать рост и тайный шорох трав. Слушать ветер зыбкий и тревожный. Плеск и бормотанье зябких вод: — Здесь не мешкай, путник осторожный… И в ответ им полночь где-то бьет. Тусклый месяц изогнулся рогом, Сумрак полон топота копыт. Тень за тенью по пустым дорогам, Распластавшись в воздухе, летит. Сумрак полон вещих волхвований, Вздохов, содроганий роковых. Конских грив, безумных нареканий И последних судорог земных… Тянет тлением от каждого оврага. Пахнет адом каждый Божий сад. И врага не знает — скользкой шпагой В этот час заколотый солдат. Лорелеи косы распускают, Голос бездны сладок и высок. И над кладом медленно сияют Черный Рейн и золотой песок. А над дальним Брокеном смятенье, Пир горой, и в пламени гора, За которой пляшут в исступленьи В древних рощах гномы до утра. И над всеми — с мертвыми глазами Серый призрак, гибель на скале. …Сеет ночь усталыми руками Правды и неправды на земле… «Журчанье первых пчел…»
Журчанье первых пчел И цвет акаций белый, И беглый из ветвей Сквозной горячий свет… Но улица мертвей, Чем улей опустелый, Чем тот, кто не пришел, Кого на свете нет. Такая духота И тишина такая, Что больше нечем жить И невозможно лгать. Дневная суета Обычно городская Все ж легче, может быть, Чем эта тишь да гладь. Чем этот тусклый серп И узкого костела Постылый силуэт Над каменной тщетой, Чем тени этих верб, Худых и полуголых, Скользящих в сумрак лет Сквозь хриплый голос твой. Как долго ты тогда Ждала и все гадала. Придет иль не придет, Волнуясь и смеясь. Как долго шли года, Как страшно ты устала… Потом, в какой-то год, В какой-то грустный час… И вот навек одна На темном перекрестке — Что вспомнить можешь ты Из горестей твоих? Все ночь, как ночь: без сна, И грязные подмостки, И грозные мосты, И рокот мостовых… Уже давно замолк Трамваев шум протяжный. Не думай о судьбе. Все спят спокойным сном. Их сны не о тебе, Печальной и продажной, И заперт на замок Уже последний дом. Тебя нельзя любить. Ты смотришь слишком смело. Ну, что ж, он не пришел, Его на свете нет. Тебя нельзя забыть, Как цвет акаций белый, Как пенье первых пчел, Как беглый вешний свет… «Мокрый город затихнет, растают дома в отдаленьи…»
Мокрый город затихнет, растают дома в отдаленьи, Поплывут светляки и зеленые звезды в листве, Закачаются ветки, смешаются с травами тени И, как черные зайцы, шурша побегут по земле. Воздух после дождя, облака одичалой сирени, Лес шумящий впотьмах и внезапный малиновый свет. И на розовой клумбе, обнявши худые колени, Дремлет маленький леший, чуть-чуть потемневший от лет. «Меч». 30.1.1938 «Ранним утром в дальнюю дорогу…»
Ранним утром в дальнюю дорогу Вышли тополя из темноты. Просыпаясь, птицы бьют тревогу, Поднимают головы цветы И глядят блестящими глазами, Широко раскрытыми глядят, Как стволы с воздетыми руками Друг за другом в воздухе скользят, — Как идут немые пилигримы, Покидая темный этот сад, Мимо сонного тумана, мимо, И в разорванных плащах до пят… И над ними облака в смятеньи Расступаются перед зарей: В сад иной высокие ступени Открывает ангел часовой. «Меч». 30.1.1938 «Остывает земля, изнуренная светом и зноем…»
Остывает земля, изнуренная светом и зноем, Гаснет желтая пыль, и дома закрывают глаза. Так усталый священник качается пред аналоем, Так склоняется он, заслоняя собой образа. Так дрожат в полутьме восковые тяжелые свечи, Догорая, — так тяжкое горе смыкает уста… И тяжелые черные тени ложатся на плечи, И, как церковь, безмолвна душа, и, как церковь, пуста. Разве где-то в притворе, совсем в темноте на коленях Лишь глухую старуху увидишь на вечном посту Или нищего, что, томясь на просторных ступенях, Заскорузлую руку напрасно простер в пустоту. «Меч». 1.V.1938 «Цветет каштан. И розовые свечи…»
Цветет каштан. И розовые свечи, Томясь в вечернем воздухе, горят. Слепые лепестки мне падают на плечи И, кажется, со мною говорят. Мелькают ласточки над синею водою, В вечернем небе меркнет тихий свет. Мы в сумерки идем (вдвоем с судьбою) И с нами розовый каштанов цвет. Ирина БЕМ*
ОРФЕЙ[114]
I
Орфей
ОРФЕЙ
В те дни, когда божественный Орфей Дерзнул спуститься в царство Персефоны, Он, гласом струн и пеньем вдохновленный, Смутил сердца безжалостных теней. Она пришла легчайшею стопой, С земной любовью трогательно схожа… О, если б в оны дни мы жили тоже, Поверь, и я б спустилась за тобой. 1939 «Жить всерьез, и каждой новой роли…»
Жить всерьез, и каждой новой роли Отдавать весь пыл, всю скорбь души; Забывать и как бы с первой болью Видеть, что на смену своеволью Своеволье горшее спешит. Забывать и полной мерой мерить, Ставить все на нечет или чет, И, года считая суеверно, Знать, что даже дней высокомерность Ничему не сможет научить. 1937 «О, если б знать, о, если бы предвидеть…»
О, если б знать, о, если бы предвидеть, О, если б время повернуть назад! Душа не слышит гласа Немезиды И, обреченная, не может знать. Ты мудростью мудра прошедшей только, Душа моя, и ныне знаешь ты, Что надо было просто, как ребенку. Сказать нельзя, и руку отвести. Непоправимое, как слово… Вот все расходятся и свечи тушат. Мой дом готов. Но как он страшен, новый, Когда твой светлый дом уже разрушен. 1938 «Каждый день приносит новые тревоги…»
Каждый день приносит новые тревоги, Каждый час горит бессмертная душа. Все еще, волнуясь и спеша. Ты стоишь у ночи на пороге. Тело, как усталый раб, подъемлет бремя, И в бессильи плачет, как дитя, навзрыд; Но душа не внемлет, а горит, Краткой жизни сокращая бремя. 1939 II
Ныне
АНДРОМАХА I
Κορυθαίολος[115], Гектор, ты бился и умер героем… Андромаха, жена твоя бедная, ткала и пела, А потом увидала со стен многоветренной Трои, Как влачил победитель когда-то прекрасное тело. А потом она видела: сын твой, надежда и гордость, Тот, что матери в старости будет опорою верной, Тот, что Гектора будет отважней, когда победители вторглись, Был со стен многоветренной Трои безжалостно свергнут. А потом она видела, но уже тупо, без страха, Как высокий приамовский дом разорили дотла. Андромаха, сестра моя бедная, белых локтей Андромаха, Как могла пережить ты все это и — пережила? «О, если б сон, о, если б сон без снов…»
О, если б сон, о, если б сон без снов! Забыть, забыть об этих днях и бедах… О, если б друг, но другу не поведать, Не передать тоски сквозь косность слов. О, если б смерть, но страшный прах; О, если б тот, кто говорит, что любит, О, если б он! Но между нами люди, Слов непрощенных боль и будущего страх. Грядущий день — лишь повесть новых бед, И утро — лишь исход для новых теней. О, если б ночь и сон без пробужденья, О, если б ночь, которой утра нет! 1939 «Только не о том, что сейчас…»
Только не о том, что сейчас, Только не о том, что сегодня, Только не о гневе Господнем, Что так страшно карает нас! А о марте, о снеге, что тает, О немом прорастании злаков, О безветренном море фаяков[116], Где играла с мячом Навзикая. Но это ты можешь только сейчас, Но это ты смеешь еще сегодня, Но знай, что твой не минует час И ты не уйдешь от гнева Господня. Тоскуя, тоскуя безмерно и страшно скорбя, Все выплакав слезы, и боле утрат не считая, Душа моя, пленница, как ты уйдешь от себя К тем синим волнам, где увидел Улисс Навзикаю? МОЛИТВА
Как древле, Господи, Тобой прощенный Ной Увидел выси, всплывшие, как мели, И первой ветви радостную зелень Над укрощенных вод голубизной, И нам увидеть дай прощенные поля И грады, спящие во тьме ночной беспечно, И все забыв, пусть вновь о мире вечном Молиться смеет страдная земля. 1940 «Говорят, что я еще молода…»
Говорят, что я еще молода И на девочку будто похожа… Во время войны и голода И я постарею тоже. И будут белые пряди, И будут морщины вдруг, И некому будет гладить Работой сведенных рук. Накину на зябкие плечи, Когда стемнеет, платок. Но голос мой, голос певчий, Ужели и ты умолк? Мне Богом даровано с слова Снимать молчанья печать… За этот дар я готова, Но впрямь ли, впрямь ли готова Земные дары отдать? 1941 АНДРОМАХА II
Сколько вас, в наши страшные дни, Андромах безызвестных! Брат убит, муж убит, сын убит… А от дома, от белого дома в зеленом предместьи Только груда разрозненных плит. И уже не отчаянье, только тупая усталость; И уже нету слез, только пара потухших очей; И уже за плечами стоит одинокая старость, Смена дней без улыбок и страшных бессонных ночей. Сколько вас, белокурых и темных, веселых и нежных, Матерей и любовниц, утративших царство цариц… Андромаха, сестра моя бедная, ныне как прежде; И никто не закроет залитых слезами страниц. III
Новая весна
«Был март. Ты, наверное, знаешь, читатель…»
Был март. Ты, наверное, знаешь, читатель, Что в марте впервые смеется весна, Впервые нам кажется зимнее платье Тяжелым, и хочется волосы снять. Так в марте, стуча каблуком о ступени, Бежала красавица, девушка лет Пятнадцати; дождик, впервые весенний, Веселыми каплями брызгал ей вслед. Она хоронилась от капель и крапин, Она на бегу подставляла ладони, А он то затихнет, то снова, внезапен, Тяжелую светлую каплю уронит. Так, глядя в лицо ей, в то утро я вдруг ощутила, Что это весна, что она уже тут, Что дождь — жизненосен, Что неба высоки стропила, Что месяц — и бурно сирени кусты зацветут. 1937 «Есть мгновенья, тихие, как зори…»
Есть мгновенья, тихие, как зори, Как небес торжественная высь; Мнится мне, что на суровом море В это время бури улеглись, Что никто не плачет и не ропщет, Словно все исполнены мечты, Что слетают звезды полунощи, Словно пчелы в спящие цветы. НОВАЯ ВЕСНА
Опять весна воздушными перстами Туманит даль и золотит мосты; Опять омыла золотом кусты, А землю — неисполненными снами. Но в этот год по-новому приемлю Волшебницу-весну, иной ей шлю привет: Я обрела забытых детских лет И легкий сон и ласковую землю. Мой светел день, мне день иной не нужен: Моя судьба, моя любовь со мной. И солнце бескорыстное, и глубже Над нами небо с новою весной. 1941 СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА
Любовь моя, вся плоть моя — твоя, Вся косная и скованная нежность… Тысячелетьем сомкнутые вежды И пробужденья трепетная явь. Любовь моя, вся грусть моя — твоя, Вся суть моя, движенье мысли каждой… Вот встрепенулись воины на страже, И вновь журчит фонтанная струя. «Розовеет заря, зеленеет плетень…»
