Овердрайв

Должно быть, где-то ему уже присвоили имя. Элтон, Отис, Кармайкл, Чарльз. А я распечатал трамадол и направил его по тому же маршруту, что и диазепам мгновением ранее.

«Сохраняйте…»

Что мы должны были сохранить, капитан? Здравомыслие? Спокойствие? Имущество? Трезвость?

Сотни коров и панд шли к эпицентру своего личного апокалипсиса. Страшные крики несчастных животных бесперебойным сигналом накладывались на рваный погребальный инструктаж человека в фуражке.

«…паникуйте…создавайте…давку…не…не…надевайте…спа…жилеты…»

Валиум помог трамадолу.

Оставалось лишь ждать, когда кипящая пучина примет меня — счастливого и обдолбанного — в свои объятия.

* * *

Чарли упоминал о том, как они познакомились. Для кого-то Портобелло-роуд всего лишь свалка недостаточно модных безделушек, вызывающих аллергию у достаточно современных старлеток — таких же дряхлых, как их представления о работах Бэнкси, или Уорхола. Но каждый человек, побывавший на рынке антиквариата, знает: главное здесь — не пыльные вискозные платья, шотландские каменья или черный веер из страусовых перьев. Нет. Если ты оказался на Портобелло, попробуй отвлечься от тех сокровищ, что предлагают тебе Филлипс или Клеантос, и посмотри на окружающих тебя людей.

Пестрый выбор из немногого.

Джазовые певицы, примеряющие шелковые шали за пятнадцать фунтов.

Фанаты Рокки Марчиано, снующие по рынку в поисках перчаток, пропитанных потом великого боксера.

У этих ребят есть фетиш, неправильное представление о действительности, которое выделяет их среди прочего мусора. Они заполняют собой пустоты, а потом исчезают.

Если бы Чарли был чуть смелее, он сразу же подошел бы к девушке с выбритыми висками и пригласил бы ее в какой-нибудь недорогой ресторан, сделал бы пару комплиментов и предложил выпить по бокалу самого обыкновенного «Бордо», не лежавшего в сыром погребе пару десятков лет. Если бы ему повезло, эта девушка переночевала бы у него — в двухкомнатной квартирке, усыпанной журналами, «Латреомоном» и оранжевыми пузырьками. Она сжимала бы его член тонкими пальцами и рассказывала о том, как ее насиловал отчим. Ее шаблонная ретроспектива пробудила бы в Чарли комплекс мессии, и он не смог бы забыть девушку, у которой, казалось, не было ничего, кроме извращенной прямоты.

Но девушка исчезла. А Чарли, проклинавший свою нерешительность, дал себе слово, что вновь придет на Портобелло-роуд.

— Я не знаю, жив ли ты еще, приятель, или эти мемуары так и останутся радиоволнами, но завтра я вернусь. Конец связи.

Радиоприемник затих.

Я вышел на берег и посмотрел наверх. Тяжелые тучи заволокли ночное небо, скрыв крохотные мерцающие бриллианты.

Луна расползлась мутным пятном над едва различимым горизонтом. На ее фоне два лавровых голубя совершают декоративный полет, издавая редкие хлопки красно-коричневыми крыльями.

В какой-то момент они замирают и срываются вниз, ломая хрупкие тельца о борт «Виктории».

* * *

Не знаю, был ли я рад тому, что мои глаза открылись.

Мимо проплывали невзрачные авианосцы, баржи, танкеры, яхты. Мне не хотелось разжигать костры, чтобы привлечь их внимание, размахивать руками, в надежде быть спасенным. Я выплевывал окровавленный песок и надеялся, что все они пройдут мимо, пришвартуются к другому берегу.

Молился, чтобы навигационные спутники рухнули в океан, или случайный айсберг пробил стальную обшивку приближающихся суден.

Не знаю, был ли я рад тому, что не помнил крушения.

Но мне показалось, что коровы и панды выжили, оставили лайнер и отправились туда, где о них, наверное, уже начали беспокоиться.

Обломки «Виктории» волнами относило в океан. Племенные маски Сонге, итальянские камзольные шпаги, тибетская статуэтка Будды Шакьямуни восемнадцатого века, турнюры конца девятнадцатого столетия. Я просто наблюдал за тем, как всё это барахло растворяется на пути к закату, а когда солнце уходило за видимый горизонт, изучал содержимое аптечек, найденных на корабле.

Нитразепам, диазепам, триазолам.

Сонливость, атаксия, вялость. Кома, арефлексия. Судороги, апноэ.

С таким набором я мог выбрать любую форму самоубийства, разбавив имеющийся ассортимент трамадолом. Ведь так поступают люди, когда им больно?

Вторая попытка увидеть свет в конце тоннеля. Говорят, это всего лишь галлюцинации, переизбыток углекислого газа в крови. Но если смерть что-то меняет, почему бы и не поторопить ее, пусть даже спецэффекты будут ложными?

«Эй, приятель…»

Я слышу.

«Доктор Ньюджент сказал, что поражен второй сегмент…»

Я знаю.

«Не просто минет…»

Я помню.

* * *

— Если прийти на Портобелло-роуд к открытию, можно увидеть, как Ноттинг-Хилл превращается в Муми-дол, где маленькие тролли-торгаши спешно забивают прилавки прошлым.

Чарли нравилось приходить к открытию прошлого. По-другому он жить не умел.

Есть что-то непреодолимое в таком существовании. Всё то, что создавало тебя, со временем превращается в антиквариат — бесполезный предмет с такой же ненужной историей. И тогда начинает казаться, будто ничего и не было. Словно огромные временные ворота за спиной захлопнулись, и тебя смыло трендом. В этой моде нет эха, каждый ее элемент звучит в себя, ничего не оставляя после.

— День. Неделя. Месяц.

Он ждал, когда девушка с выбритыми висками вновь появится на Портобелло.

Возможно, Чарли хватило бы смелости подойти к ней и пригласить в театр, или на ежегодный карнавал, чтобы узнать девушку поближе. Если бы ему повезло, они оказались бы в квартире Чарльза, смотрели бы фотографии и разговаривали о социальных романах Эжена Сю. Она сжимала бы его плечо и вспоминала счастливое детство в отцовском доме, где провела лучшие годы жизни. Чарли проснулся бы с воркованием голубей и нашел записку типа: «Спасибо за чудесную ночь, повторим?»

Нет, скорее всего, она написала бы это красной помадой на зеркале в ванной.

— Она разбудила бы мена поцелуем.

Или предложила уехать подальше от «этих мест» и тайно обручиться.

— Я злоупотреблял ибупрофеном, боль в груди постепенно набирала обороты.

Анемия, лейкопения, учащенное мочеиспускание.

— Я зашел за угол, чтобы поссать. И знаешь, что я увидел, приятель?

Девушка его мечты делала минет какому-то нищеброду.

— То был не просто минет. Он трахал ее в голову.

Изо рта девушки текли вязкие слюни вперемешку с утренней порцией портвейна и желудочного сока.

— Она сидела на корточках, держась за габардиновые штанины своего друга.

Чарли не мог пошевелиться.

— Она вытерла рот, указала на меня и с трудом промямлила: «Эй, если твой приятель будет смотреть, с тебя еще десятка».

* * *

Я знаю, что нет никакого острова.

Ничего нет.

Только память, остывшая в диазепаме.

Виктория — одна из тех шлюх, которая не стесняется. Если бы я был чуть смелее, возможно, я бы подошел тогда к тому парню в сраных габардиновых штанах, схватил его за мошонку и грозно сказал бы что-то вроде: «Эй, мудак, она пойдет со мной». Эдакий Чак-Арнольд Ван Сталлоне — спаситель униженных и обездоленных. И если бы мне повезло, Виктория пошла бы со мной и поняла, что я хочу ей помочь. Скорее всего, голуби перестали бы разбиваться о ее борт, оставляя красные фатальные кляксы раздробленных тел.

И если бы не рак легкого, о котором мне сообщил доктор Ньюджент, мы бы почти уже жили долго и счастливо.

Но столько «если» в одной мечте.

Я напишу письмо и положу его подальше от себя, когда приму несовместимую с жизнью комбинацию транквилизаторов.

Чтобы жидкости, которые будут вытекать из меня, не повредили послание.

Дыра. В моей голове останется огромная черная дыра, которая только и сможет, что пропускать через себя. Например, воспоминания. Или ветер.

Опухоль прорастает в меня, в мои лимфатические узлы, словно Виктория, проникшая в память, в кластеры фантазий, которыми я прикрывал свое одиночество.

Песок становится мягче. Руки наоборот — легче. Тело отказывается от гравитации и модулирует образы со скоростью моргания. Твоего собственного замедляющегося моргания. Повышение артериального давления. Шум в ушах. Приятный писк. Нёбо немеет, кажется, что зубы вот-вот выпадут. Но это приятная утрата.

Письмо. Подальше положить письмо.

Иванце Ж. Марионетки дьявола

Сгустившиеся тучи тяжело давили на виски, не хватало воздуха. Ярко сверкнула молния, черкнув лазером поперек черной небесной пасти. Фонари на улицах мигнули и погасли, погрузив улицу в кромешную тьму. Небо вздрогнуло, загрохотало, хлынуло ливнем. Подняв воротник легкой куртки, ссутулясь, Вадим бежал напрямик по лужам, приближаясь к двери подъезда. Достал из кармана ключ от домофона, дверь тихо тренькнула и подалась наружу. Вадим заскочил в подъезд, облегченно перевел дух. На улице вовсю бушевала гроза. А здесь…

Здесь было странно тихо и темно — похоже, опять перегорели лампочки или отключился свет во всем доме. Значит, и лифт не работает, и придется топать пешком на восьмой этаж.

Вздохнув, юноша шагнул и вдруг понял, что ему некуда идти — в подъезде полно народу. Слабый свет мобильника выхватил из темноты странные жуткие фигуры: двуногого коня, человека с мордой крокодила, клоунов в цветных колпаках. Откуда-то из глубины лестничной клетки со лба высокой серой фигуры вдруг протянулась длинная прозрачная рука и ударила по включенному телефону, выбив его из рук Вадима. Все погрузилось в темноту. Но теперь Вадим четко ощущал зловонное дыхание окружающих его монстров. Рука что-то надела Вадиму на голову, ему послышался ехидный смех и звон колокольчиков.

— Пляши, пляши! — закричали монстры со всех сторон, подталкивая юношу, дергая его за руки.

Странно, Вадим понял, что он пляшет — как марионетка, как шут — выполняя команды серого существа. Влево — вперед — вправо — вперед — прыг — скок — снова вперед. Колокольчики на колпаке дзинькают, монстры хлопают в ладоши. Назад — не получается, там словно выросла сплошная стена из мерзких существ. Нечем дышать. Вадим с ужасом вдруг понимает, что он знает, давно знает этих людей — или нелюдей — хотя до этого никогда их не встречал. Он же когда-то сам их приглашал: Шута, Серого, Крокодила, Просто Коня, звал в гости, вот они и заявились — все сразу, всей толпой. Сколько же их? Кто там ещё в безымянной массе, кого не высветил мобильник?

Вадим понимает, что надо бежать, подниматься наверх, в квартиру, надо как-то их обмануть.

Обмануть? Убежать? Спрятаться! Вадим понял, как может избавиться от ряженого стада. Он рванулся вперед, освободив руки, резко ударил тремя согнутыми пальцами. Исчезли твари, окутав юношу терпким запахом мужского пота и крепкого сигаретного дыма. А пальцы все ещё дергаются в панике, словно исполняют дьявольский танец, неподвластный разуму.

И вот уже сверху по лестницам несутся дружными рядами вооруженные воины, марионетки Дьявола, круша все на ходу, таща за собой бревна и гремя ложками. Тупая голодная свора. Резкая головная боль напоминает о пустом желудке:

— Есть! Есть!

В подъезд с грохотом ломятся тысячи воинствующих монстров, жгут костры на улице. Вадим пытается остановить дикое воинство, но руки словно онемели, запястья будто скованы железными браслетами, боль тонкими острыми иглами стремится к плечам, к шее. Он чувствует, что сейчас погибнет, каждая клеточка отчаянно вопит:

— Жить! Жить!

И когда неуправляемое дьвольское войско бросается на растерявшегося повелителя, он выбрасывает перед собой руки…

Грохот сменяется тишиной. Вспыхивает яркий свет, и Вадим видит вокруг обездвиженные фигуры воинов, застывшие в безмолвии. Страх холодными каплями стекает по спине: Вадим знает, что может сойти с ума, если не заставит марионеток продолжать битву. Дрожащие руки вновь и вновь лихорадочно повторяют одно и то же движение. Бесполезно. Пробуют ещё раз, ещё, ещё…

— Нет! Нет! Я заставлю вас двигаться! — кричит Вадим.

Откуда-то вдруг появляется женская рука и толкает к Вадиму чашку горячего кофе. Переворачиваясь, та заливает все коричневыми кляксами, обжигает пальцы рук, капает на босые ноги. Вадим вздрагивает и — о, чудо! С шумом и лязганьем воинственные фигуры исчезают. Что-то липкое опускается с потолка, застилает глаза, закрывает лицо, останавливает дыхание. Господи….В воздухе колышется кручёная паутина с громадным черным пауком, внутри которого пылает огонь, освещая попавшихся в сеть жирных мух и жуков. Паук выбрасывает крепкую нить, но Вадим успевает взмахнуть обожженными пальцами, и паутина рвется, роняя свои жертвы. Но это же не мухи, а люди! Освобожденные из дьявольского плена, они выбегают на улицу, продираясь сквозь толстые стены кирпичного дома.

Последняя жертва медленно поворачивается и подмигивает Вадиму пошло и откровенно. Так вот в чем все дело! Неужели во всем виновата именно она — мерзкая девица с толстыми ляжками и силиконовыми грудями, незванная гостья, которую Вадим вчера безжалостно высмеял и выставил вон? Неужели она успела заразить его гнусной болезнью? Только не это…

— Поди прочь! — гонит он похотливую девицу, и та с жалобным стоном прячется обратно в свой гадкий вертеп.

Вокруг всё погружается в темноту, наполняется шуршанием и отвратительным писком. Крысы? Нет, мышь. Большая серая бесхвостая мышь. Вадим иступленно хватает её за выпуклую гладкую спину. Глаза уже немного привыкли к темноте, но перед ними мелькают бесконечные красные круги, и тупая боль давит на зрачки откуда-то изнутри. Вадим пытается помассировать уставшие веки, но кто-то невидимый перехватывает его руку. Вадим послушно совершает руками знакомое действие, и со всех сторон снова появляются фигуры. Они молчат, но Вадим понимает, что им нужно. Письма. Они пришли за его письмами.

Шут, Серый, Крокодил, Просто Конь….Помнят ли они сами, как зовут их? Или уже давно забыли? Как они нашли Вадима? Ведь он тоже обманывал всех, тщательно скрывая своё настоящее имя.

Похоже, им не понравились полученные письма? Ха-ха-ха! Но Вадим написал в них чистую правду: «Ты — мертвец! Игрушка дьявола! Тебя нет на этой земле». И всё. Но как они возмутились! Вон стоят — строчат ответные послания. Клоуны.

Монстры окружили Вадима, беззвучно бросая ему в лицо обвинения во лжи, ответные письма летели, скручиваясь в острые стрелы, ударяя в виски, железом сковывая голову.

Одно письмо попало прямо в руки: «Ты сам мертвец. Марионетка, клоун. Как все мы».

— Нет! Я живой. Я — не клоун. Я…

Дикий издевательский хохот оглушил: маски корчили рожи, скалили редкие зубы, катались по полу, верещали, шумно сморкаясь в мокрые платочки. Кольцо марионеток сжималось вокруг Вадима, он попытался вырваться, убежать.

Боль резкая, невыносимая, пронзила ноги. Мелькнула на исходе сознания мысль: убрать, ликвидировать последнее письмо. Падая в бесконечный, светящийся яркими точками туннель, Вадим протянул руку, чтобы нажать клавишу «Delete».

— Доктор, доктор! Подойдите, скорее! — крикнула, выскочив в коридор, старшая медсестра Елена Викторовна.

— Что случилось? — Как всегда, элегантный и подтянутый по понедельникам, в чистом накрахмаленном халате зашел в палату лечащий врач.

— Больной пришел в себя, шевелит рукою, пытается что-то сказать, — волнуясь, проговорила медсестра.

— Слава богу… — врач подошел к кровати, осмотрел лежащего на ней Вадима, — Это же надо! Трое суток просидеть за компьютером, не вставая.

Елена Викторовна покачала головой — а ведь могло быть и хуже…Страшно подумать — тромб оторвался из-за застоя крови в ногах, парень ещё счастливчик, бог ему в помощь.