Помоги проекту - поделись книгой:
Предпринимала Литва и попытки «примирения» с Центром, каких-то переговоров с ним (разумеется, не имея в виду отказываться от главного − от независимости). Литовские депутаты попытались встретиться с членом Президентского совета Примаковым, который, как считалось, отвечал за выработку «литовской» политики Центра. Однако, по словам Ландсбергиса, этот демарш закончился «неуважительным с его (Примакова. − О.М.) стороны предложением посланникам возвращаться обратно в Литву и исполнять то, что велит Москва».
Что ж, это было вполне в духе видного представителя советской партноменклатуры.
Впрочем, другие ее представители тут мало чем отличались от Примакова. Председатель союзного Верховного Совета Лукьянов тоже не удостоил литовцев приемом.
Трудно все-таки отказаться от привычного пренебрежительного, начальственного отношения к тем, кто на советской иерархической лестнице стоял как бы ниже тебя, несмотря на все декларации о равенстве республик и наций. Это отношение складывалось годами.
Довольно высокомерно разговаривал с представителем Литвы − депутатом союзного Верховного Совета от этой республики − Ромасом Гудайтисом и премьер Николай Рыжков (беседа состоялась опять-таки 25 апреля). На высказанное собеседником предупреждение, что блокада может привести к дестабилизации всей обстановки в республике, Рыжков безапелляционно заявил:
− Извините, у вас никакой блокады нет. Если вы хотите знать, мы имеем огромное количество телеграмм, писем, резолюций митингов, собраний, и все требуют - почему Горбачев не введет президентское правление? Горбачев, политическое руководство все время, как говорится, себя держат, чтобы не идти на этот шаг. Неужели вы этого не цените? Неужели вы не понимаете, что нас начинает критиковать весь Союз за нашу нерешительность. А то, что вот блокада − не надо таких громких слов, никакой блокады нет. Мы прекратили поставку нефти, вот и всё... Когда нам говорят: мы жили, жить будем, все будет нормально, − мы сказали: хорошо, вот нефти не будет, и почувствуете, как одним жить. Вот вы сейчас почувствовали.
Литва, конечно, почувствовала, как жить без нефти и без многого другого необходимого, но сдаваться не собиралась. Теперь, на пятом году перестройки, высокопоставленные союзные чиновники уже были не единственными, с кем можно было вести переговоры. Литовцы стали налаживать прямые контакты с предприятиями Москвы, Ленинграда, других городов, договариваться о поставках всего, что им нужно.
И одновременно, в ответ на блокаду со стороны Центра, установили запрет на вывоз ряда товаров за пределы республики.
Надеялся ли Горбачев и его окружение, что им удастся загнать Литву назад в Советский Союз? В окружении на этот счет бродили разные мысли. И уже пугала не столько Прибалтика, сколько и другие республики, прежде всего Россия. Помощник Горбачева Анатолий Черняев записал 22 апреля в своем дневнике:
«Думаю, не надо сопротивляться превращению СССР в союз государств, в конфедерацию. Тогда бы он (Горбачев. − О.М.) правил над ним. А так, если Россия выйдет из его подчинения, как управлять остальной страной? Тут надвигается большой просчет. Скорей бы закрыть литовскую закавыку − по особому статусу для всей Прибалтики в Союзе. Конечно, и остальные захотят такого статуса. Назарбаев уже бьет копытом, не говоря уж об Армении, Грузии, Азербайджане. Ну и что? Неизбежное не отвратить…
Литва − самая болевая для него (М. С.) точка. Она − в экономической блокаде. А «восстания», которого он ждет против Ландсбергиса и Прунскене, все нет и нет. Нет у него политики в отношении Литвы, а есть одна державная идеология: не допустить распад империи».
Собственно говоря, какая тут могла быть политика? Ну, не хотят люди жить в «дружной семье советских народов»! До сих пор в арсенале советских правителей на случай неповиновения было одно средство – оружие. Блокада – это что-то новое, ранее вроде бы «против своих» столь широко не применявшееся. Когда ее затевали, думаю, ни у кого из советских правителей не было уверенности, что это средство окажется эффективным, приведет к нужному результату. О блокаде имели представление только по военному опыту, по опыту Ленинграда. Но даже и та, несопоставимо более жестокая блокада не сломила людей…
Впрочем, наверное, думали, если блокада не поможет, всегда есть возможность прибегнуть к последнему средству – к тому самому, которым пригрозили в марте. Это-то средство – автоматы, танки – всегда остается в запасе.
Да и вообще его вполне можно было использовать одновременно с блокадой, до поры – как вспомогательное.
Никаких признаков «восстания» против Ландсбергиса и Прунскене в Литве действительно не наблюдалось, хотя благодаря блокаде жизнь сделалась тяжелой. Главный просчет устроителей блокады заключался в том, что большинство жителей республики она настроила не против вильнюсских, а против московских властей.
− Эти меры для сплочения Литвы неоценимы, − говорил спустя неделю после начала блокады уже упоминавшийся Ромуальдас Озолас. − Они помогут людям самоопределиться до конца − и не только идеологически. Никто, даже сами литовцы, не понимали, сколь глубоко сидел Советский Союз в нашей жизни, сколь велика была доля того, что можно определить как «советское». Теперь мы видим очень конкретно: железная дорога − не наша, здания, которые мы сами строили, − не наши, даже клайпедский порт вроде бы не наш. Люди видят, что значит «советское» в самом конкретном смысле. И отчуждение от этого происходит по инициативе самого Советского Союза. Не учли они там этого…
И еще в одном отношении блокада принесла пользу Литве. Озолас:
− Для нас блокада является мерой, вынуждающей к переориентации хозяйства. Мы десятилетиями шли бы к этому без блокады, в теперь мы должны что-то сделать уже через месяц.
Благодаря блокаде экономические реформы в Литве пришлось проводить более энергично, чем до нее.
Ну вот, на этот счет есть пословица: не было бы счастья, да несчастье помогло.
Без сомнения, свое весомое, – хотя, конечно, не решающее, – слово относительно событий в Прибалтике мог бы сказать Запад. Он довольно осторожно относился к этим событиям, не торопясь твердо заявить о поддержке какой-то одной из сторон, подталкивая обе стороны к компромиссу. 26 апреля Миттеран и Коль обратились к Ландсбергису с письмом, в котором призывали к скорейшему началу переговоров, к проявлению благоразумия при решении возникших проблем, предлагали формулу возможного компромисса: парламент Литвы должен «приостановить на время» ряд своих решений, при этом они «никак не утратят своего значения, поскольку опираются на общепризнанный принцип самоопределения народов» (впрочем, Ландсбергис, по его словам, интерпретировал это как призыв «приостановить НЕ САМИ РЕШЕНИЯ, НО ЛИШЬ ИХ ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ»).
Горбачева в тот момент не устраивало ни приостановление литовских решений, ни временный отказ от их реализации, он требовал одного ─ чтобы Литва ОТМЕНИЛА Акт о восстановлении независимости, вернулась к ситуации 10 марта. Литва же, – прежде всего Ландсбергис, – слышать об этом не хотела.
Тем не менее, письмо Миттерана и Коля в дальнейшем, хотя и на время, оказало своё примирительное действие…
Чтобы предотвратить эпидемию разбегания республик, Горбачев предпринял некий довольно хитроумный ход. 26 апреля был принят закон «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами федерации». Как следует из названия, его авторы вроде бы прежде всего были озабочены тем, чтобы четко прописать, чем должен заниматься Центр, а чем − республики, составляющие Союз. Однако в действительности главной целью законотворцев было − уравнять в правах союзные и автономные республики. В Конституции СССР было четко прописано различие между ними: союзная республика − суверенное государство, которое объединилось с другими союзными республиками в Союз ССР; иными словами, субъект федерации – это именно союзная республика; об автономной же республике сказано, что она всего-навсего «находится в составе союзной республики», то есть субъектом федерации не является. Новый же закон поднимал статус автономной республики до уровня этого самого субъекта. В результате вместо пятнадцати республик «высшего сорта» в составе Союза оказывалось уже тридцать пять.
Правда, при этом между союзными и автономными республиками оставались кое-какие различия: за союзной республикой сохранялось формальное право выхода из Союза, автономная такого права не имела; союзная республика могла вступать в отношения с иностранными государствами, − заключать с ними договора, обмениваться посольствами и т.д., у автономной республики такой возможности опять-таки не было…
Для чего понадобился этот закон? По-видимому, уже достаточно отчетливо чувствуя все усиливающиеся центробежные, сепаратистские настроения союзных республик, Горбачев не хотел оставаться с ними «один на один» в решении судеб Союза. Теперь, после принятия этого закона, круг людей, имеющих право участвовать в обсуждении этих судеб, значительно расширялся. По логике вещей, далеко не все «автономисты» должны были столь же неудержимо рваться из Союза, как лидеры союзных республик: по здравому рассуждению, рассчитывать на самостоятельное существование вне «великой державы» мало кто из них мог. Такие люди должны были стать союзниками Горбачева. Это первое. Второе − статус субъекта федерации фактически выводил российские автономные республики из состава РСФСР, то есть резко ослаблял этого главного оппонента союзного Центра.
Вряд ли, однако, принятие этого закона послужило укреплению Союза, на что, по-видимому, надеялся Горбачев. Последующие события показали, что он скорее оказал противоположное действие.
Вернемся, однако, к событиям в Прибалтике. В дополнение к экономической блокаде Москва постоянно использовала силовое «поддавливание» и разнообразные «акции протеста» местных сторонников компартии и Советского Союза. Соответственно, возникало и противодействие этому давлению, росла напряженность, грозя перехлестнуть через край. Вот как описывал «Коммерсант-weekly» то, что происходило в литовской столице 9 мая, в традиционный советский День Победы:
«С утра проспект Гедиминаса в Вильнюсе был целиком блокирован. Через каждые сто метров поперек проспекта стояли тяжелые военные грузовики, окруженные цепью вооруженных десантников… В 10 часов начался марш военной техники. Часть публики бросала военным цветы, но литовские «афганцы» швыряли свои медали под колеса бронетранспортеров. Группа молодежи развернула транспарант с надписью «Красная Армия, gо home!» и начала скандировать «Литва!» и «Позор!» Тогда, по сообщениям местных наблюдателей, десантники стали заталкивать скандирующих прикладами автоматов вглубь площади. После военной техники по проспекту прошли ветераны второй мировой войны и члены Комитета советских граждан в Литве. Они пели «Катюшу», выкрикивали «Фашисты! Фашисты! Долой литовцев!»
Приравнивание литовцев к фашистам – это уж было как-то совсем нехорошо. Как эти крикуны собирались дальше с литовцами жить, независимо от исхода событий?
Литовский союз ветеранов войны в Афганистане выступил с обращением к солдатам и офицерам Советской Армии.
«Великодержавная империя, − говорилось в обращении, − рушится на наших глазах... Вашими руками... безответственные политики и командиры хотят применением угроз и грубой силы повернуть колесо истории вспять. Их цель − спровоцировать кровавую резню... Мы, ветераны афганской войны, вынесли на своей совести, оплатили своей кровью подобные интриги партократического аппарата... Одумайтесь! Не принимайте участия в кровавых спектаклях, сценарии которых написаны не вами! За очередную «политическую ошибку» заплатят вашей кровью, вашими жизнями!»
В этот момент на первые роли, несколько потеснив «негибкого», «неконструктивного», как некоторые считали, председателя литовского парламента Витаутаса Ландсбергиса, вышла премьер-министр Казимера Прунскене, проявившая значительно большую гибкость и дипломатическую изобретательность. В попытке обрести поддержку Запада она посетила ряд европейских стран – Великобританию, Францию, ФРГ, − где встретилась с главами этих государств.
Отправилась и в США. Накануне ее приезда американский сенат принял резолюцию с призывом к администрации не заключать торгового соглашения с СССР, пока не будет снята экономическая блокада Литвы.
Приехала Прунскене также в Москву. 17 мая она встретилась здесь с Горбачевым и Рыжковым. Это была первая встреча литовского и советских руководителей высшего уровня после 11 марта. Прунскене предложила Горбачеву и Рыжкову компромисс: Литва готова приостановить законы и постановления, вытекающие из Акта о восстановлении независимости и затрагивающие какие-то интересы СССР, – то есть сделать примерно то, что предлагали Миттеран и Коль (впрочем, в тот момент это была «самодеятельность» Прунскене: парламент Литвы не уполномочивал ее делать такие заявления). Однако собеседники Прунскене отклонили это компромиссное предложение. Они настаивали, чтобы был отменен сам Акт и пригрозили ужесточить санкции против Литвы.
После беседы с Горбачевым и Рыжковым Прунскене отправилась в посольство США, где встретилась с американским госсекретарем Джорджем Бейкером (он как раз находился в этот момент в Москве − готовил встречу Буша и Горбачева). Возможно, надеялась, что этот визит как-то подействует на московских начальников сделает их более сговорчивыми, если и не в этот ее приезд, то хотя бы в дальнейшем.
Кстати, к этому времени была уже известна и позиция Буша по литовскому вопросу: незадолго перед этим он заявил, что события в Прибалтике вызывают напряженность в американо-советских отношениях и что они могут стать главной темой на его переговорах с Горбачевым.
Хотя в Москве, как мы видели, Прунскене и не добилась успеха, все же ей удалось до некоторой степени изменить взгляд Запада на происходящее в Литве. Как отмечала пресса, если раньше западные политики, стараясь не навредить своему другу Горбачеву, упрекали Ландсбергиса в неконструктивной политике, в нежелании договариваться с Москвой, то теперь стали больше говорить о неприемлемых действиях Москвы. И уже одно это можно было отнести к достижениям литовского премьер-министра.
Между тем, блокада продолжала оказывать свое разрушительное действие на жизнь Литвы. Из хроники тех дней:
29 мая остановились все электростанции Литвы, работающие на мазуте. На Игналинской АЭС работает лишь один из двух генераторов второго блока. Ограничения в подаче энергии коснулись всех предприятий республики, на которых занято около двести тысяч человек. Из них около сорока тысяч полностью лишаются работы.
30 мая в Литве перестали работать все котельные. Правительство рассматривает вопрос о переводе городского транспорта на сжиженный газ…
Вслед за Литвой к независимости устремилась Эстония. 30 марта эстонский Верховный Совет объявил о своем намерении начать процесс восстановления государственной независимости республики. В этот же день он принял постановление «О государственном статусе Эстонии». Оно было более мягким, нежели литовский Акт о восстановлении независимости. Хотя в нем и говорилось, что Эстония до сих пор является оккупированной территорией, однако сразу же независимость не провозглашалось. Лишь объявлялось вновь, что начинается переходный период, период воссоздания независимости, которая должна быть достигнута через переговоры с Москвой.
Этот, более скромный, чем в Литве, шаг к независимости вызвал тем не менее довольно резкую реакцию русскоязычного населения республики, в первую очередь, там, где это население составляло большинство − в Кохтла-Ярве, Нарве, Силламяэ. Кое-где местные власти просто заявили, что не признают постановление республиканского парламента.
Эстонские средства массовой информации сообщили, что 4 апреля Горбачев в телефонном разговоре с председателем эстонского парламента Арнольдом Рюйтелем потребовал, чтобы постановление «О государственном статусе Эстонии» было отменено, заявил, что это непременное условие для начала каких-либо переговоров и консультаций. То есть занял ту же позицию, что и в отношении Литвы.
Однако отмены постановления не случилось. Эстонцы хоть и «мягко стелили» – мягче, чем литовцы, – но Москве и в данном случае было «жестко спать».
Повсюду в Прибалтике движение к независимости наталкивалось на ожесточенное сопротивление. Драматические события произошли в Таллине 15 мая. Вот как описывал их еженедельник «Коммерсант-weekly»:
«В этот день противники эстонской независимости предприняли «осаду» здания Верховного Совета республики. В 16-00 перед зданием начался митинг. Тысячи людей заполнили площадь Лосси (Дворцовую). Инициаторы митинга − рабочие заводов союзного подчинения. Представители русскоязычной части населения Таллина требовали отмены постановления ВС от 8 мая «О государственной символике» и отставки руководителей республики. «Принятые ВС Эстонии решения − это настоящий государственный переворот...» − звучало на площади. Около 17−00 представители митингующих направились в здание, чтобы передать принятую на митинге резолюцию председателю ВС Эстонской Республики Арнольду Рюйтелю, но дубовая дверь была заперта. Стали звучать требования вновь водрузить на здании красный флаг. Электросварщик объединения «Эстрыбпром» Николай Журавлев вскарабкался наверх и закрепил красный флаг Эстонской ССР рядом с трехцветным. Через несколько минут красный флаг сняли изнутри здания. Собравшиеся потребовали, чтобы флаг был водружен обратно, а руководители республики вышли к народу. Толпа стала напирать на большие чугунные ворота. Около 18-00 ворота удалось открыть. Несколько сот человек хлынуло во внутренний дворик, опрокинув милицейский заслон… Стали скандировать: «Рюйтель, выходи!» Но Рюйтель не вышел.
В 18-45 глава правительства Эдгар Сависаар выступил по республиканскому радио. «Люди Эстонии! − сказал он. − Представители Интердвижения и Объединенного совета трудовых коллективов атакуют здание Верховного Совета... Происходит попытка переворота... Повторяю – нас атакуют...» Восприняв это как клич «Республика в опасности!», тысячи эстонцев поспешили на Тоомпеа, чтобы защитить свое правительство.
В ответ на вопрос, почему премьер Сависаар обратился к народу, а не вызвал дополнительные подразделения милиции, мне пояснили в Эстонском телеграфном агентстве: «Народу доверяют больше». Большинство сотрудников таллинской милиции − русские.
Около 19 часов панику на площади произвел микроавтобус, врезавшийся в толпу. Несколько человек получили легкие травмы. «Рафик» приподняли и встряхнули, а шофер едва избежал побоев…
В начале восьмого участники штурма вышли из внутреннего дворика Верховного Совета. «Пьяные хулиганы!.. Экстремисты!.. Вон из республики!» − так встретили их эстонцы. Однако столкновения не произошло. Колонна под красным флагом проследовала прочь, в сторону памятника Ленину.
В 19-45 Арнольд Рюйтель, Эдгар Сависаар и другие члены правительства выступили перед пришедшими на их защиту людьми со словами благодарности.
Поздно вечером члены «Кайтселита» (руководимых Народным фронтом отрядов самообороны) взяли под охрану здание ВС, правительственные учреждения, почту, радио и т. д. Круглосуточно охраняется Дом печати.
16 мая с 14-00 в помещении Госплана республики началась запись в отряды самообороны, организуемые правительством…
В политических кругах Эстонии особую настороженность вызывает одновременность эксцессов в Риге и Таллине. «Народные революции», свергнувшие буржуазный строй в балтийских странах, по странному совпадению тоже произошли в один день − 21 июля 1940 года».
В апреле «министр без портфеля» Эндель Лигшмаа был принят Михаилом Горбачевым. Услышанное от президента он передал так: «Вот когда у вас начнутся межнациональные столкновения и будет введено президентское правление, тогда вы узнаете, что такое «находиться в оккупации».
Похоже, то, что происходило в эти дни на улицах Таллина, московские власти и готовы были рассматривать как «межнациональные столкновения». Дескать, только их начало. Вот когда полыхнет по-настоящему, тогда увидите…
Ссылаться на «межнациональные столкновения» было очень удобно: как известно, в Прибалтике проживало довольно много «некоренного» народа. Как можно интенсивнее разбавлять «коренное» население «некоренным» всегда было одной из первых забот Москвы. Это считалось едва ли не главным способом удержания прибалтийских республик в советской орбите. Вот только вопрос – достаточно ли «разбавили»? Местное население, местные руководители прекрасно понимали тактику московских начальников, как могли, противодействовали ей. Понимали, что когда-нибудь настанет час, когда соотношение «национальных сил» сыграет решающую роль.
Что касается угрозы ввести в республиках Прибалтики президентское правление, эта угроза будет долго раздаваться то с большей, то с меньшей силой, будучи нацеленной на Вильнюс, на Таллин, на Ригу. И обоснование, зачем его надо ввести, – чтобы утихомирить «межнациональные столкновения», – всегда будет под рукой.
На описанных событиях сопротивление прибалтийских сторонников Советского Союза, естественно, не кончилось. 21 мая забастовал ряд предприятий Эстонии. Требование то же – отменить «сепаратистские» постановления республиканских властей. Семнадцать предприятий бастовало в Таллине, одно − в Тарту и одно − в Пярну. На следующий день к бастующим присоединились шесть предприятий в Кохтла-Ярве. 23 мая число бастующих предприятий выросло до тридцати.
Организаторы забастовки рассчитывали, что к ним присоединятся единомышленники в двух других прибалтийских республиках. Однако этого не произошло. В отличие от Эстонии, в Латвии было немного предприятий, где среди работников преобладали русскоязычные (а именно они, естественно, выступали против выхода из Союза). Тут борцы за сохранение советского статус-кво недосмотрели. В Литве же из-за блокады предприятия и так стояли, без всяких забастовок.
Что удивительно, забастовка в Эстонии была приостановлена… по призыву Горбачева. Вечером 22 мая один из лидеров эстонских «федералистов» (сторонников «союзной принадлежности» республики) получил телеграмму из Кремля:
«Отмечая вашу сплоченность, последовательные действия по защите советской федерации, президент СССР в то же время считает целесообразным приостановить забастовку ввиду сложной политической обстановки, тяжелого экономического положения, сложившегося в стране.
По поручению президента СССР председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов».
В общем-то, на первый взгляд, позиция Горбачева представляется странной: вроде бы забастовщики добиваются того же самого, что и он сам. Однако дело, по-видимому, было в том, что ряд бастующих предприятий принадлежал союзным министерствам, так что забастовка наносила ущерб не столько Эстонии, сколько Союзу.
Для простых жителей Эстонии провозглашение независимости принесло новые проблемы и новые тревоги. Как всегда в подобных случаях, с прилавков исчезли соль, спички, мука, крупа, макароны… Одни это связывали с ожиданием блокады − такой же, как в Литве, другие − с планируемым введением собственной республиканской валюты − эстонской кроны. Покупатели спешили избавиться от советских рублей, создавая ажиотаж, продавцы старались придержать товар, усугубляя дефицит.
И здесь, как в Литве, люди оказались перед выбором: терпеть ли эти дополнительные лишения (а лишений и до этого было достаточно) ради забрезшившей наконец свободы и независимости своей республики, либо же проявить покорность и вернуться «в братскую семью советских народов» (а за проявления покорности Москва, без сомнения, постаралась бы их как-то вознаградить – дополнительными поставками товаров, продовольствия; где-нибудь наскребли бы, у кого-нибудь умыкнули).
Большинство выбрало свободу. Впрочем, у большинства, полагаю, и никаких колебаний тут не было.
4 мая наступила очередь Латвии. В этот день ее Верховный Совет принял Декларацию «О восстановлении независимости Латвийской республики».
Здесь все покатилось в общем-то по той же колее, что в Литве и Эстонии. Как Литва и Эстония, Латвия предложила Москве переговоры. Однако Горбачев сразу же заявил, что без восстановления статуса Латвийской ССР, существовавшего до 4 мая, ни о каких переговорах не может быть и речи; если же в республике будет игнорироваться Конституция СССР, он, Горбачев, оставляет за собой право на ответные меры.
Впрочем, это заявление Горбачев сделал в телефонном разговоре с лидером литовских коммунистов «на платформе КПСС» Рубиксом (о чем тот сообщил парламенту 5 мая). На это глава парламента Анатолий Горбунов хладнокровно заметил, что «пересказ телефонного разговора двух партийных секретарей не является официальным заявлением». Выступая 6 мая по телевидению, Анатолий Горбунов подтвердил:
− Декларация (о восстановлении независимости. − О.М.) не закрывает двери ни для диалога в республике, ни для диалога в Москве.
Тем не менее, и Латвия стала готовиться к худшему варианту развития событий. Проще говоря, − к блокаде по литовскому сценарию.
7 мая на пост премьер-министра парламент назначил Ивара Годманиса. В своей программной речи он заявил, что основным ориентиром в работе правительства должна стать модель «финляндизации» республики. Годманис сказал также, что его правительство намерено всячески развивать экономические связи с союзными республиками, «горизонтальные» связи», как тогда говорили. Но и «вертикальные» контакты − контакты с союзным Центром − он, Годманис, сразу порывать не намерен.
− Если нам удастся все-таки поддерживать паритетные отношения с Москвой, − сказал Годманис, − то необходимо решить вопрос о величине отчислений в союзный бюджет. Москва требует более миллиарда рублей, наше правительство согласно на семьсот миллионов и только в том случае, если будет ясно указано, где эти деньги будет использованы...
По словам Годманиса, Москва фактически уже начала экономическую блокаду Латвии. Принято решение, согласно которому республиканский Сбербанк присоединяется к Госбанку СССР. В Москве закрывают корреспондентские счета Латвийского Сбербанка, − это значит, что накопления жителей Латвии − три с половиной миллиарда рублей − уже не находятся в распоряжении республики...
Поделиться книгой: