Современная австралийская новелла

«Работы навалом, — отвечаю. — А насчет заработков слабо».

«Как так?» — интересуется.

«Я, — говорю, — рабочих не нанимаю, потому доходы не те. С такой фермы капиталов не наживешь. А ежели желаешь поработать, я тебе дело подыщу — только за харчи…»

— Веришь ли — его всего аж передернуло, словно бы ему в душу наплевали.

«Как, — спрашивает, — без денег?»

«Без денег», — отвечаю.

«Да ты, видать, очумел, приятель, — говорит. — Пошли со мной, я тебе сам повыгоднее дельце подкину. Тебе и работать не придется. Таскай мою поклажу да ворота отворяй — а уж кормежку я тебе обеспечу!»

Меня разбирал смех, но Рой даже не улыбнулся.

— Ты можешь смеяться, Боб, только работать их силком не заставишь, уж ты мне поверь. И он не зря языком трепал, заметь. По роже видать было, что он живет — как сыр в масле катается.

Все же история эта несколько разрядила обстановку; слово за слово — и Рой снова вернулся к своим лошадям. Когда Ада встала, чтобы убрать со стола, он тоже поднялся. Я спросил разрешения закурить, и хозяйка тотчас подвинула мне блюдце.

— Пепельниц у нас в доме нет, мистер Джонсон. — По лицу ее скользнула улыбка, уже ставшая как бы неким тайным знаком нашего сообщничества.

— И никогда не водилось, это точно, — с нескрываемой гордостью подтвердил Рой.

Он вышел, принес ведро воды и наполнил чайники на плите. Потом, к моему изумлению, встал рядом с Адой у раковины и принялся вытирать посуду. Он делал это ловко, как нечто привычное и естественное. Без сомнения, одна из тех мелких уступок жене, которые позволяли ему воображать себя заботливым мужем. Зато его замечание насчет отсутствия водопровода в доме было уже не столь естественным. Оно слишком запоздало и прозвучало как попытка оправдаться.

— Тебе, верно, не часто случалось попадать в дом, где нет водопроводных кранов?

— Если говорить честно, это первый раз, — И чтобы у него не оставалось сомнений относительно моей точки зрения, я добавил: — А я, между прочим, немало поездил по зарослям.

Ада сделала движение, чтобы обернуться, но вовремя удержалась. Думаю, она хотела взглядом выразить мне одобрение.

— Еще бы, теперь все себе кранов понатыкали, — он язвительно хмыкнул. — А потом верещат, будто свиньи недорезанные, как грянет засуха да воды в баках не станет. А мне вот, представь, всегда воды хватало. Верно, Ада?

— Да, верно. — Я не мог видеть ее лица, но, судя по тону, она мысленно добавила: «Осел ты старый!»

Не знаю, как это получилось, но у нас с Адой установился некий тайный контакт, о котором Рой и не подозревал.

— Будешь сам воду в дом носить, поневоле станешь каждую каплю беречь — я так считаю. Водопровод — это для тех, кто легкой жизни ищет. Этак недолго и позабыть, откуда она, вода, берется. Нет, ты выйди да постой у бака, пока ведро наполнится, — хочешь не хочешь, а задумаешься. И не забудешь вовремя кран завернуть. Я сам вырос в Малли,[5] а там с водой туго…

Он принимал из рук жены вымытую посуду и убирал в простенький шкаф без дверок. Каждый предмет — на специально отведенное место. Тарелки — шеренгой вдоль задних стен полок, чашки — на вбитые снизу крюки. Ножи, вилки, ложки — все в раз и навсегда определенные гнезда; похоже, он заодно пересчитывал посуду. Мне, в моем тогдашнем настроении, все это представлялось пустопорожней мелочностью, ребячеством. Если бы только Ада имела возможность высказаться…

Но нет, ей говорить не полагалось. Покончив с делами, хозяева снова сели за стол. По тому, с какой обстоятельностью Рой поправлял фитиль лампы, я понял, что нам предстоит долгое бдение. Это напоминало торжественные приготовления к карточной игре с крупными ставками или к спиритическому сеансу. Минуты шли, и обстановка на самом деле становилась все более нереальной. Снаружи не доносилось ни звука. Даже ветер улегся, и дом не поскрипывал под его порывами. Много я отдал бы тогда за любой самый немудрящий домашний звук — хоть за мурлыканье кошки.

Ада достала вязанье, и я сделал еще одно — как оказалось, последнее — усилие завязать общую беседу.

Я спросил:

— Для внуков?

— Да, конечно, — она подняла на меня улыбающиеся глаза. — На детях одежда так и горит, а в магазине все уж очень дорого.

— И намного хуже! Разве может что-нибудь покупное сравниться с вещью ручной вязки? Это, очевидно, для девочки?

— Да, для Мойриной, — она показала мне вязанье. — Мальчику это вряд ли подойдет, правда?

Но Рой решил, что уже дал жене выговориться и пора пресечь нашу болтовню. Перегнувшись через стол и как бы отделяя меня от Ады, он указал заскорузлым пальцем на вязанье жены:

— Изо дня в день твержу ей — брось ты эту дурость. Все вечера сидит, портит себе из-за них глаза, хоть дети куда лучше нас живут. А они и спасибо ей не скажут.

— Ты не хуже меня знаешь, что они мне благодарны, — резко возразила Ада.

— Не слишком-то они стараются выказать свою благодарность!

— А что, по-твоему, они должны делать?

— Выбрать время и проведать нас, Ада. Только и всего, проведать, хоть иногда.

Она хотела что-то добавить, но передумала. Только вскинула голову, бросила ему предостерегающий взгляд и снова углубилась в вязанье. Это было похоже на отчаянный призыв не посвящать постороннего в семейные неурядицы, но Рой вовсе не собирался с ней считаться.

Он долго вздыхал, отдувался, передвигал блюдце-пепельницу на середину стола и обратно, облизывал губы — словом, всячески демонстрировал, что хоть он и сдерживается, но и его терпение имеет предел.

— Понимаешь, Боб, — наконец вымолвил он, — дочери — мое больное место…

Я попробовал его остановить:

— Зачем вы об этом? В каждой семье…

— Нет, не в каждой! Не в каждой семье одни бабы! Веришь ли — двое девчонок, с того дня, как уехали, ни разу не переступали порога моего дома! Редко-редко когда Мойра наведается, да и та б не появлялась, если б нужда не заставляла.

— Та, у которой муж пьет?

— Если б только пил. Отец ему исправное хозяйство оставил, а он, того гляди, все пустит по ветру. Да и чего ждать от мужика, раз он в лошадях ничего не смыслит!

Я едва не поддался искушению заметить ему, что в наш век тракторов это не столь уж важно, но сдержался, радуясь, что разговор коснулся менее опасной темы. Старик снова все свое внимание сосредоточил на мне.

— Знаешь, как он мне однажды удружил? Послушай. Была у меня лошадка, я ее для объездки держал. Гнедая кобылка в черных яблоках. Одна из самых удачных моих покупок. Почти даром мне досталась. Хозяин тоже пустой малый был, несамостоятельный. Не слушалась вожжей, он и отступился, сбыл ее с рук. Взял, значит, я ее и стал с ней работать, и вышла из нее не лошадь — загляденье. Невелика была кобылка, заметь, зато с норовом — только держись. И смышленая. Понимала меня с полуслова. И так привязалась — куда ни забредет, только свистни — она уж тут как тут. А натянешь поводья — стоит, как в землю врытая, что хочешь удержит. Как-то был у меня жеребчик сбоку привязан, он возьми да встань на дыбы и приземлился обоими передними копытами за оглоблю. Положеньице — не приведи господи! И веришь ли — пустяком отделался, спасибо моей кобылке.

Он еще долго нахваливал эту лошадь, прежде чем приступил к тому, ради чего начал рассказ.

— Я бы эту кобылку и за восемьдесят монет не отдал. И знаешь, что получилось? Этот милый зятек — он, правда, тогда еще только метил в зятья — опоил мне лошадь! Загубил, все равно что своей рукой взял топор да вышиб из нее мозги. Выпросил у меня кобылу — съездить в Вибу. Вообще-то я своих лошадей никому не даю — не в моих это правилах. Да только девицы мои тогда уж больно взбрыкивать стали. — Рой со значением посмотрел на Аду, безмятежно продолжавшую вязать. — Ну, я и согласился, чтоб сохранить мир в доме. И что же этот недоумок выкинул? Гнал ее вовсю целых пятнадцать миль до Вибы, в самую-то жару, потом пустил в загон к парню, которого едва знал, а сам завалился в пивную!

Я прекрасно понимал, что главное еще впереди, и он, как всякий хороший рассказчик, выжидал, предоставляя мне возможность безуспешно строить догадки и исподволь разжигая интерес к предстоящей развязке. Под его долгим, немигающим взглядом я поежился.

— До того ему приспичило глаза залить — последний ум отшибло. Он, само собой, смекнул, что и моей кобылке надо попить. Это он сообразил. Да больно туго у него с соображением. Решил — пропущу пару кружек, а там вернусь и напою ее, когда охолонет. А того не подумал, что кобылка-то сама станет искать где напиться. Будь у него хоть капля понятия о лошадях, так не поленился бы проверить, нет ли на том выгоне воды. Лошадь ведь запаленная была. Ну об остальном нетрудно догадаться. Нашла она воду. Там в дальнем конце выгона пруд был, добралась до него кобылка и напилась вволю… Когда он туда вернулся, ей уж ничем было не помочь. А еще удивляются люди, с чего я пьяниц на дух не терплю. Я ее любил, ту кобылку.

Я мог бы многое простить Рою за эти слова, не будь тут Ады. А она продолжала вязать, опустив голову, с чуть заметной усмешкой на губах. Я представил себе, что ожидало злосчастного будущего зятя, когда он вернулся и сказал Рою о случившемся. Или эта тяжкая обязанность выпала на долю Ады? И сколько еще ей пришлось вынести? При трех взрослых девушках в доме, без сомнения, вертелось немало молодых людей. Что за сцены, наверное, разыгрывались тут! Сколько бурных объяснений и угроз; сколько потребовалось от Ады выдержки и изворотливости — кто знает? Что-то новое открывалось для меня в этом изборожденном морщинами лице, склоненном над спицами. Не ожесточение, нет — скорее уверенность в себе. Мне вспомнилась девушка в бархатной блузе на фотографии в спальне; ее упрямый подбородок…

— Боб, тебе ясно теперь, откуда у меня злость на пьяниц?

Я осторожно кивнул. Я хотел одного — пусть бы он говорил про лошадей, а остального не касался:

— Лошади, пожалуй, похожи на детей. С той разницей, что так и не становятся взрослыми. Нам постоянно приходится думать за них.

— Если тебе не попадется какая-нибудь вроде той моей кобылки. — Он помолчал немного, раздумывая над моими словами. — Это ты верно подметил. Приглядывать за ними нужно. Недосмотришь — недолго до беды.

На миг воцарилась тишина. Но при первых же его словах стало ясно, что мне не удалось отвлечь его от воспоминаний. Прошлые обиды не давали старику покоя, и он упорно не желал говорить ни о чем другом. И вот — еще одна семейная драма, вторая дочь, опять бестолковый ухажер и опять — загубленные лошади.

— Как раз во время жатвы это получилось. Мне надо было взять кого-то в помощь на пару недель, а этот молодчик, — снова искоса брошенный взгляд на Аду, — все равно околачивался поблизости. Пусть, думаю, поработает, хоть малый прок от него будет. Вот раз утром посылаю его загнать табун. А кони, скажу я тебе, были — во всей округе таких не сыскать. Как работали! Бывало, падут на колени, не хуже волов — а тянут. Ладно, пошел он. Выпас большой, от дома коней не видать, и я велел ему сесть на старого серого пони, что тут же стоял, во дворе.

— И что ж ты думаешь — этот олух, разрази его гром, погнал коней галопом! Здоровенных тяжеловозов — галопом! Я услышал их из амбара и выскочил наружу, когда они уже показались из-за поворота ручья и шли во весь опор. Не иначе он хотел перед Агнес покрасоваться. Девицы как раз все рядом копошились, в коровнике. Сам молодчик на пони был где-то в хвосте, в клубах пыли затерялся — мне не видать. Бросил я все и бегом навстречу — сейчас, думаю, перехвачу его и задам жару. Но все это еще цветочки, ягодки впереди. Знаешь, что за штука — маллийские ворота?

— Знаю. Короткий щит, вроде рамы, а на нем металлические стойки с колючей проволокой.

— Верно. Мы этот щит вставляем в петли на столбах изгороди — и готово. Такими вот воротами я и закрывал тот загон. Когда уходишь и их открытыми оставляешь — как этот парень сделал, чтоб дать коням дорогу, — непременно надо развернуть их в сторону на полкруга и прислонить к ограде. Боже упаси их на земле плашмя оставить! Сколько скотины на моих глазах из-за этого покалечилось, запутавшись в проволоке, — не счесть. В общем, сам понимаешь, о чем я…

— Кони напоролись на эти ворота?

— Весь табун! Вожаком у меня был крупный гнедой с бельмом на глазу, он, когда не взнуздан, иной раз пошаливал. Ничего страшного бы не случилось, кабы тот молодчик не пустил их галопом. Знаешь, когда гонишь табун, в лошадей вроде бес какой вселяется. Вырвался вперед мой Гнедко, наяривает — аж земля под ним прогибается. Гляжу я, и чует мое сердце — сейчас Гнедко понесет. Я век свой с лошадьми, их норов знаю. Как головой замотал Гнедко да пошел с дороги в стороны шарахаться — и все его мысли уж у меня будто на ладони. Эх, думает, шабаш, на сегодня отработал — ну и разгуляюсь я! И рванул назад к ручью, а за ним весь табун. Ну, особой беды в том не было. Это ж тебе не скаковые лошади, серый их завернул играючи. Но когда он их снова направил к дому, они уж шли не прямиком в загон, а растянулись наискось, вдоль ограды…

— А ворота лежат на земле?

— То-то и оно — ворота! Вижу — лежат, а сделать ничего не могу! Все равно мне туда не поспеть. Кричал, сколько сил хватило, — не докричался… — Старик содрогнулся и прикрыл глаза. В первый раз я всей душой был на его стороне.

— Четыре ряда колючей проволоки! Веришь ли — мочи не было смотреть, глаза сами зажмурились. Слышу — удар, крик, и проволока звенит, как струна натянутая. Открыл я глаза. Вижу: Гнедко уж готов, напоролся, изо всех сил рвется, и с каждым рывком та проволока проклятая все выше ему ноги опутывает. А остальные кони в кучу сбились, и с налету двое передних тоже рухнули на гнедого. Еще двое — прямо по ним копытами — и оземь. Одна только кобыла старая, хитрющая, сообразила обойти их стороной. Не приведи господи, Боб, еще когда такое увидеть! — Рой, не помня себя, вскочил со стула. — Когда я прибежал, один конь вырвался из свалки — мечется кругами по лугу, а кровища у него с боков и ног ручьями хлещет. А еще двое бьются в проволоке, заживо себя на куски кромсают. Четыре ряда колючек — это пострашнее бойни будет! Первое, что я сделал, — крикнул, чтоб сбегали за ружьем. Двоих пристрелил сразу, а потом и третьего, после того как его осмотрел. Никогда уж у меня не было больше такого табуна.

Старик сел. Его трясло.

Я спросил:

— А что тот малый?

— Дал тягу. Бросил пони на дальнем пастбище и дунул прямиком через заросли. Знал, что у меня ружье. Два года в округе не показывался. Потом — вернулся. Я, само собой, об этом прослышал, да только не дали мне с ним рассчитаться — сразу явился констебль из Вибы и предупредил, что держит меня под наблюдением. Да и все кругом глаз с меня не спускали.

Он умолк. Слышалось лишь тиканье часов да позвякиванье спиц в руках у Ады. Было бы лучше, если бы они хоть на минуту замерли, эти спицы. Казалось, они насмешливо вторили словам старика: «девицы уж больно взбрыкивать стали» — «надо было взять кого-то в помощь на пару недель» — «хотел покрасоваться перед Агнес…» Все сводилось к одному: «Бычка она мне так и не принесла». И каждый из нас троих, сидящих за столом, отчетливо сознавал это.

Мне захотелось сказать что-нибудь старику в утешение.

— Сознайтесь, Рой, ведь вас предупреждали не зря. Для вашего же блага…

— Не зря? — Он горько усмехнулся. — А как же! Молодчик-то недолго тут задержался. Три недели — и был таков. И Агнес с ним. Ночью сбежала. Он ведь с ней все время переписывался. Только я про то не ведал. И больше мы их не видели — ни его, ни дочь.

И опять повисло гнетущее молчание. Я мысленно искал подходящую тему для разговора, а сам поглядывал на часы, с тоской ожидая, Когда же хозяева отпустят меня спать. Ада, похоже, собралась вязать всю ночь. Я уже понимал, что и ее в глубине души, подобно неизлечимому недугу, неотступно гложет обида. Между ними шла скрытая борьба за меня, это началось, едва я переступил порог их дома; и на какой-то момент симпатии мои склонились в сторону Роя. Упорное молчание Ады становилось подозрительным. Она, верно, считала, что Рой сам губит себя в моих глазах. Изредка взглядывая на меня, она всякий раз выбирала для этого время с тонким расчетом.

Мойра — Агнес. А что сталось с третьей дочерью? И о чем говорят между собою эти двое, когда они здесь одни и никакой посторонний звук не доносится к ним с дороги?

Я наудачу принялся расспрашивать Роя, сколько лошадей из табуна выжило, когда они снова смогли работать и как он их лечил. Оказалось, я попал в точку, потому что Рой постепенно успокоился и охотно переключился на предмет своей особой гордости — выхаживание больных животных. Тогда каждый фермер был сам себе лекарем, но Рой, ясное дело, и тут перещеголял всех. По его словам, он управлялся не только со своей живностью, но и помогал многим менее умелым соседям.

— Как у кого беда — бегут к Рою Дависону. Любую хворь у скотины вылечивал, ей-богу.

Он извлек откуда-то ветеринарные таблицы, целый комплект; отлично выполненные многоцветные таблицы, с оригинальным набором подвижных пластинок, изображающих различные органы, — для каждого домашнего животного по отдельности. Таблицы были потрепанные и явно очень старые, но еще вполне пригодные для пользования.

— Достались мне от заезжего старика немца, давным-давно. Веришь ли, старикан по этим картинкам мог корову на части разрезать, а после сшить заново!

Вполне вероятно. По таблицам легко было определить место каждого органа.

— Зовут меня раз посмотреть корову, сосок у ней затвердел. Это дело нехитрое. Но у этой, Боб…

Больше часа слушал я рассказы о его ветеринарных подвигах. Я не силен в анатомии и понял далеко не все, но каждый из этих рассказов мог служить свидетельством неисчерпаемых возможностей человека, его поразительной изобретательности и упорства. Животные кормили людей в те времена, когда единственное, на что мог надеяться мелкий фермер, — это прокормить себя и своих домочадцев. Болезнь животного становилась настоящим бедствием. Я словно воочию видел перед собой эти незабываемые картины: целые семьи, в тревоге собравшиеся вокруг обезножевшей лошади или напоровшейся на сук овчарки, и Роя, скачущего в ночь, чтобы помочь соседу при трудном отёле.

И ни разу — за одним исключением — жена его не проронила ни звука. Исключением был момент, когда она, цыкнув на Роя, заставила его замолчать, и мы, все трое, долго прислушивались к гулу мотора на дороге. Очевидно, это было единственное, что одинаково волновало и мужчину и женщину, единственное их общее развлечение. На этот раз поле битвы осталось за Роем.

— Джордж Миллс возвращается из города, — уверенно объявил он.

Ада, после краткого размышления, нехотя кивнула. И снова замелькали спицы.

А торжествующий Рой продолжил прерванное повествование о болящих животных. Он рассказывал о том, как ему удалось спасти жеребчика «с песком в брюхе». Историю эту Рой излагал, не смущаясь подробностями, со всей грубоватой откровенностью исконного сельского жителя. Он объяснил мне, что в безводной местности лошадь, пасущаяся на сухой стерне, заглатывает уйму песка. В некоторых случаях песок не извергается и постепенно накапливается в желудке.

— Ну и глыба, скажу я тебе, была у этого жеребчика в брюхе — с футбольный мяч, — руки его описали круг. — Хоть катай ее, а твердая — как эта доска, — он постучал костяшками пальцев по столу. — Когда меня позвали, он уж не поднимался. Прямая дорога на живодерню. Глянул я на него — и вмиг понял, что тут надо действовать круто — и не мешкая. А чуть поодаль от того места, где он лежал, Два кряжистых дерева росли, доволокли мы его туда кое-как всем скопом. Я крикнул, чтобы дали веревки, и мы привязали жеребчика к тем деревьям — спина на земле, а все четыре копыта в воздухе торчат. Я велел хозяйке сбегать в дом и принести скалку. Все стали ко мне с расспросами приставать — зачем да к чему, — но я им посоветовал делать что сказано, а уж мозгами шевелить — моя забота. Дали мне скалку. Ну как, слышал когда про такое средство, а, Боб?

— Никогда!

— Да я я не слыхивал — а ведь сработало! Беру скалку — и давай разминать ту глыбу, мяч тот, наподобие как здоровый кусок теста раскатывают. Нелегкая, скажу я тебе, работенка. Пришлось порядком попотеть, но как стала та глыба мягчать, я сразу понял, что дело идет на лад. Думаешь, он не бился? Еще как, да что он мог поделать, связанный, да еще вверх копытами! И так я его мял, пока глыба и вовсе распалась, пропала, вроде как по кишкам рассосалась. И тут, пока он еще вверх брюхом лежал, я ему вкатил здоровенную дозу слабительного и не развязывал, пока не подействовало. А потом дал ему встать. Пронесло — и вся недолга.

Да, именно так, не брезгуя никакими подробностями, с грубоватой откровенностью исконного сельского жителя. Не думаю, однако, чтобы Аду это смутило. Еще одно подтверждение его толстокожести. Она знала, что я за ней наблюдаю и непременно замечу, как она поморщилась и поджала губы.

— Веришь ли, Боб, — тот жеребчик наутро уж в упряжке ходил. Как по-твоему, из этих, из ученых ветеринаров хоть кто бы до этого додумался?

— Сильно сомневаюсь, Рой.

— А если и додумался, навряд ли стал бы из кожи лезть. Не та порода пошла — уж больно боятся руки замарать.

Я оставил этот очередной выпад без внимания, но вскоре раскаялся, потому что следующая же реплика Роя опять навела его в конце концов на мысли о семейных неурядицах.

— И все, что мне за это перепало, — вместо «спасиба» скирду сожгли.

Как раз тут мне следовало смолчать, ибо этими словами он явно ставил точку, а не начинал новое повествование. Но удивленное «то есть как сожгли?» вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык.

— Сожгли, со всем моим запасом сена.

Я притих, дожидаясь объяснения. Рой рассматривал свои пальцы, нервно постукивавшие по столу. А Ада настороженно следила за мужем, и ее иссохшее личико выражало нетерпение. Она не хотела, чтоб он прерывал рассказ. Она даже позабыла про вязанье, не слышно стало позвякиванья спиц, и тишина в комнате от этого сделалась еще напряженнее.

Дольше молчать было нельзя, и я заметил:

— Представляю, Рой, какой это страшный удар для фермера.