ВВЕДЕНИЕ В ОБЪЕКТИВНЫЙ НАЦИОНАЛИЗМ (ЧАСТЬ III)

РУССКИЙ СИНДРОМ

 “Русский вопрос” во всё большей мере становится самым болезнен­ным и взрывоопасным вопросом внутренней политики России. А когда интеллектуальное обслуживание политики оказывается неспособным выработать убедительную программу действия политическим лидерам, болезненные опухоли, в конечном счёте, прорываются разрушительным и неконтролируемым насилием, и политикам остаётся лишь тащиться в хвосте событий.

 В чём же суть проблемы?

 Она коренится в том способе урбанизации страны, раскрестьянивания русского народа в первую голову, который использовал коммунистический режим с конца двадцатых годов. Эта урбаниза­ция проводилась как советская урбанизация, как антитеза дореволюционной русской буржуазной урбанизации. Ещё Бердяев предупреждал: самое большое безумие из творимых большевиками есть разрушение русского общественного сознания в городское культуре, каким оно мучительно складывалось со второй половины ХIХ века.

 Но это русское общественное сознание в российской империи тоже возникало в качестве антитезы имперской феодально-бюрократической политике самодержавия, следуя за набиравшими силу капиталистическими отношениями. Оно не вписывалось в православную имперскую политику, готовило идейную и духовную базу революционному свержению всей феодально-бюрократической государственной машины. Империя управлялась на принципах гражданства, а не на принципах защиты интересов русского народа, что было возможным вследствие жёсткой бюрократической централизации, при абсолютном политическом доминировании столицы над провинциями. Капиталистические же отношения требовали равенства возможностей всех и повсюду, и усиления общественной власти, как единственного средства достижения политической стабильности при самых широких рыночных экономических и политических свободах. Вследствие этого противоречия с начала ХХ века в России вызревала русская  буржуазная революция. Общественно-политическая цель любой законченной буржуазной революции и есть разрушение провинциализма, как основы феодально-бюрократического управления, разделяющего страну на аристократическую столицу и ограниченные в политических правах провинции, и на становление национально-самоуправ­ляющегося общественного сознания, то есть общественной власти буржуазно-политической нации. Об этом догадывался уже К.Маркс, анализируя результаты Английской буржуазной революции ХVII века.

 В России исторически прогрессивный процесс формирования русского общественного сознания шёл чрезвычайно активно с самого конца девятнадцатого столетия, подгоняя и подготавливая все реформы буржуазного характера. Переименование Санкт-Петербурга в Петроград в 1914 году весьма наглядно отразило уступки феодального правящего класса росту русского мелкобуржуазного национализма. Однако стратегии радикального изменения принципов управления империей не предложил никто, кроме В.Ленина и большевиков. Потому что никто, кроме теоретиков большевизма, в полной мере не осознал значения происходившего, не подготовился к новым политическим реальностям. Один из вождей кадетов Милюков в эмиграции с горечью отмечал, что его партия победила бы большевизм, если бы вырвала у него концепцию национально-автономной федерализации империи.

 Именно твердолобый лозунг не желавших и слышать о федерализации буржуазных и не буржуазных партий, лозунг сохранения “единой и неделимой” многонародной и многокультурной России и привёл страну в объятия большевизма в октябре 1917 года. Этот лозунг в реальностях бурного становления буржуазно-капиталистических экономических и политических отношений вёл только к двум способам его осуществления. Либо к установлению военно-политической диктатуры с насильственной русификацией страны, при необходимости, сопровождаемой истреблением наиболее ожесточённых в защите своей дикости и отсталости народов и племён, подобно тому, как это имело место, например, в Северной и Южной Америке, в Австралии и Новой Зеландии и т.д. Либо к разрушению буржуазного направления развития государства, к социал-феодальной контрреволюции, к установлению режима диктатуры социал-феодальной партократии и к уничтожению и подавлению наиболее ярко выраженного национально-буржуазного самосознания, то есть в первую очередь и главным образом русского городского общественного сознания.

Попытки после февральской буржуазной революции и во время Гражданской войны установить военно-политическую диктатуру провали­лись, так как среди военных не нашлось авторитетного и в то же время политически грамотного лидера, каким, к примеру, в истории Франции явился Наполеон I. Большевизм же работами своих идеологов смог подготовить политическую базу захвата власти с переводом страны на второй, социал-феодальный путь развития.

  Но путь этот неизбежно обрушивал истребительный ураган политического террора на носителей наиболее развитого буржуазно-национального самосознания, ускоренно воспринимавших капиталистические отношения и имевших самую глубокую идейно-культурную проработку концепции национально-государственной общественной власти, - а именно на русскую интеллектуальную, экономическую и политическую элиту. Той самой элиты, от лица которой П.Столыпин твёрдо заявил: “Надо дать дорогу русскому национализму”. Ибо именно в среде этой элиты тяжело и непрямо, однако неотвратимо происходил процесс замены российского имперского самосознания на самосознание собственно буржуазно-русское, собственно национальное, собственно национально-имперское.

 Большевистские лидеры революционно-авантюристической генерации жили при сокрушающем феодальные пережитки становлении капиталистических отношений в России и прекрасно понимали то, что сейчас не понимают практически никто из “русских патриотов” в политике. Что национальное самосознание неотделимо от рыночных буржуазных отношений, от интересов буржуазной собственности, от собственности в её капиталистическом понимании. То есть, когда земля, недра, всевозможные ресурсы, всяческое государственное богатство становятся таким же товаром, как и все прочие произведённые посредством труда, теряя мистический ореол общей собственности, взамен него приобретая конкретную рыночную цену. Без права собственности при рыночной экономике нет, и не может быть национального самосознания у большинства народа, который рыночные отношения в деревне оторвали от земли, вытеснили в города в качестве наёмной рабочей силы на рынок труда, где он превратился в космополитический пролетариат. Только и только право собственности создаёт основу объединения людей в национально-культурные, национально-политические течения, воспитывает корпоративный взгляд на окружающий мир.

 Большевизм уничтожал русское буржуазно-национальное самосозна­ние: с одной стороны, через учреждение единого хозяина страны, каким стала социал-феодальная имперская партократия, а с другой - проводя тотальную урбанизацию, изгоняя русских из деревни в города, где было истреблено всякое воспоминание о культуре отношений собственности. В этом и гвоздь “русского вопроса”, каким мы его имеем сегодня. Подавляющее большинство русских живёт в городах, оторвалось от традиций земельной собственности, но они не приобрели маломальской культуры городской собственности, стали фактически рабами государственной машины, идеологически космополитической и безответственной.

 Это рабство разрушило нравственность, мораль, семью, русское мировосприятие, мало-мальски здравомыслящее отношение к экономике, полностью убило представления о национальных интересах, уничтожило способность к национальной общественной самоорганизации. Более того, русские стали терять сам облик человеческий, деградируя духовно и физически, генетически и культурно, - что вообще-то свойственно среде индустриального пролетариата.

 Почему так решительно и организованно выступил народный патриотизм в других республиках бывшего СССР? Потому что все республики, а вернее их коренное население, значительно меньше подверглись урбанизации, нежели русские, и влияние многовекового уклада земельно-собственнических отношений восстанавли­вается там легко и быстро. Инородные жители деревень, аулов, кишлаков, несмотря на их страшную отсталость от современной урбанистичес­кой цивилизованности, всё же легче воспринимают простые базарно-рыночные отношения, чем вырванное из традиций собственности русское, отравленное коммунистической догматикой миросозерцание.

  Когда городские рыночные капиталистические отношения развиваются естественно, когда ещё в недрах феодальной формации накапливаются опыт и традиции, навыки культуры, этики и морали буржуазных собственников, то среда тех, кто не стал собственником, в первую очередь наёмных рабочих, облагораживается буржуазным цивилизационным мировосприятием. Но у нас два поколения выросли в социалистическом городе, в котором беспощадно преследовалась даже память о русских капиталистах, о русских отношениях собственности, о русской национальной идее. И мы видим, к чему это привело. Деградация социальной ответственности подавляющего большинства русских при крахе коммунистического режима достигла уже настолько извращённой амораль­ности, что народ фактически превращается в сброд люмпенов и ждёт, когда же государственная власть сменит гнев на милость, опять начнёт заботиться о нём, няньчиться с ним, давая ему хлеба и зрелищ.

  Как бы ни относиться к Ельцину, но он совершенно прав в одном: сейчас надо стиснув зубы терпеть, восстанавливать буржуазно-капиталистические отношения собственности несмотря ни на какие унижения и жертвы. Русских спасёт ни Жириновский, ни Руцкой, ни “государство”, а только восстановление сознания собственников, хозяев, восстановление культуры и инстинктов буржуазных общественных и экономических отношений, только появление городской буржуазной этики. Пока у значительной прослойки русских не возникнет такой этики, таких культуры и инстинктов собственников, народная масса обречена на гибель. Ибо у неё нет основы основ благих человеческих побуждений и нравов, сознания ответственности за преемственность от дедов и родителей произведённой теми собственности, вследствие чего рвётся цепочка связи с их верованиями, ценностями, историческими деяниями, и исчезает подсознательное стремление, исчезает смысл порождения следующих поколений, чтобы они приняли “наше от нас”.

 Только с появлением широкого класса молодых городских собственников и новой буржуазно-капиталистической этики поведения у целого слоя русских предпринимателей, с зарождением традиций национального предпринимательства появится шанс на выживание, восстановление русских сил, в том числе нравственных и моральных, физических и демографических, национально-идеологических и общественных. С горечью приходится признать, что на это потребуется время и время, и стоить это будет русским недёшево по всем меркам.

21 апреля 1994 г.

НАЦИОНАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ ПАРТНЁРСТВО?

 Кажется, патриотическая пресса оплевала демократию настолько щедро, давно и основательно, по всем буквам и склонениям, что вроде бы должна наконец утомиться, выдохнув: ”У-у-ф!” - утереть обильный пот и тяжело опуститься в кресло от столь напряжённого труда, попытаться хотя бы поразмышлять и поискать новые аргументы и факты. Ан нет, продолжается хруст крепких патриотических зубов по давно обглоданным костям. Право, и как не надоест?!

 Невольно и самому хочется высказаться, хоть и без веры в какую-либо пользу от этого.

 Если собрать все аргументы патриотов против демократии, то их в основном два:

 1/ при демократии к власти приходят те, кто хочет от власти что-то получить, то есть жулики и подлецы главным образом;

  2/ русский народ не любит политики, равнодушен к государствен­ному правлению, потому-де у нас при демократии власть всегда будет у стремящихся к ней инородцев, рядящих себя в русские одежды.

  Начнём со второго. По сути, это есть дремуче деревенское, чисто лежебоко-бедняцкое признание в комплексах неполноценности и в скотской рабской ментальности, с одной стороны, а с другой - это чистейшая ложь и глупость. Вся история Новгорода Великого, многовекового казачьего самоуправления, вся история Московско-Российского государства ХVII века показывает как раз обратное: такого влечения к политической борьбе в самом страстном, часто рискованном для здоровья и жизни проявлении, таких глубинных традиций демократии не знает в своей истории ни одно европейское государство из современных нам. В том числе и потому, что на большей части территории страны никогда не было крепостничества.

 Особенно показателен в этом наш ХVII век с его чрезвычайно жёстким контролем народа за властью, которую народ и создал для окончания Великой Смуты. Постоянные волнения с требованиями казни изворовавшихся бояр свидетельствовали о высокой активности русских народных масс! Частые Земские Соборы, созываемые для решения важнейших проблем внутригосударст­венной и внешнеполитической жизни; большой опыт избрания сословных представителей на Земские Соборы и постоянное выдвижение из народной среды новых фамилий у власти, - и власти, несмотря на малограмотность знати, во многих отношениях эффективнейшей, чему изумлялись побывавшие в стране западноевропейские современники царствования Алексея Михайловича, - говорят о нашей высокой склонности к представительному государственному правлению!

 Однако несложно подметить одну чёткую особенность, которую не следует замалчивать. Из среды собственно крестьянства выходили порой виднейшие государственные деятели, вроде патриарха Никона, но эту среду не допускали до контроля над властью. Из неимущих, малоимущих и не служилых русских к выборам на представительные Соборы никого не допускали, как людей безответственных и неспособных. Ибо, если человек не создал своего крепкого хозяйства, не умеет управлять ни хозяйством, никакой иной собственностью вообще, не представитель служилого государственного сословия, то как же он может сподобиться что-то дельное предложить или сделать для государства?

 Ещё более характерна в этом отношении история Новгорода Великого. Он потому мог народным вечем выгонять неугодного ему князя и выбирать посадника по собственному народному разумению, что был городом богатых купцов и ремесленников, владетельных собственников. Вспомним хотя бы из истории Киевской Руси, как купцы новгородские с издёвкой посмеивались, де, у них и палаты попросторнее, богаче украшены и обставлены, чем у Великого князя киевского, и денег у них больше, и стада скота многочисленнее, и сёла многолюднее, и сам Великий князь им ни во что, потому что от их денег зависит. В этом всё и дело! Хотя Великий князь и преподавал им время от времени уроки, что меч посильнее денег, однако от этого суть поведения новгородцев не менялась. Ибо они имели культуру собственников!

 Только та часть народа интересуется властью, может выказывать независимость от власти, а потому реально и эффективно влиять на власть, которая имеет собственность, а с собственностью приобретает кровные интересы участия в государственных делах и в государственной политике. Только эта часть народа по особенностям своего мировосприятия относится к власти конструктивно и требовательно. Нищие и бедняки никогда и нигде не считались силой ответственной за своё поведение, более того, они никогда и нигде реально и всерьёз не интересовались конструктивными проблемами власти, её созидательными целями и связанными с этим проблемами, - то есть они никогда не интересовались, не интересуются, и не будут интересоваться собственно политикой. Спектр участвующих в голосовании на выборах в представительные органы власти в любой стране Запада показывает одну и ту же картину, - малоимущие социальные слои практически везде политически пассивны, инертны и нелюбопытны до государственных проблем. Они всегда и везде требовали и требуют от государства только одного: “Pacem et circenses!  -  Хлеба и зрелищ!” 

 Значит, суть дела не в русской мистической склонности “искать путь к царству Христову”, что, вообще-то, свойственно всем нищим или не имеющим широкой культуры собственности народам. А суть дела в том отчаянном положении, которое с такой болью выразил поэт: ”Россия, нищая Россия!” - в том, что русский народ в своей огромной массе за последние столетия сжился с бедностью, приучился к ней даже на культурно-психоло­гическом уровне. Проблема для русского народа не в демократии, а в том отсутствии опыта и культуры отношений собственности в широких слоях его, которые добил и уничтожил коммунистический режим.

 Но исторический опыт всех государств показывает однозначно. Культуру отношений собственности создаёт только демократия, каких бы проблем она сама не порождала и сколь бы ни была порой лжива и лицемерна.

 Вернёмся теперь к первому аргументу патриотов против демократии: то есть насчёт подлецов и воров, что всегда приходят к власти при демократии. Хотелось бы при этом сослаться на столь почитаемого патриотами Христа: “кто не без греха, пусть первым бросит в неё камень”. Для патриотов-язычников к месту было бы вспомнить ещё одного мыслителя, Софокла: ”Пороки же Богами нам даны, чтоб сделать нас людьми, а не Богами.” И разве среди густопсовых патриотов-антидемократов не встречаются такие яркие подлецы и беспринципные негодяи с непробиваемой ничем узколобой тупостью, каких и среди власть предержащих немного найдётся? И при этом часто страшенных бездельников.

 Задача власти создавать политические условия для организации народа на продвижение к процветанию его, а не в чистоплюйстве. Задача власти не быть кастрировано святой, но быть дельной, умной, ответственной и талантливой в решении самых сложных проблем. Осмелюсь в этой связи напомнить хрестоматийную историю. Когда император Наполеон I  выгонял с должности развалившего казначейство министра,  тот с обидой воскликнул: “Сир, вы считаете меня вором?” На что Наполеон с нескрываемым презрением ответил: ” Я сто раз предпочёл бы, чтобы это было так. Воровство имеет свои пределы, глупость же беспредельна”.

 В любом случае демократизация для России политически неизбежна на данном этапе развития страны. И задача патриотов, если они намерены политически выжить, - задача не заниматься бесполезным словоблудием, оплёвывать демократию, ибо это исторически бесперспективно и бессмысленно, но искать концепции государственного порядка, при котором русская городская нация стала бы основной, подавляюще основной владелицей собственности России. А для этого необходимо, чтобы культурная политика и государственная идеология формировали у русских такое отношение к жизни, при котором устремление к приобретению собственности становилось бы элементом социального престижа в мировосприятии русского среднего класса. Но в реальности политически такую задачу за исторически короткий срок может разрешить только режим русского государственного национализма.

Когда же режим радикального русского национализма разрешит эту задачу, русской нации будет не страшна любая форма демократии. Тогда русская нация станет использовать демократическое самоуправление для своего блага, и, есть основания думать, будет делать это эффективнее, нежели любая западная демократия. Тогда она научится быть не эксплуатируемой Западом, как сейчас, из-за своей неумелости использовать капиталистические отношения, но будет самым действенным образом эксплуатировать эти демократии в своих национальных целях и устремлениях.

 23 апреля 1994 г.

НАЦИОНАЛИЗМ И ТЕКУЩИЙ МОМЕНТ

 Общественные настроения в защиту демократии и рыночных преобразований только тогда имеют шанс набрать полити­ческий вес и стать движением, затем преобразоваться в действенную и дееспособную политическую партию, когда они оказываются следствием императивных толчков двух сил. Во-первых, нарождающегося слоя собственников с организующим этих собственников неким кровным экономическим интересом, который побуждает их искать способы влияния на власть в целях проведения определённой, наиболее им выгодной внутренней и внешней государственной политики, которую они сами однако не в состоянии сформулировать. А во-вторых, должна ясно проявиться и вторая сила, идеологическая, идущая от прослойки интеллектуалов, которые оказываются способными сформулировать интерес данного слоя собственников теоретически, обосновать его исторические цели и политические способы достижения этих целей.

 Слой собственников, у которого проявляется императивная потребность в определённой политике, эгоистичен, как собственник вообще. Поэтому он не в состоянии разрабатывать политическую стратегию примирения всех социальных слоёв для создания предпосылок общественному, национальному консенсусу - единственному условию гражданского согласия на проведение выгодной данному слою собственников государственной политики. Интеллектуальные же круги общества, которые формулируют идеологию власти для конкретного слоя собственников, оказываются способными стать на позицию общенационального взгляда на проблемы, однако они часто лишены той страсти, той жажды борьбы и победы, той готовности к дисциплине и организованности, какие необходимы для прихода к власти и проведения определённой государственной политики.

 На стыке этих двух сил и зарождается, набирает опыт политической борьбы, организуется настоящая политическая партия социального действия. Она как бы стоит и над слоем собственников и над интеллектуалами, и в то же время не может существовать, выжить, развиваться без тех и других. Если она попытается избавиться от зависимости от них, от лоббирования этими силами или хотя бы одной из них, она подрубит свои корни, после чего подобно потерявшему связь с почвой дереву начнёт чахнуть и разрушаться.

 Это было вообще верно во всём ХХ-ом столетии, но на исходе его становится очевидным.

 Поэтому на нынешний момент задачей тех, кто борется за превращение русского национализма в серьёзную и властную политическую партию, становится, во-первых, чёткое выявление прослойки собственников, которую к национализму толкают кровные экономические интересы. А во-вторых, создание условий для зарождения интеллектуальной националистической оппозиции, то есть появление газет и журналов, в которых националистически мыслящие интеллектуалы могли бы кирпичик за кирпичиком  закладывать теоретический фундамент идеологии, чтобы затем, на этом фундаменте стало возможно реальное зарождение дееспособной организации соответствующего политического направления.

 Чрезвычайно важно задаться вопросом, на каком же этапе мы находимся и реально ли появление националистической партии сейчас или в ближайшее время? В свете вышесказанного, для ответа на него следует сначала задаться иными вопросами. Во-первых, зародился ли у нас слой собственников, который неотвратимо вынужден будет заинтересоваться националистической политикой, и если да, то на базе какой собственности он зарождается? Ответив на этот вопрос, важно прояснить и другой. Есть ли у нас тенденция к интеллектуализации националистических идей и мыслей, которая побуждала бы разношёрстый и не желающий знать конкретных экономических и политических проблем государства национал-патриотизм организовываться в нечто большее, нежели маргинальные тусовки, возбуждающиеся окопным, порядком поднадоевшим уже отрицанием и буржуазной демократии и рыночных преобразований?

  На оба этих вопроса нужно ответить утвердительно: да, признаки того и другого начали проявляться. Всеми своими инстинктами в национализме заинтересованы в первую очередь уже появившиеся собственники крупной промышленности, постоянно раздражаемые политикой нынешнего режима. Разворачивающаяся приватизация промышленности порождает многочисленный слой промышленных собственников, в среде которых постепенно растёт понимание, что у них общие интересы экономического выживания в неблагоприятной этому политической обстановке. Под влиянием собственников крупной промышленности остальные собственники будут усиливать давление на власть, чтобы противостоять торгово-спекулятивному диктату коммерческого интереса, коммерческого капитала. А сопротивление власти породит у них, сначала смутную, потом всё более определённую потребность в коренном изменении, как власти, так и общественного сознания в сторону корпоративной социологизации его мировосприятия, как мировосприятия корпоративно-национального.

 Мировой опыт показывает, что необходимое для развития капиталистического промышленного производства изменение общественного сознания и общественно-политических отношений, а вернее сказать, революционную, по сути, Реформацию, может провести лишь русский национализм. Не русский национализм вообще, а то его крыло, в котором зреет осознание, что на пути к капиталистическому обществу, обществу национально-корпоративному, он, русский национализм, должен политически перевести решившую свои задачи буржуазную революцию в революцию национальную. И в интеллектуальных национально мыслящих кругах уже явно проявляется понимание необходимости разработки теоретических основ националистической идеологии для осуществления этой цели.

Таким образом, можно утверждать следующее. Уже вызревают предпо­сылки становления серьёзного националистического движения, и в предстоящие годы должно проявиться ядро партии русского революционного национализма, партии национал-революционеров, которая выступит с целью прихода к власти в рамках действующей Конституции, в условиях нынешних обстоятельств хронического и усугубляющегося экономического и социально-политического разлада для перевода страны в состояние национальной революции. Из чего вытекает вывод, что необходимо начинать идейную борьбу за консолидацию националистических сил, идейно подталкивать их к структурированию в ядро будущей властной партии, партии действия и вывода страны из хаоса и развала, которые грядут с приближающимся мировым финансово-экономическим и политическим кризисом.

 29 апреля 1994 г.

ПРОМЫШЛЕННЫЙ ИНТЕРЕС КАК ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА СЕВЕРА

I.  Равенство возможностей и потребность в общественной иерархии - причины перерастания буржуазной революции  в национальную

Буржуазные революции, неся на своих знамёнах лозунги Свободы и Братства, провозглашая декларации Прав Человека, в действительности происходят только ради равенства возможностей. Свобода и Права Человека в условиях буржуазных революций приводили всегда и везде к анархии и вседозволенности, бандитизму и безнаказанности асоциальных преступлений, к коррупции и циничному политиканству, вели к вырождению феодального государственного и народного общественного сознания. Что, на самом деле, чрезвычайно важно и нужно. Так как пробуждающиеся в массах людей эгоизм, страсти, борьба за существование и собственность заставляют новые поколения приобретать опыт предприимчивости и динамизма мышления в необходимом для ускоренного изменения отношений собственности размахе.

Вследствие ожесточённой индивидуальной борьбы за существование и собственность большинство представителей косной, консервативной народной массы за короткий срок отрываются от традиционного феодального мировосприятия и превращаются в динамичных и рациональных хищников. Однако, этот массовый эгоизм, в конечном счёте, разрушает всякое уважение к центральной власти и социальной иерархии, приводит к кризису государственного общественного сознания, кризису идеи власти и порядка, общественной дисциплины и организованности, - без чего немыслимо никакое производство. В результате уровень жизни повышается лишь у небольшой прослойки спекулянтов и ростовщиков, казнокрадов и грабителей, продажных ничтожеств от политики и кучки бюрократов нового режима. У остальных слоёв населения, вовлечённых в производственные отношения, уровень жизни устойчиво падает, но главное - исчезает надежда на улучшение существования, ибо все чувствуют, без порядка и власти никакое производство невозможно, немыслимо.

Возникает и превращается в политический вопрос: как вернуть общественную культуру социальной иерархии и при этом сохранить приобретённые навыки предприимчивости и инициативы, равенство возможностей и буржуазные свободы, необходимые для обеспечения такового равенства, без чего не могут далее развиваться ни государство, ни общество? Мировой опыт показывает однозначно, что никому ещё этого не удавалось иначе, чем через Национальную революцию государствообразующего народа, которая ставит целью поднять знамя городского национального патриотизма и нацио­нального идеализма. Буржуазная революция в своём развитии и для завершения с необходимостью должна перерасти в Национальную! Почему? В том числе и потому, что добровольно признаваемая большинством общественная иерархия имеет этнические корни, и раз происходит революционное изменение отношений собственности, затрагивающее именно государствообразующий народ и его государство, то возродить общественные социальные отношения, а так же государственную власть можно только революционным восстановление общественного сознания у государствообразующего же народа, но уже в новом историческом качестве.

При рациональном мировосприятии, при широких индивидуальных свободах и возможностях, необходимых для рыночных отношений собственности, человеком и сообществами людей движут главным образом природно-психологические наклонности, инстинкты, этнические и расовые традиции, какими они формировались и складывались в генетической памяти ещё в догосударственном, родоплеменном строе. То есть тогда, когда на организацию родоплеменной общественной иерархии оказывали сложнейшее воздействие сакральная символика, фетиши природы и культуры соседних цивилизаций. И буржуазные социальные общественные отношения нельзя выстроить без учёта этих особенностей поведения людей. Поэтому социальная стабильность в пережившем буржуазную революцию государстве, особенно во времена глубоких экономических и политических кризисах, оказывается возможной лишь как этническая, расовая, национальная стабильность.

Из этого вытекает внутренняя, глубинная потребность политических сил, совершающих национальную революцию, в поиске и выяснении древних, родоплеменных даже традиций, инстинктов коллективного бессознательного государствообразующего народа, его изначальных психотипических склонностей, природных тотемов, символов. В этот период возрастает интерес к цепи древних цивилизаций, у которых была унаследована культура собственной государственности, собственного языка, собственного умозрения, собственной государственной иерархии. Потому что чем глубже историческое самосознание большинства государствообразующего народа, как самосознание наследника особого ряда древних культур и цивилизаций, тем быстрее восстанавливается государственная власть и становятся на ноги национальное общественное сознание и социальный иерархический порядок. После чего созревают условия для расширения свобод в их истинно буржуазном значении, как свобод, обеспечивающих равенство возможностей, необходимых капиталистическому развитию производства.

Справедливо обратить внимание и на то, что для многих народов историческое самосознание непосредственно связано с отрицанием созидательных начал, оно изначально паразитическое или имеет сильное преобладание инстинктов разрушения, грабежа, ненависти к собственно созидательной энергии, к культуре городской цивилизованности. Когда оно раскрепощается в рыночных отношениях и городских свободах, то толкает эти народы к соответствующему поведению. К примеру, белым американцам, которые принесли в Северную Америку расовые европейские понятия о цивилизованности, при всей их терпимости к разным привозимым культурам и традициям, не удалось привлечь к созидательной цивилизованности коренные индейские кочевые племена, результатом чего стало истре­бительное столкновение между этими двумя расовыми культурами общественного сознания.

Буржуазное общественное сознание, развиваясь при демократи­ческих свободах, в конечном итоге, не только не отрицает войн, завоеваний сильного слабым, но на определённом этапе экономи­ческого развития государства прямо провоцирует их. Однако завоевания ему нужны не для сбора дани, как было при феодальных и полуфеодальных режимах. А только для установления господства своей экономической системы, своего национального порядка, при котором обеспечивается максимально возможная прибыль для своих промышленно-финансовых, торговых структур, которые не могут развиваться без изменения формы экономического и социального порядка не только внутри самого буржуазного общества, но и в окружающем мире. В отличие от христианско-феодального народного общественного сознания, буржуазное национальное общественное сознание не выносит замкнутости пространства, оно нацелено на экспансию, на освоение и преобразование девственного или созданного отсталыми народами хаоса под свои созидательные или иные задачи. И это обуславливает глобальную конфронтацию различных расовых типов общественной организации, которая то вспыхивает, то временно затихает на протяжении всей истории распространения по миру экономических, политических интересов рыночного капитализма.

II.  Политический антагонизм  Севера и Юга - отражение антагонизма промышленного и коммерческого интересов

Два главных интереса движут современным буржуазным обществом: коммерческий и промышленный. Промышленный интерес зародился и развился в средней полосе Европы и есть в чистом виде порождение североевропейского общественного сознания, белой европейской культуры. Он изначально развивался не только без участия чужеродных цивилизационных традиций, влияний, но более того, в борении с чужеродными влияниями, культурами и в первую очередь с христианской культурой и еврейским торгово-спекулятивным, финансово-ростовщическим паразитизмом. Коммерческий же интерес, интерес торгашеский и ростовщический, проявился ещё в древнем Вавилоне, он глубоко укоренился почти во всех древних южных цивилизаций, в сознании всех южных народов, пропитал собою весь их менталитет, всю мотивацию их поступков и устремлений.

Коммерческий и промышленный интересы не вышагивают дружелюбно, рука об руку, - наоборот, весь динамизм развития современного буржуазно-капиталистического общества обусловлен их глубинным антагонизмом, взаимной, внешне прикрытой конституционными отношениями политической ненавистью, ни на день не ослабляемой борьбой, стремлением одного поработить другой, заставить служить собственному видению мира и идейных ценностей. Они, как сиамские близнецы, не могут существовать один без другого, но ведут идеологическую, политическую борьбу повсюду, всегда и везде с самого зарождения промышленного экономического интереса.

Современное буржуазно-капиталистическое общество появилось вместе с промышленным интересом, в северной части Европы. Оно есть “продукт” духовного развития Севера, хотя его политические системы - демократия и парламентаризм - созданы на основе древних южно-европейских традиций белой расы, наибольшее развитие получивших в Древней Греции и в Древнем Риме. Христианство с самого начала было врагом этих представительных систем власти; обосновывая феодализм, оно несло в себе архаичное семитское мировоззрение, оказавшееся чуждым промышленному творчеству и рациональному познанию вообще.

К.Маркс, который догадался, что промышленный и коммерческий интересы являются движителями современного буржуазного общества и государства, не осознал, не понял того, что движут буржуазным обществом и государством не сами по себе эти два интереса, но их непримиримая диалектическая борьба. Эта борьба, собственно, и создаёт буржуазное государство, его внутреннюю и внешнюю политику, его конституцию, его идеологические и силовые структуры. Коммунизм, как прямое наследие марксизма, по политической сути стал попыткой изнутри разрушить национальную организацию общества, внести в него раскол, создав идеологию тотальной борьбы классов внутри единого национально-промышленного интереса, ставшую обоснованием мифов об их бескомпромиссном антагонизме. Эта идеология выбила ряд европейских государств из рыночного промышленного развития, в конечном итоге, закрепила позиции мирового коммерческого капитализма, вероятно, вопреки её разработчикам.

Потому что промышленный интерес не может нормально развиваться без быстрого оборота капитала, без противоборства с коммерческим. То есть промышленное производство теряет способность к непрерывному совершенствованию и воспроизводству без развитого коммерческого интереса, который на первом этапе буржуазных революций идёт в авангарде борьбы за само буржуазное общество, обеспечивает ему первые решительные победы над феодализмом и его пережитками. Именно коммерческий интерес “расчищает площадку”, на которой начинает строиться новое буржуазное общество, и оказывается в процессе буржуазной революции у контроля над властью нарождающегося буржуазного государства. Но, захватив практически полный политический контроль над представительной властью, он из двигателя преобразования отношений собственности во всё большей мере превращается в препятствие для завершения и углубления таких преобразований, стремится остановить дальнейшее политическое развитие революции, затормозить демократические преобразования, установить иерархию власти, конституцию, которые выгодны только ему, дабы обеспечить себе господство над разрушенной промышленностью, пока она ещё не оправилась, не набрала силу, не осознала свой политический интерес, как интерес уже вполне буржуазный. И здесь коммерческому интересу оказалась как нельзя более кстати идеология классовой борьбы между рабочим классом и промышленными предпринимателями, собственниками производства! Особенно в конце ХIХ-го и в ХХ-ом столетии, когда промышленный интерес стал достаточно сильным, чтобы бросить вызов мировым коммерческим интересам. Пока промышленные предприниматели и рабочий класс смотрели друг на друга с подозрением и враждебностью, пока в ряде стран существовали не рыночные плановые экономики, имевшие слабые стимулы для развития конкурентоспособного производства, коммерческий интерес имел преимущества.  Вроде бы уйдя в тень политической борьбы в ряде стран, он в глобальном масштабе удерживал над ней действенный контроль, так как организовывал мировую торговлю, проникал во все страны, в том числе в третьем мире, где промышленность либо отсутствовала, либо была слабо развитой.

Как раз этой цели и служил коммунизм, не важно, вольно или невольно, сознавали это его идеологи или нет. Ибо именно коммунизм, в политике выступая как народно-патриотический социал-феодализм, мешал восстановлению европейской промышленности после Первой Мировой войны, а затем тормозил развитие российской промышленности вследствие экстенсивных методов хозяйствования, и, если оно и происходило, то, главным образом, в оборонных отраслях и за счёт торговли сырьём на мировых капиталистических рынках, при огромных выплатах за посреднические услуги мировым коммерческим компаниям, усиливая позиции коммерческого интереса.

Но идеологическая и политическая конфронтация буржуазно-капиталистического Запада и коммунистического Востока породила проблемы необходимости ускоренного военно-промышленного строительства, как в большевистской России, так и на Западе и усилила роль государства в регулировании экономической и общественной жизни. Великая Депрессия в капиталистических странах обострила мировые противоречия до предела и подтолкнула эти процессы укрепления центральной власти во всех странах. В связи с предчувствием угрозы новой мировой войны с начала тридцатых годов в СССР начался поворот политического руководства к обогащению коммунистической идеологии идеями русского великодержавного патриотизма и проявилось вынужденное давление на евреев в правящей верхушке, как на наиболее ярых коммунистов-ортодоксов. Что и стало предпосылкой мобилизационного строительства советской оборонной промышленности. Тогда же, после всевластия торгашеского космополитизма 20-х годов, в США победили политические круги, которые тоже вдруг вспомнили, что основной политической опорой страны является англосаксонская, белая и европеоидная по духу американская нация, а экономической - промышленная цивилизационная мощь, и провели в президенты Рузвельта, который оттеснил влияние коммерческого интереса на периферию политики правительства. И такой курс проводился государственной властью США вплоть до президентства Никсона.

Каждый непредвзятый и здравомыслящий наблюдатель истории ХХ века может без труда убедиться, что как только набирал силу мировой коммерческий интерес, так возрождались идеи космополи­тизма и вполне зримо усиливалось влияние мирового еврейства и вообще народов Юга. Но когда коммерческий интерес разваливал промышленное производство и общественный порядок в самых развитых странах, тогда государственная власть вынужденно усиливалась ради их спасения, и сразу же укреплялись позиции Севера, самосознания северных рас, а Юг и его главный агент - мировое еврейство подавлялись, либо убирались с политической авансцены.

Конфронтация Север-Юг возникла не сейчас, не после крушения коммунистических режимов в Восточной Европе, она порождена самой сутью движущих противоречий городского буржуазного общества и будет существовать до тех пор, пока будут иметь место и демократия, и рыночная экономика. Именно коммерческий политический интерес в своём антагонизме к промышленному интересу породил их мондиальную конфронтацию и мировые войны; сама эта конфронтация в современном виде возникла с зарождением промышленного производства, промышленного экономического и политического интереса как интереса расового европейского духа, духа и воли европейского Севера. Поэтому, на определённой ступени развития каждого европейского государства, на этапе перерастания буржуазной революции в Национальную, когда совершавшие её силы учреждали диктатуру промышленного интереса и национального спасения, они поднимали знамя чести, достоинства, славы, европеоидной расовой воли. То есть они обращались к исконно расовым понятиям и движущим побуждениям, живущим в нашей генетической памяти, социологизирующим в переломные эпохи общественное сознание. И делалось это вопреки отчаянному и ничем не гнушающемуся противоборству политических сил коммерческого интереса.

Именно поэтому осознанная национальная воля, которая переводила буржуазную революцию в европейских странах в революцию национальную, проводя политику подавления коммерческого космополитизма, изгоняла евреев и вообще представителей южных рас из экономики, из средств массовой информации, из финансов, из политики, с государственной службы. И чем в большей мере в том или ином европейском государстве экономическая жизнь, а с ней и социальная стабильность зависели от налаживания промышленного производства, тем радикальнее протекала Национальная революция, тем радикальнее был националистический режим в этом государстве, тем радикальнее был характер изгнания коммерческого умозрения Юга из мировоззрения нового национального общества.

Да, без сильного коммерческого интереса не может развиваться интерес промышленный. Но логика ожесточённой политической борьбы, часто неосознанная логика причинно-следственных закономерностей событий приводила провозвестников каждой Национальной революции в Европе к следующему политическому выводу. Северянин, ариец, поскольку он никогда не сможет стать по настоящему преданным коммерческому интересу, всегда в подсознании будет признавать приоритет промышленного производства над коммерческой спекуляцией, всегда будет агентом Севера в мировом коммерческом интересе. Точно так же еврей и вообще любой представитель южных рас являются агентами коммерческого интереса при промышленном производстве, стремятся ослабить его, подчинить коммерческому капитализму. Поэтому надо из членов своей, создаваемой национальной революцией нации готовить коммерсантов и финансистов, заменять ими инородцев.

Коммунистическая диктатура, коммунистическое мракобесие позволили русскому народу “на своей шкуре” убедиться в непримиримости, изначальной непримиримости южного торгашеского инстинкта и инстинкта северного, созидающего, - понять это яснее, чем сейчас понимает любой иной народ, любая нация в Европе. Непримиримость бессознательных склонностей и поведения представителей северной расы и южных рас проистекает из расовых, генетических различий, из биологических предпосылок, никакой идеологией не устранимых, обрекая их на враждебное противостояние или противоборство.

III. Промышленный  интерес есть проявление северного европейского духа в городском обществе

Следует ещё раз подчеркнуть: промышленный интерес зародился в северной Европе, он есть порождение Северного духа, нордических инстинктов и природно-исторических условий, в каких развивались культуры, языки, умозрение, ценностные ориентиры этого духа. Поэтому быстрое промышленное развитие не может иметь места без утверждения в государственной политике внутренне присущих ему представлений о чести, порядке, общественной и личной дисциплине; без учёта его гордости, его жажды соперничества, борьбы и славы.

То, что кроме северных европейцев современную промышленность и, главное, политические и общественные отношения, в которых промышленный интерес развивается, смогла создать только Япония  -  более чем что-либо иное убеждает в верности вышесказанного. Ибо в Японии проявился тот же мистический дух Севера как сверхличностный аспект Расы. Быть может ни в одной современной, разлагаемой pax americana и коммунизмом стране Европы не проявляется сейчас так суть исконного европейского, северного духа в такой мере, как он проявляется в Японии. Оттого и остаётся она самой быстро совершенствующей промышленное производство державой мира, несмотря на все упорные попытки разлагающихся южным коммерческим интересом Соединённых Штатов заразить разложением её культуру, внутренний дух правящего класса, - попытки, не прекращающиеся ни на день, скрываемые за лицемерными улыбками удовлетворения от успехов стратегического партнёра в Азии. (Любопытно, что Япония - единственная по сей день в мире страна, где официально издаётся антисемитская литература - ред.) И Япония будет оставаться самой энергичной промышленной Сверхдержавой, будет добиваться успехов на мировых рынках товаров промышленного производства до тех пор, пока сможет сохранять этот северный дух, эту северную иерархию общественного сознания, иерархию духовных ценностей, пока сможет успешно противостоять разлагающему национальные традиции космополитизму коммерческого интереса всем своим национальным эгоизмом, национальной этикой, моралью, жёсткой политикой государственной власти.

Подчеркнём, что для северного духа бациллы разлагающего влияния коммерческого интереса представляют особую опасность тем, что на Севере не выработалось к нему, если так можно выразиться, культурного и психотипического иммунитета, который на Юге, в южных цивилизациях вырабатывался тысячелетиями. Где только утверждался коммерческий интерес и его союзник - южный религиозный дух, там сразу же начиналась эрозия всех нравственных и моральных ценностей, способствующих социологизиции общественного сознания. Честь и воля, слава и гордость, личностная храбрость и рыцарство, выдержка и моральная стойкость, хладнокровие и самопожертвование, доблесть и ответственность, побуждающие служить общественному благу, вымывались рабской покорностью и беспринципностью, лицемерием и сладострастием, слабоволием и слабохарактерностью, моральной и нравственной нечистоплотностью, которые прощались после покаяния.

IV. Свобода и Разум  - высшие ценности европейского духа

Нетрудно понять, почему склонность к промышленному производству стала следствием развития северного мировосприятия. На Севере человеку древности невозможно было прижиться к окружающим условиям существования, ему требовалось постоянно бороться с окружающим его жестоким первобытным миром чрезвычайно суровой природы; ему приходилось и самому, и совместно с другими сородичами, соплеменниками менять форму этого мира, постоянно, безустанно приспосабливать его, упорядочивать его под задачи своего выживания. В соответствии с этими задачами выживания через изменение окружающего мира создавалась особая иерархия общественной организации, в которой культивировался личный дух созидательной борьбы, жизненной потребности изменить миропорядок через созидательные устремления. Именно эти особенности и сформировали древний дух белой расы Европы, понимание ею смысла бытия, её иерархическое сознание, её языческое мировоззрение.

Христианское же учение об иерархии общества, под влиянием которого складывалась сословная иерархия народных обществ европейского земледельческого феодализма, отражала в первую очередь видение иерархических и мировоззренческих ценностей на Юге, то есть рассматривало иерархическую организацию общества вообще, как некую общечеловеческую, философскую, умозрительную. Оно требовало ради утверждения своих ценностей, своего мировоззрения круто, во многом принципиально изменить европейский дух, его расовую нордическую память, ибо утверждало, требовало не обращать внимания на окружающий мир, а сосредоточиться на покорном поклонении малоподвижным догмам Высшего Авторитета, незыблемого и вечного.

Поэтому первый же всплеск просвещённого буржуазного сознания в Европе, в эпоху Возрождения, при изучении книг древнегреческих и древнеримских авторов изумлённого достижениями античности, пришёл в такое трагическое столкновение с церковью. Его идеологи посмотрели на христианство критически, с гуманистических позиций, утверждая, что человек посредством творческого созидания достоин и может построить рай на земле, о чём как раз и говорили примеры античных Греции и Рима. И чем просвещённее становилось это буржуазно-городское сознание, тем меньше оно шло на уступки, на компромиссы с церковными догмами; тем громче оно восхищалось изобретениями в производственной деятельности, естественнонаучным познанием мира. И это, в конечном итоге, привело к возникновению мануфактурного производства и тесно связанного с ним естественнонаучного, гностического сознания. Что и породило европейский Рационализм.

Когда же в результате изучения обнаруженных при раскопках предметов культуры Древнего Рима, Древней Греции оказалось, сколь велики были достижения европейского античного общества в созидательной деятельности за сравнительно небольшие сроки его развития, зарождавшийся Рационализм невольно сравнивал эти достижения с достижениями эпохи христианского диктата спиритуалистического Авторитета. И рациональное сознание ужаснулось, сколь малого достигла эта пришедшая с Юга феодальная идеология за тысячелетие своего абсолютного всевластия, сколь явно она извратила самую суть европейского духа, превратив его из энергичного, деятельного и героического в слабовольный, слабохарактерный, нищий и жалкий. Антагонистическое противоречие северного, европейского самосознания и южного духа Востока и Африки, как южного духа вообще, проявился тогда впервые с такой непримиримой остротой, что собственно вся история Европы с того времени превратилась в ожесточённое борение этих противоречий, в стремление европейского сознания сбросить с себя удушающие объятия Юга. История освоения Северной Америки, где европейских дух в наибольшей мере смог освободиться de facto от феодально-христианских традиций, раскрепостить самого себя, доказывает это с поразительной наглядностью.