Сразу после взрывов я крикнул:

– Кабан, работай! – и тут же из нижней стойки нырнул в окно, развороченное взрывом, держа ТТ наготове.

В караульном помещении живых не было. Все-таки эти «лимонки» не такие уж и плохие штучки. Хотя до «Граве марк VII» им, конечно, далеко. Снаружи молотил пулемет Кабана, я быстро проскользнул по длинному коридору, протянувшемуся из конца в конец караульного помещения, и, выпрыгнув из дальнего окна, завернул за угол.

Как я и предполагал, уцелевшие после нашего нападения солдаты прятались именно здесь. Их было четверо. ТТ рявкнул четыре раза, решив и эту проблему. Да, скорость перезарядки у этой машинки маловата, перед последним выстрелом мне пришлось качнуться вправо, уходя от выстрела из винтовки. Ну да ничего, Гвардия воюет тем, что у нее в руках, ибо опасно не оружие в руках гвардейца, а он сам!

Пулемет замолчал. Я быстро обвел взглядом пространство склада, затем сделал еще шесть шагов вперед, выходя на другую точку обзора. Похоже, все.

Все отработали с огоньком. Победа, еще несколько часов назад казавшаяся моим подчиненным просто немыслимой и, по существу, продавленная моим авторитетом, настолько воодушевила людей, что они буквально летали.

Первоначальный план был изменен. Как выяснилось, шины у бронетранспортера оказались полнотелыми, несмотря на изуродованные осколками гранат боковины оных, и машина вполне способна к передвижению. А младший сержант Римозов, как выяснилось, умел водить. В результате сейчас мы грузили оружие, обмундирование и боеприпасы именно на БТР.

Старшина Гарбуз, казалось, был готов вывезти весь склад, так что мне пришлось немного попридержать его. Тем более что я счел необходимым позаботиться о том, чтобы данный склад не попал снова в руки противника. Это было вполне выполнимо, поскольку на складе обнаружилось несколько десятков ящиков со взрывчаткой и минами. Со здешними минами я пока обращаться не умел, а разбираться времени совсем не было. Поэтому я быстро сформировал из брусков местного взрывчатого вещества несколько сосредоточенных зарядов и воспользовался в качестве взрывателей уже неплохо освоенными мной лимонками, изобразив примитивные конструкции с отсрочкой взрыва с помощью отыскавшихся на складе свечей и бечевки. А еще я рассредоточил несколько ящиков со взрывчаткой в кустах вдоль дороги, расположив их один от другого на полторы-две длины грузовой машины, и соединил в последовательную взрывную цепь с помощью тех же лимонок и мотка проволоки. Наша стрельба должна была переполошить соседние гарнизоны, и скоро здесь стоило ожидать появления вражеских подкреплений. Конечно, созданная мной конструкция выглядела крайне примитивной, и ее вполне можно было обнаружить даже в зыбком свете разгорающегося рассвета, но кто его знает… Насколько мне удалось убедиться, здесь не было людей, прошедших даже нижний уровень антропрогрессии, а обычный человек, как правило, так невнимателен…

Мы были уже где-то в километре от склада, когда прогремел первый взрыв, произошедший, судя по отзвуку, на открытом пространстве. Похоже, мои расчеты оправдались.

Услышав взрыв, все возбужденно загомонили, но не прошло и пяти минут, как жахнуло во второй раз. На ближайшем к въезду складе я сделал еще один дополнительный взрыватель-ловушку, аккуратно закрепив лимонку со снятой чекой на верхнем обрезе чуть приоткрытых ворот. Лишь только створка открывалась еще на пару пальцев, лимонка падала вниз, в уютную конусообразную ловушку, которую я сложил из нескольких килограммов взрывчатки, на лету отстрелив рычаг предохранителя. Насколько я теперь разбирался в устройстве местных вооруженных сил, большинство военных специальностей здесь было узкоспециализировано. И разминированием (как и минированием) занимались специалисты под названием саперы. Так что этот взрыв практически гарантировал, что больше никто из прибывших до появления этих самых саперов в остальные склады не полезет. И мои конструкции из бечевки и свечей, которые я насторожил с довольно большим запасом по времени, должны были благополучно сработать в свой срок.

Я обернулся и посмотрел на своих бойцов. Их лица выражали восторг, глаза сияли, а руки крепко сжимали оружие. Что ж, с такими бойцами можно было побеждать…

Спустя полтора часа мы были вынуждены бросить бронетранспортер. Дальше он проехать не мог. В принципе, я был удивлен и тем, что он добрался хотя бы сюда. Поразительно неуклюжая техника! Впрочем, похоже, остальным она казалась верхом совершенства. Во всяком случае, Римозову точно. Он управлял ею с нескрываемым большим удовольствием и покинул водительское место с явным сожалением на лице. Но мы забрались по лесным дорогам в такую глушь, что двигаться дальше на каком-нибудь транспортном средстве стало совершенно невозможно.

Я приказал бойцам разгружать бронетранспортер, а сам занялся волокушами. Судя по возросшей влажности и немного изменившемуся типу растительности, а также еще по некоторым признакам, скоро должны были начаться болота, так что, если за нами и организовали преследование, у нас были все шансы оторваться. Впрочем, насчет преследования я сильно сомневался. Склад мы разгромили весьма впечатляюще, и если при оценке ситуации противник будет руководствоваться продемонстрированным уровнем подготовки и тактической грамотностью местных вооруженных сил (а так оно и будет), то вероятнее всего сделает вывод, что здесь поработало сильное подразделение численностью до роты.

А это ведь только в голофильмах поблизости от охраняемых объектов располагаются находящиеся в полной боевой готовности, но бездельничающие крупные силы, которые могут лихо попрыгать на всякие транспортные средства и с шумом и гамом броситься в погоню за киногероями. На самом деле обычное положение дел у любого командира – где бы он ни находился, в тылу или на передовой, и какие бы задачи выполнял – это жуткий дефицит сил и средств. И максимум, что противник сейчас сможет собрать, учитывая, что часть сил, находящихся в распоряжении коменданта и старшего по гарнизону, мы благополучно уничтожили на складе, четыре-пять монад, то есть по-местному – пару взводов. Я бы с такими силами нас преследовать не рискнул…

– Все готово, товарищ командир, – лихо вскинув руку к обрезу пилотки, доложил Головатюк. Его лицо сияло.

Я кивнул.

– Отлично. Кабан – в головной дозор. Направление движения – по солнцу. Через пару-тройку километров начнутся болота – там остановишься и подождешь меня.

Кабан так же лихо козырнул, отпустил жердь волокуши, которую держал вместе с Иванюшиным, и, сдвинув на грудь новенький ППД со склада, нырнул в заросли. Я махнул рукой:

– Вперед!..

До болот мы добрались через полтора часа. Я объявил привал и забрался на дерево, чтобы осмотреть местность. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилался лес и болота, а далеко впереди, почти у горизонта, в небо тянулись почти неразличимые дымы и еле слышно даже для меня погромыхивало. Похоже, там еще кто-то дрался…

Дорога через болота оказалась неожиданно легкой. Впрочем, только на мой вкус. Остальные вряд ли бы настаивали на подобном утверждении, которое на самом деле основывалось просто на полном отсутствии у них опыта маршей в подобных условиях. Впрочем, не у всех. Головатюк, судя по всему, такой опыт имел, хотя и он раньше вряд ли передвигался по болотам, таща за собой тяжелогруженую волокушу. Поэтому уже где-то к двум часам пополудни мои подчиненные извозились в грязи чуть ли не по макушку и окончательно вымотались. А значит, пришло время остановиться на очередной привал и основательно перекусить. Тем более что после налета на склад у нас было чем.

На привал мы расположились на длинном, метров триста, и узком острове посреди болот, густо поросшем лесом. Судя по рельефу местности и тому, что я увидел с очередного дерева, мы двигались через довольно узкий болотный язык, далеко вдававшийся в местные леса. И мы его почти пересекли. Во всяком случае, в том направлении практически не было видно открытой воды – только торфяники, поросшие кустарником. Так что теперь между нами и противником раскинулась широкая полоса болот, и, значит, погони можно было не опасаться. Поэтому, едва выбравшись на остров, все сразу расслабились, каковое состояние в условиях боевых действий практически всегда приводит к печальным последствием. И потому я, когда заметил кое-что, что могло бы мне помочь преподать своим людям наглядный урок, не стал торопиться. Сцену надо было обставить подобающе.

Как только все собрались на узкой полянке у обреза воды, которую отыскал Кабан, чрезвычайно довольный этим фактом и даже обустроившийся на бережку, сняв сапоги и развесив по кустам портянки, я негромко скомандовал:

– Головатюк, построй личный состав.

– Слушаюсь, товарищ командир!

Несмотря на мой авторитет, на лицах большинства бойцов, занимающих место в строю, явственно читалось разочарование. Мол, и так сил уже никаких не осталось, а командир вздумал в строевую подготовку поиграть. Какого черта?!

– Кабан, как твоя фамилия? – с явной благожелательностью в голосе поинтересовался я.

– Шабарин, командир, – расплылся в улыбке Кабан, решив, что я собираюсь объявить ему благодарность или поощрить неким иным образом.

– Рядовой Шабарин, два шага вперед!

Кабан лихо бухнул по траве изгвазданными в грязи сапогами.

– Товарищи бойцы, какое наказание в боевых условиях следует применить к вашему сослуживцу, нерадиво выполнившему боевой приказ и этим поставившему под угрозу не только ваши жизни, но само выполнение боевой задачи? – спросил я, расстегивая кобуру и извлекая ТТ.

Улыбка с лица Кабана сползла, будто старая кожа со змеи. Несколько мгновений над поляной висела тишина, а затем Кабан придушенно просипел:

– Командир, да ведь я…

– Почему вы, рядовой Шабарин, будучи назначены в головной дозор, не выполнили поставленную задачу и не осмотрели остров? А если бы здесь были немцы?

– Так ведь нет же никого! – отчаянно воскликнул побледневший Кабан.

– Никого? – Я повернулся в сторону кустов, на которых еще висели его портянки, поскольку он встал в строй, просто засунув ноги в сапоги, и негромко приказал: – Эй, вы, двое, выйти из кустов!

Несколько мгновений ничего не происходило, а затем ветки зашевелились, и сквозь них продрались две фигуры в такой же, как и у нас, форме и не менее грязные.

Местная форма изготавливается из слабообработанных естественных материалов, которые в моем мире стоили бы буквально целое состояние, но здесь это щегольство приводило к тому, что форма мгновенно загрязнялась. Я повернулся к Кабану и повторил вопрос:

– А если бы здесь были немцы?

Шабарин побледнел. Я коротко скомандовал:

– На колени. Руки за голову!

Кабан сглотнул, напрягся, но затем его плечи опустились, и он выполнил приказ. Я шагнул к нему, взвел ТТ и, приставив ствол пистолета к его коротко стриженой макушке, несколько мгновений держал его там, жестким, но спокойным взглядом обводя напряженные и побелевшие лица остальных, а затем чуть сдвинул дуло ТТ влево и нажал на спусковой крючок. От выстрела Кабан содрогнулся всем телом. Я согнул руку, направив ствол пистолета вверх, и поставил курок на предохранительный взвод.

– Встать, – негромко приказал я.

Кабан тяжело поднялся, зажимая рукой простреленное ухо.

– Будем считать, что здесь и сейчас я промахнулся, – сообщил я подчиненным, убирая ТТ в кобуру. – Но это произошло в первый и последний раз. Если я еще раз уличу кого бы то ни было в пренебрежении долгом – больше сотрясать воздух не буду. Всем понятно?

– Так точно! – громко и слаженно грянул строй.

– Отлично, – одобрительно кивнул я, – тогда… Головатюк, раздать мыло и организовать помывку личного состава и стирку обмундирования. Обед – после окончания хозяйственных работ. Вопросы?

– Никак нет!

– Приступайте. – Я повернулся к вновь прибывшим: – Кто такие, откуда?

После увиденного никому из них и в голову не пришло демонстрировать мне что-то, кроме браво-молодцеватого вида истых служак.

– Старшина Гарбуз и рядовой Побегало, товарищ командир! – гаркнул один.

Я одобрительно кивнул. Старшина – это хорошо. В здешней структуре старшина выполнял обязанности, возложенные в Гвардии на командира монады обеспечения. Я собирался сделать таковым Головатюка, но тогда возникала проблема – кого ставить сержантом. А так, если этот Гарбуз окажется толковым и исполнительным, все поворачивается очень удачно…

Следующие несколько дней мы двигались вдоль обреза болот, не приближаясь к опушке. Самой большой проблемой для меня постепенно становилось отсутствие командирского планшета. Все-таки, несмотря на всю нашу подготовку, мы, гвардейцы, чрезвычайно избалованные люди. Нет, мы, конечно, способны использовать в качестве оружия любое подручное средство и выживать там, где любой другой десять раз откинет копыта, но отсутствие нормальной связи и возможности ориентироваться на местности в любых условиях меня напрягало едва ли не больше, чем полное непонимание того, где я нахожусь и как сюда попал.

Непосредственных трудностей это непонимание пока не создавало. К тому же я воспринимал это не как неудобство, а как задачу, а вот незнание местности, окружающей обстановки и крайне ограниченные возможности в анализе и планировании эти самые трудности как раз и создавали.

Впрочем, поймав себя на этих мыслях, я мысленно улыбнулся и сделал простейший психологический ход. Перевел данные трудности из раздела проблем в раздел задач. Что сразу же подсказало решение. Мне нужна возможность ориентироваться на местности. Командирских планшетов здесь скорее всего нет. Значит, нужно раздобыть то, что помогает ориентироваться местным командирам. А именно печатные карты. Каковые можно раздобыть в каком-нибудь штабе, уровня не менее батальона. И там же взять языка, способного просветить насчет обстановки.

Тем более что с языком наступавшей армии я с помощью документов и кое-каких печатных материалов, захваченных у погибших мотоциклистов и на месте боя с охраной складов, более-менее разобрался. Это был вариант довольно распространенного в Метрополии диалекта дэйч. Хотя в быту этот диалект использовался довольно слабо, скорее его нишей была культурная идентификация – на нем пели застольные песни, на нем разговаривали на этнографических праздниках и иных подобных мероприятиях. А в обычной жизни все носители данного диалекта, как правило, отлично изъяснялись на общеимперском. Поэтому его изучение в Гвардии не было в числе приоритетных, так что я сразу после ознакомительного курса тут же перевел его из зоны оперативной доступности памяти куда подальше. Поэтому сейчас потребовалось некоторое усилие, чтобы восстановить его в памяти. Единственное, что меня несколько смутило, так это то, что люди, изъясняющиеся на диалекте дэйч, отчего-то атаковали людей, чьим родным был диалект общеимперского, поскольку в Империи и те, и другие считались едва ли не двумя основными ее столпами. Ну да мало ли причудливого мне еще здесь предстоит увидеть?..

2

– Имя?

– Вилора.

– Фамилией?

– Сокольницкая.

– Званий?

– Лейтенант.

Толстый расплывшийся фриц в черном мундире стянул с носа круглые очки и протер их извлеченным из кармана платочком, после чего водрузил обратно и аккуратно промокнул тем же платочком потную лысину.

– Какой дольжность занимать?

– Военфельдшер медсанбата 22-й танковой дивизии…

Голос Вилоры звучал устало и слегка надтреснуто. Прошедшая неделя окончательно разрушила и уничтожила все, что было дорогого или хотя бы важного в ее жизни, сожгла все эмоции и вообще выпила ее без остатка. И неделя эта стала всего лишь кульминацией бед и несчастий, обрушившихся на Вилору в последний год. Жизнь кончена, и никакого будущего для нее больше нет, как ни горько это констатировать в двадцать один год…

Вилора родилась в стране, только что сбросившей оковы тысячелетнего гнета и открывшей всему человечеству прекрасное будущее. Народ, веками прозябавший в плену косности и суеверий, темный, забитый, нашел в себе силы сбросить тяжкое ярмо и повернуться к свету знания и свободы. И что с того, что страна, только что вместе с союзниками выигравшая первую из мировых войн, не только не получила ни грана из доли победителей, но и оказалась ввергнута в пучину еще более тяжелой Гражданской войны, разбушевавшейся не на узкой линии фронта Первой мировой, а по всей ее территории, в каждом городе, селе и деревеньке. Не просто избороздив ее просторы десятками извилистых и кровоточащих, будто шрамы, новых линий фронтов, но и проведя их внутри почти каждой семьи, поставив отца против сына, а брата против брата.

Это лишь маленькая толика того, что допустимо, если речь идет о свободе и счастье человечества. Ведь даже само ее, Вилоры, появление на свет оказалось возможно только благодаря тому, что свершилась самая светлая и великая из всех революций. Потому что если бы свежий ветер перемен не взметнул со своих насиженных мест и не разметал по городам и весям, по полям сражений и поездам миллионы людей, токарь с Путиловского завода не имел бы никаких шансов не то что добиться руки дочери земского врача из Иркутска – они бы просто не встретились. А так, одним осенним стылым утром на пороге добротного особнячка появились четверо мужчин, вооруженных винтовками, одетых кто во что горазд и с красными повязками на рукавах и папахах. Хозяин дома открыл дверь и посмотрел на пришедших поверх пенсне. Стоящий впереди молодой парень в рабочей тужурке окинул его жестким взглядом и сурово произнес:

– По постановлению Совета рабочих и солдатских депутатов в вашем доме проводится уплотнение. Вот мандат.

Так и появился в доме земского врача новый постоялец. Слава богу, всего один. Потому как выяснилось, что этот суровый молодой человек оказался особым уполномоченным Петроградского совета, командированным в Иркутск для оказания помощи местным товарищам.

Свадьбу сыграли через год. К тому времени стало ясно, что новая власть пришла всерьез и надолго и что она вроде как умеет не только разрушать, а начинает находить вкус и в созидании.

Отец невесты, человек едва ли не самой мирной из профессий, поначалу пришедший в ужас от обрушившихся на страну и него самого бедствий, также начал понемногу отмякать. И хотя о частной практике теперь не могло быть и речи, но поскольку с врачами повсеместно наблюдался жуткий дефицит, немногих сохранившихся власти оберегали, выдавая им мандаты, ограждавшие от неприятностей, и подкармливая усиленными пайками. Но когда зятя после двух лет семейной жизни затребовали обратно в Петроград, тесть переезжать с семьей дочери в бывшую столицу отказался категорически.

Вилора родилась еще в Сибири. И столь необычное имя было результатом настойчивости ее отца, решившего в имени ребенка увековечить вождя и кумира: Владимира Ильича Ленина – организатора Революции. Он считал, что, поскольку теперь все строят новый мир, все, в том числе и имена, теперь должно быть новым, ранее невиданным.

Отец вообще был очень прост и прям, почти до наивности. Несмотря на то что сумел окончить Промакадемию и со временем вырасти в крупного руководителя производства. Заводская закалка помогала там, где не хватало теоретической базы, а стойкая идеологическая убежденность и заслуги времен Гражданской выручили там, где не сработало ни первое, ни второе.

Уже учась в институте, Вилора осознала, что, несмотря на свой высокий пост и диплом академии, ее папка в большой мере так и остался малограмотным токарем с Путиловского, решающим производственные вопросы во многом благодаря природной сметке и собственному авторитету, а не потому, что он действительно в них разбирался. Но от этого он совершенно не перестал быть ее любимым папкой. Пока его не арестовали…

Вилора росла, ничем не отличаясь от миллионов других детей молодой Страны Советов. Носилась по коридору коммунальной квартиры в старом доме на Фонтанке, комнату в которой выделили отцу, когда он вернулся на родной Путиловский, играла во дворе с ребятами, в основном в «красных» и «белых».

А еще ходила с родителями на демонстрации, сидя у отца на плечах и поблескивая во все стороны любопытными глазенками. На демонстрациях было здорово. Люди шли в нарядных одеждах с кумачовыми флагами, разными красивыми транспарантными и красными гвоздиками. Пели песни. Она и сама пела. Так весело было вопить в синь небес о том, что «от тайги до британских морей Красная армия всех сильней!», или о «вихрях враждебных», которые «веют над нами», и «темных силах», которые нас непременно «злобно гнетут». Тем более что немного позже, когда Вилора вступила в комсомол, выяснилось, что это не просто красивые слова.

Вихри действительно веяли, а темные силы притаились рядом, тщательно замаскировавшись. Буржуазия всего мира, тесно сплотившись, ополчилась на гордую Страну Советов, не желая лишаться своей власти и всячески вредя стране – надежде всего прогрессивного человечества. А ее злобные пособники делали все, чтобы остановить победную поступь молодой советской державы.

В стране разворачивались первые пятилетки, и недобитые остатки старого мира и выкормыши буржуазных разведок не упускали случая, чтобы не устроить аварию, диверсию или еще какое-то вредительство. Вилора горячо осуждала подобных недобитков, выступая на комсомольских собраниях, посещая митинги и вместе со своими товарищами помогая своей стране на субботниках и воскресниках. Тогда она, по примеру героических Марины Расковой и Полины Осипенко, мечтала стать летчицей. Но через год, после того как она записалась в парашютный кружок ОСОАВИАХИМа, умерла мама…

Она была на девятом месяце. Как Вилора потом узнала, это была вторая попытка ее родителей завести очередного ребенка. Первую они предприняли, когда Вилоре исполнилось четыре года. Она смутно помнила, что тогда мама сильно заболела, так что ей даже пришлось лечь в больницу. Из больницы мама выписалась спустя две недели, и после того случая в уголках ее рта поселилась горькая складка. И вот теперь они решили попробовать еще раз.

Отец почернел от горя. На похороны из Иркутска приехал дед. Отец деда недолюбливал, но на похоронах рыдал у него на плече, забыв про свою неприязнь. А дед, несколько суетливый, толстенький старичок, которого Вилора за свою жизнь видела всего два раза, обнимал отца за широкие плечи и успокаивающе похлопывал по спине.

– Ну будет, будет, у тебя ведь еще дочка. Чего случилось – не вернешь. Ежели святую душу Господь прибрал – значит, так оно на роду было написано…

И отец, который всегда при упоминании Господа вскидывался и начинал горячо доказывать, что никакого Бога нет, что все это враки и опиум для народа, только молча кивал, глотая слезы. А дед чуть погодя подошел к Вилоре, которая тоже окаменела от горя, и, обняв ее, горестно вздохнул.

– Вот ведь оно как бывает… – Он покачал головой. – Ведь просил же, как срок подойдет – отправьте ко мне. Ну откуда с этаким классово устроенным образованием у вас тут могут случиться хорошие врачи?

Как потом выяснилось, роды у мамы принимала советский врач новой формации, дочь председателя комбеда, поступившая в мединститут по направлению уездного ревкома. Большую часть времени учебы она занималась комсомольской работой и иными общественными нагрузками, поэтому по окончании, несмотря на весьма посредственный диплом, получила распределение в больницу, обслуживавшую советскую элиту, где сразу же была избрана в члены парткома. Зная ее квалификацию, на дежурство ее обычно не ставили, но в этот вечер все сошлось. Врач, который должен был дежурить, заболел, а «светоч советской медицины» вдрызг разругалась с мужем и решила успокоить нервы, подменив прихворнувшего коллегу. А тут поздние роды, осложнение и…

После смерти мамы Вилора твердо решила, что станет врачом. Причем врачом хорошим, а не как эта… А небо… ну не всем же быть летчицами!

Школу она окончила на круглые пятерки и, как и собиралась, поступила в мединститут. Правда, не на факультет акушерства и гинекологии, а на хирургию. Хотя дед, с которым она после смерти матери сильно сблизилась и который всячески поддерживал ее в этом начинании, против хирургии выступал категорически, заявляя, что не дамское это дело.

Он вообще теперь стал чаще приезжать в Ленинград и жить у них по две-три недели. Возможно, это было вызвано тем, что отец после смерти матери начал совсем пропадать на работе, так что Вилора оказалась почти полностью предоставленной сама себе. Несмотря на сцену на похоронах, дед и отец не только не сблизились, но еще больше отдалились друг от друга. Так что, когда дед у них гостевал, отец частенько даже не приходил ночевать… а потом уже и не только во время приездов деда. Впрочем, так даже было лучше. Потому что, несмотря на немалую общественную нагрузку, которую взвалили на Вилору в комитете комсомола, она и в институте училась на одни пятерки. Хотя в первую очередь это было вызвано навсегда врезавшимся в ее память бледным лицом матери в гробу, засыпанном цветами…

Все трудности первого курса Вилора преодолела довольно успешно. Даже страшную анатомичку. Отец тоже быстро продвигался по службе. Они переехали в отдельную квартиру, где на Вилору легли все обязанности хозяйки. Впрочем, готовить на собственной кухне и не стоять по утрам в очереди в общий туалет было приятно.

А на втором курсе Вилора влюбилась. Предмет ее страданий звали Колей, и он был заместителем секретаря комитета комсомола института. Пламенный комсомольский вожак и заводила, всегда первый, если нужно было выступить на митинге или собрании, организовать субботник или съездить с агитбригадой в подшефный колхоз. Говорили, что он на первом курсе даже писал заявление, чтобы его направили на помощь сражающейся республиканской Испании.

Вилора бегала за ним хвостиком, горячо поддерживала все его начинания и пялилась на него восторженными глазами. Похоже, такое поведение не способствовало сохранению в тайне ее чувств не только от многочисленных окружающих, но и от самого Коли. Так что он однажды подошел к Вилоре и, сурово поздоровавшись, предложил «на данном этапе» ограничиться дружбой. Потому как международная обстановка серьезно осложнилась, германский фашизм поднимает голову и думать о любви и семье в подобной обстановке он считает несвоевременным. Вилора энергично пожала протянутую руку, полностью согласившись с политическими оценками товарища Николая, а потом весь вечер проплакала в подушку.

Впрочем, официально объявленная окружающим дружба между ними теперь позволила Вилоре на законных, так сказать, основаниях проводить с товарищем Николаем гораздо больше времени. Каковое она с извечным женским коварством, присущим любой женщине с самого рождения, решила не терять зря. И использовать все доступные ей, девушке из вполне обеспеченной семьи советской номенклатуры, средства привлечения внимания. Надо сказать, ее усилия мало-помалу начали приносить плоды. Товарищ Николай понемногу мягчел, начал даже время от времени предлагать проводить ее домой, а однажды поздно вечером, когда они стояли под аркой старого петербургского двора, даже соизволил неуклюже ткнуться губами в ее мгновенно разгоревшуюся щечку.

А затем арестовали отца.

Сам арест Вилора запомнила смутно. В дверь позвонили посреди ночи, квартира заполнилась какими-то людьми в форме и без, среди которых девушка узнала только дворника. Люди перерыли все шкафы, перетряхнули вещи и исчезли, забрав с собой отца и оставив после себя совершенно разгромленную квартиру.

Первое время отца держали в большом доме на Литовском. Вилора быстро привыкла сразу после занятий бежать туда и занимать очередь в надежде на то, что удастся передать передачу или, что было бы уже совсем невероятным, получить разрешение на свидание.

О том, что отец арестован, в институте узнали спустя десять дней. Коля сам подошел к ней и, сурово насупясь, спросил:

– Сокольницкая, это правда, что твой отец арестован?

Вилора замерла, а затем, сглотнув мгновенно образовавшийся в горле ком, гордо вскинула голову: