Терешкова летит на Марс

И он сбивчиво рассказывал про фирму, с усмешкой поймав себя на детском таком желании приукрасить, подать свою роль в «большой авиации» поважней.

Ну конечно. Чтобы Ей передали…

Едва сложились их отношения, как Наташа стала все более всерьез интересоваться, а чего это он – на четвертом курсе – и не работает? Сама она чем-то постоянно занималась помимо учебы, моталась в одно рекламное агентство, при другом – стояла промоутером в торговом центре; кто-то постоянно ей звонил, куда-то она не успевала… Столь же бестолковой оказалась и первая работа Павла, куда его чуть не за руку притащила Наташа – к каким-то знакомым, у которых освободилось место младшего менеджера; она щебетала, щебетала, щебетала.

Он трудился несколько месяцев, растерянно болтался в офисе, ничего особенного не делал и мало получал. Потом пришлось уйти. Родители «возбухали», наседали, капали на мозги: мол, начинается последний курс, а там диплом, экзамены в аспирантуру, «куда тебе еще работать». Он и не возражал. Наташа тоже: примерно тогда она загорелась идеей перевода в другой вуз, и как-то было ей уже ни до чего.

А Паша так с тех пор толком и не работал: то одно, то другое; отъезд Наташи; какие-то случайные доходы – и бесконечная осенняя да зимняя тоска…

Стемнело. Люстра, едва заметно для обоняния, грела пыль. Шкафы подвинуты. Ну что ж, надевать сапоги, с цементными после февральского снега разводами, и – вперед?

Тут Анна Михайловна вспомнила:

– Мне же вчера принесли фотографии с дня рождения, в школе… День рождения и двадцать лет педагогической деятельности – вроде как юбилей… Очень хорошо прошло все, так душевно.

И сел смотреть эти фото, как дурак. Ответить «нет» здесь было нельзя. Чашка чая, вежливое хлопанье страницами альбома, это все нужнее, чем шкафы. И приходилось с этикетной улыбкой оценивать весь этот разномастный белорусский трикотаж – коллекция «Педколлектив», и читать поздравительные вирши, сварганенные силами учительской. Было в них и такое:

«Вы стали краше юных дев,

Сегодня тоже молодев ».

– Это писал не учитель русского? – похохмил Паша и пожалел, что похохмил, потому что Анна Михайловна отвечала совершенно искренне:

– Нет, трудовик… Талантливый человек! А какие он ложки делает! У меня тоже есть, целый набор…

За стеной молчало пианино. Хорошо хоть его не надо двигать.

– А это ваш актовый зал? – внезапно заинтересовался Паша.

На фото, за спиной растроганной и смазанной юбилярши, красный занавес, тяжелейший, способный и завалить при землетрясении, бархат пошел темными пятнами и отпечатками, что ли, рук, это наводило на смутные ассоциации с местом убийства. Выше пришпилены развеселые картонные буковки, ничего не ясно, но Паша вспомнил. Он же был в этом зале – и совсем недавно.

– А в какой школе вы работаете?

– В девяностой.

– Это же здесь, на углу Софьи Перовской, правильно?..

Вот тормоз. Когда они парковались с Максом и Элей во дворе этой школы, оглушительно залитом оранжевым светом (такое ввели повсеместно, кажется, после Беслана), Павел еще подумал – надо же, Наташин район. Спросить, что ли, по скайпу Наташу, не здесь ли она училась… Что здесь работает Анна Михайловна – он и не подумал.

Он с самого начала не очень понимал цель этого выезда. Максим объяснял, что так принято в их фирме – раз в неделю или в две устраивать «неформальные встречи», собирать клиентов авиакомпании: угощение, общение… И арендуется для этого один из нескольких постоянных залов (тот, который в нужный вечер свободен) – в окраинном ДК, школе, техникуме…

«Господи, кому это надо!» – в тоске удивлялся Паша, которого попросили быть в белой рубашке, раз уж нет светлого костюма. У Максима такой пижонский элемент гардероба был. И Элечка в белой кофточке.

Оказалось – надо много кому! Собралось человек сорок. Респектабельные мужики. Важные дамы. Все так торжественно рассаживались в актовом зале. Павел даже не сразу заметил, что все они тоже так или иначе в светлом.

А уж когда Максим, взобравшись за трибуну, заговорил, Паша и вовсе начал терять чувство реальности.

Максим, патологически серьезный – куда делись прежние циничные усмешки, буквально-таки вещал, заклинал зал, оставалось лишь изумляться его интонациям.

– …Мы – сила! Мы – успешные люди, самые важные люди для этого города! Все, чего мы добились – это не благодаря случайности или каким-то обстоятельствам… В мире и нет случайностей! Все дело в том, что у нас – особая карма. Мы привлекаем успех! И не случайно мы собрались сегодня вместе…

Максим говорил, говорил, где-то обволакивая интонацией, а где-то делаясь пожестче, будто впечатывая слова, сверлил зал взглядом. Паша пытался поймать этот взгляд, но безуспешно. Он все старался понять, что происходит: какое-то шоу? Психологический тренинг? Помимо авиации, Максим занимается и таким, примеряя лавры Кашпировского?..

Но вскоре стало ясно, что и к авиации это имеет самое прямое отношение.

– …Наша карма нас защищает! Мы не упадем! Потому что мы не можем упасть! Это касается всего – и в первую очередь это касается полетов. Авиакатастрофы – не случайность в этом мире. Проблемы с тем воздушным судном, в котором собрались люди со слабой, нежизнеспособной кармой. Мы не такие! И наш самолет не может попасть ни в какую аварию, даже пустяковую. Самолет «АРТавиа» надежен больше чем на сто процентов не только потому, что у нас лучшие самолеты, лучшие экипажи и совершенный предполетный контроль. Он надежен и потому, что это мы с вами обеспечиваем его надежность! Среди нас нет неудачников…

– Дурдом «Ромашка». На выезде… – прошептал Павел себе под нос, чтобы отделаться от наваждения. Все это не стыковалось между собой: дурашливая аляповатость школьного актового зала, зайчиками украшенного, – с убийственной серьезностью публики, одухотворенное лицо Максима – с его балагурством «в миру»…

– Мы не упадем! Мы не упадем!

Отрешившись на мгновение, Павел едва не рухнул с кресла от глухих раскатов: это заклинание повторял весь зал, сурово, опустив взгляды и позакрывав глаза. Все раскачивались и восклицали, раскачивались и восклицали, как ящик заколачивали.

А были тут и люди из «ящика». Хоть и смотрел на них Паша с заднего ряда, он узнавал некоторых, мелькавших периодически на городском телеканале, крикливом, любящем жилищно-коммунальные проблемы. Вообще же публика сидела разношерстная. Очень полная дама с крупными перстнями, зверски поставленной прической. Наоборот, интересная девушка, к креслу прислонен ноутбук. Два гея. По второму-то ничего особенного не заметно, а первого выдавало лицо. У молодящихся геев почему-то бывает: лица как после автокатастрофы, будто заново собранные и стянутые вечной анестезией… В сидевшем перед Пашей мужике крепкая багровая шея, чрезмерно сдавленная воротом рубашки, выдавала, пожалуй, ветерана былинных разборок, успешно вышедшего в итоге в приличные люди. Знаете – через треники к звездам.

Коллективная молитва кончилась. Все заговорили друг с другом не просто оживленно, а с каким-то видимым облегчением.

– Господа и дамы, а теперь – скромный кофе-брейк! – Максим сменил тон с патетического на светский, как менял пиджаки. – Наша очаровательная Элина угостит вас…

И очаровательная Элина понеслась очертя голову и – о, чертя шпильками. Может быть, у нее не все было подготовлено в дежурке школьного сторожа.

Очаровательный Максим очаровательно пил минералку, ходя кадыком, а встретив глаза Павла – подмигнул Павлу. Взгляд его ничего не выражал.

VI

Такси уже ждало, выхлоп воровато бежал по стоянке, не особенно растворяясь в пространстве: какой холодный день.

Новая «Волга» вся ощетинилась хромом и была даже не желтой, а зеленоватого такого цвета, навевавшего на Пашу не очень хорошие мысли о гайморите. Этими государственными такси никто давно уже не пользовался из-за дороговизны, так и дремали они рядами где-нибудь у подножия вокзала, как крокодилы на солнышке, – но при необходимости в «АРТ-авиа» вызывали именно их. Не ехать же к клиентам на убитой какой-нибудь «шестерке» без опознавательных знаков.

– Поселок Красный Ключ? – спросил Паша, отжав дверцу и усаживаясь. Водитель кивнул.

В «Волге» пахло, как всегда пахнет в «Волгах».

Паше почему-то вспомнилась история, настойчиво повторявшаяся в новостях несколько лет назад: когда разразилась война в Ираке, больше всех в России пострадал Горьковский автозавод, ибо подготовил для хусейновского режима партию десятка в три «Волг»-такси, исполненных во всей социалистической роскоши. О том, что их выкупят американские оккупанты, отчего-то даже робко не мечтали. И так трагично об этом говорили, показывая ряды желто-зеленых машин, сверкающих хромом и не лишенных тяжеловесного зимовского изящества. И так растерянно мямлили официальные лица. Словно оставить эти тридцать «Волг» в стране будет национальным бедствием.

– А вы живете в Красном Ключе? – спросил таксист. Они выезжали на проспект.

– Ну что вы! Я похож на олигарха?

Посмеялись…

Ехали в коттеджный поселок, имеющий в городе вполне определенную репутацию.

– Паша, тебе сегодня очень серьезное задание, – начал с утра Максим, достав бумаги. – Сегодня тебе надо обратить в нашу веру девушку из оч-чень благородного семейства.

– Да, святой отец, – Паша склонил голову. Поржали.

– Нет, кроме шуток. Ты знаешь, кто такой Львов?

Ну еще бы не знать. Человек в городе известный, мелькающий в СМИ, особенно когда воспаленно вспыхивало что-нибудь политическое и почтовые ящики наводнялись сомнительными газетками. Евгений Борисович Львов. Близок к власти: раньше он представлял область в Совете Федерации. Занимается бизнесом: совладелец машиностроительного завода. Словом – серьезный человек.

– И у него есть дочка. Дочка периодически летает, в том числе и в Москву. И угадай, услугами какой авиакомпании она будет отныне пользоваться, по решению папочки? – Максим тонко улыбнулся. Он позволял себе минимум иронии. – Папочка хочет, чтобы были исключены любые ЧП, любые! Именно поэтому он обратился к нам. И сейчас ты поедешь к ним и оформишь доченьке золотую карту клиента. Они уже проплатили, в день обращения, мигом. А как же? За полную безопасность полета надо платить!

Паша взял бумаги, полистал. Львова Ольга Евгеньевна. Двадцать лет. Студентка местного университета. Как это ни странно.

– А почему она не учится в Москве? Или вообще в каком-нибудь Питтсбурге?

– Не знаю, – Максим пожал плечами. – Значит, ей это не нужно. Ни ей, ни ее отцу. А может, он просто не хочет ее отпускать от себя.

Странно. Хотя… Может быть, это – отсутствие лишних понтов – и есть норма? Это, а не Наташины метания по миру, с готовностью все вышвырнуть за борт, как балласт…

Паша вздохнул: таксист на него покосился. Они нудно, нудно стояли на одном из самых дурацких светофоров.

Что-то не клеилось. Точнее, ничего не клеилось. Разговоры с Наташей – все хуже. Вчера она вообще не вышла на связь. (Да и позавчера торопилась закончить разговор, нервничала.) Мелькнула даже бредовая мысль, что она – там, одна – могла… кого-то встретить. Из новых однокашников. Американца… Нет, это бред, конечно, но ведь здесь они не расцеплялись, а там, когда он, Паша, перестал постоянно «мозолить глаза», и место рядом оказалось вакантным…

Да Паша и сам понимал, что это бредятина (горько усмехнулся туманному, зеленоватому тоже зеркалу), но от этого не сильно легче: все равно, все рушилось, все те наивные кустарные баррикады, которые он пытался возвести, сопротивляясь судьбе.

– Пристегнись, – сказал водитель.

Они выезжали за город, через КПМ, а там эта формальность еще требовалась, – и Паша послушно перетянул себя ремнем.

Он все отчетливее ощущал, что этот его отчаянный шаг – кинуться с головой в бизнес, да хоть во что-нибудь, стать тоже целеустремленным человеком, стать достойным ее, – результатов как-то не приносит. И чем яснее это осознавалось, тем яростней хотелось разбить лоб о ветровое стекло. Новая жизнь Паши – с работой в авиации, со скайпом, с хорошей зарплатой, кстати, – напоминала фильм «День сурка», где герой бросается то с высокого этажа, то на машине в пропасть, но неизменно просыпается в своей постели, в один и тот же день и час, и все начинается заново – одно и то же.

Павла даже начал иногда раздражать Максим, его образ «короля мира», вечные «шутки-смех-веселье», на американский как раз манер. В нем если не ощущалась, то подозревалась какая-то инвалидность, он как будто нес себя на протезах. Или: есть настолько опытные слепые, у которых по глазам недуг не увидишь, но что-то неправильное шкурой почувствуешь. Паша предположил, что Максим никогда не страдал, а может, и не любил. А с человеком, не прошедшим этот огонь, уже не получается говорить как с равным.

– Приехали, – сказал водитель.

За кованым забором прогревался «Мерседес», редко вспыхивал поворотниками.

«Мерседес» есть, да и, наверное, две суперпопулярные когда-то компьютерные приставки Sony PlayStation в этом-то доме уж точно имелись…

– Спасибо. Сколько я вам должен?..

Особняк господина Львова – необычный. Приземистый, в желто-серых тонах, окна занавешены… Павла ждали: стоило ему назвать фамилию, калитка открылась; несимпатичный – никакой – гражданин в парадном костюме пролистал его бумаги в странном холле с широкой лестницей. Лаковые деревянные перильца, полуэтажи: все как внутренности шкафа, как понарошку. «Следуйте за мной». В анфиладе комнат не было ни вещи, ни газеты брошенной.

Ольга Львова, шатенка с челкой, симпатичная, с детской припухлостью щек, смотрела видео. Когда вошли и конвоир в черном произнес «Ольга Евгеньевна», а сам Паша приветственно откашлялся, в сетчатых колонках взыграли скрипки, и с безупречно черноволосого затылка на экране торжественно размотали бинты. «Поздравляю вас…» – заговорил киношный врач, а коротко стриженной даме уже подносили зеркало. Его как-то наивно поправляли, чтобы сделать лучший ракурс. Распахнутые, начерненные глаза, взвинченные донельзя брови и что-то азиатское, желтушное от лишнего грима. Паша сообразил. Он видел эти кадры недавно. Телеканалы отмечали юбилей Любови Орловой – 105 лет и странно возлюбили разом фрагменты этого «полочного» фильма: четыре километра чистого цветного эксклюзива.

– А, вы из «Аэрофлота»? – Девушка заулыбалась. – Здравствуйте, проходите… Меня папа предупредил…

– Только не «Аэрофлот», – неожиданно для себя смутился, даже и полупоклоном ответил. – «АРТавиа». Меня зовут Павел. Для вас заказана золотая карта клиента… Это очень хорошее предложение… Это означает, что в любой момент…

– Да не рассказывайте, – Ольга махнула рукой. – Мне-то самой, честно говоря, все равно, на чем летать, я-то не боюсь… А хотите чаю?

– С удовольствием. И все-таки я должен вам немного рассказать об услугах нашей компании. Ну хоть чуть-чуть, – и Паша развеселился тоже.

Дама на экране между тем меняла, как в стареньком калейдоскопе, парики, наряды, лица: в одних сценах она напоминала сегодняшнюю Гурченко, в других – Эльзу Леждей, в третьих еще кого-то, туманно плывя подбородками. И в самой этой утере лица было что-то заведомо трагичное. Ухо ловило забавный, не семидесятых совсем, выговор: фюрэр, рэйс, аэродром, а взгляды в сторону актриса кидала как-то нарочито, птичьи, и щурилась тоже… – в канонах разве что не немого кино. Когда она выходила из кадра, все становилось уж совсем картонным, неприличным и несостоятельным: фильм, конечно, ни о каких не о разведчиках. А о ее взгляде, повороте головы, подаче перчатки для поцелуя. О том, с каким шиком она захлопывает дверцу слезящегося в хляби «Мерседеса».

– Вам нравится Любовь Орлова? – чуть насмешливо даже спросила Ольга, перехватив взгляд Паши.

– Ну вообще – да… Но не в «Скворце и Лире», конечно.

– Я тоже люблю Орлову. С детства. – И вдруг Ольга граммофонно и неожиданно похоже пропела: «Диги-диги-ду, диги-диги-ду, я ис пущки в небо уйду!» Паша от неожиданности чуть не рухнул из кресла, они долго смеялись.

– Но «Скворец и Лира» – это позор, – почему-то жестко продолжила Ольга. – В семьдесят играть девушку! Вон как она прячет лицо в букетик и оттуда разговаривает…

– А мне ее жалко, – вдруг сказал Павел, серьезно, внезапно для самого себя. – Вроде бы такая звезда, да? А что она играла? Всякую чушь, пляски-песенки… А тут – попытка хоть в старости сыграть какую-то серьезную роль. Они же с Александровым не виноваты, что в шестидесятые, семидесятые годы… ну, их выбросило из реальности, что ли.

Паша немного интересовался советским кино и запоздало сейчас испугался, что понесло его на «умные разговоры» в совершенно не той обстановке и ситуации. Но увидел внимательные глаза Ольги. Она его рассматривала как впервые.

– Ну почему – не виноваты? Здесь со стороны Александрова – элемент карьеризма, в какой-то степени. То он снимал, а то не снимал по десять лет. Зашиб денег, построил дворец, и все, кино больше не нужно. Взялся на старости лет вот за это позорище: наверное, деньги на книжке кончились, ага. А Орлова, по-моему, все-таки была не такая…

Ольга говорила все это с таким неожиданным жаром, а Павел не мог не поймать в этой пламенной речи «дворец» да «деньги»: а сами они сейчас – где сидят?..

– А я вот Александрова и Орлову уважаю за это, за то, что они взялись за этот фильм, – рубанул Паша. – Дерьмо получилось (простите…), но – уважаю. Вот они как раз и могли сидеть на этой, как вы говорите, сберкнижке. А они все-таки решились на этот фильм. Они как умирать пошли в искусство. Они же все на это бросили – имя, легенду, здоровье, не знаю… И все проиграли, кстати. Но главное – рискнули. Орлова-то, она сколько делала операций, сколько всего, строила красоту, и все в эту топку, под лампы, под килограмм грима… И после этого и заболела, и умерла.

– Просто переход души на пленку! – сострила Ольга и правильно сделала, потому что и Паше к концу его монолога мучительно захотелось чем-то сбить патетику, как сбивают температуру.

– Да вы просто рыцарь, – Ольга улыбнулась, – защитник прекрасной дамы…

– Старой дамы, ага. Я просто уважаю людей, у которых есть цель. Ну, мечта, как угодно! Какой-то главный стимул, ради которого можно всем рискнуть и… все отдать. Наверное.

Он поскучнел.

С золотой карточкой было покончено. Чай не выпит.

И Ольга даже спустилась его проводить:

– Спасибо! Так, честно говоря, неожиданно, что такие интересные люди…

Она запнулась.

– Бывают курьерами! – расхохотался Павел.

Ольга протестовала и тоже смеялась. На том и расстались. Прэлестно.

Ну, беседы беседами, а «интересным людям» тоже надо как-то выбираться из элитных поселков: Павел не догадался, а точнее, как-то не собрался вызвать такси из особняка Львова (пришлось бы еще задерживаться, сидеть) и теперь ошарашенно выпал на идеальную асфальтовую ленту меж заборов и брел по ней до самой трассы. Идеально и мертво: ни звука, он кончиками ушей ощущал, как за ним следят камеры. Был он тут – или не тут? – в относительном детстве, когда только началась мода на коттеджи. Все стояло серое, цементное, пустое, и даже детские площадки во дворах походили скорее на строительные. Но тогда было не тихо, а буйствовали до блевоты волкодавы в этих самых дворах.

В тот день, 19 февраля 2007 года, в Красноярске аварийно сел «Боинг-757», следовавший рейсом Красноярск – Москва. Как сообщили РИА «Новости» в пресс-службе авиакомпании «КрасЭйр», на борту находились 136 пассажиров. Сразу после взлета сработала сигнализация отказа кондиционирования. Командир корабля принял решение возвращаться в красноярский аэропорт «Емельяново». Никто не пострадал.

Пострадал Паша – от невызванного такси, от непойманной попутки, от горячечного тусклого света в маршрутном «пазике», подобравшем его – одинокого – на промышленных окраинах, когда костюм с галстуком давно уже стали как хомут. «Пазик» катил под какими-то научно-фантастическими от пышной серебристой изоляции трубами, послушно тормозил перед узкоколейками, наполнялся рабочим людом, и было так нелепо оттого, что всего час назад спорил о горностаевой Орловой из фантастических киношных дворцов, в более скромном, но и более реальном дворце… Свет в «пазике» тускнел и разгорался в зависимости от скорости, Паша чувствовал, еще чуть-чуть – и заболеет, поэтому звонку из «цивилизации» внезапно обрадовался. Звонил Игорь.

– Приезжай, а? – Игорь был каким-то жалобным. И, понизив голос: – Тут Даниле плохо.

– Заболел, что ли?

– Не совсем… Давай, приезжай.

– Сейчас. – И Паша постарался сориентироваться в пространстве. Уже въехали в город. И он скакал по маршруткам, с одной на другую, стремительно, как Кинг-Конг в Нью-Йорке.

Данила спал в темной комнате. По крайней мере, лежал. Лицо Игоря было столь строгим и скорбным, что Паша в конце концов выругался: