Шестнадцать карт [Роман шестнадцати авторов]

— В общем, если создать абсолютно точную копию чего-либо, допустим, в меньшем размере, но с сохранением всех соотношений, то эта копия будет в некотором смысле тождественна оригиналу.

— Микрокосм и макрокосм! — выпалил я.

— Ага, можно и так сказать. Следовательно, операции с копией могут повлиять на оригинал…

— Кукла вуду!

— Да вы всезнайка!

В голосе Пьера Багрова был явственно слышен сарказм. Я смущенно поправился:

— Простите, профессиональная деформация. Мы постоянно пишем о всяком мракобесии, вот мозги и свернулись в трубочку.

— Ничего, пожалуйста. Доля истины есть и в таком, мистическом понимании. Но не надо все сводить к колдовству. Есть и вполне практические методы применения карт. Которые при определенном приближении к точному воспроизведению оригинала местности чреваты самыми непредсказуемыми последствиями. Так что вот вам и заговор. Но заговор вполне благонамеренный.

— Можно поподробнее?

— Пожалуйста! Я о том, что составители карт намеренно допускают некоторые искажения. Это касается и самых современных компьютерных и спутниковых систем. Такие ошибки сознательно заложены во все гражданские GPS-навигаторы. Поэтому время от времени они приводят к поворотам, которых нет, или к мостам через реку, которые построят только в будущем… ведь карта отражает не только пространство, но и время. Смотрите — за окном пролетела ворона. Она перелетела с одной крыши на другую, и картина реальности изменилась. Значит, нужно еще и не перепутать миры, для которых сделаны карты. Или можно их сознательно немножко перепутать — они очень похожи, некоторые отличаются только местонахождением одной вороны.

— У меня закипает в голове.

— А вы попейте чаю, чай уже остыл.

— Спасибо.

— И кушайте, не стесняйтесь!

— Да, хорошо.

— Про теорию относительности я не буду. Я как картограф и сам ее не понимаю. Только в самом общем виде: может быть создана четырехмерная даже, а не трехмерная модель реальности, в которой точкой будет событие, а четвертым измерением время. И, самое парадоксальное, эта модель неизменна в любой системе координат. Потому что время эластично и зависит от скорости. Это важная идея для картографии будущего, но пока ее никто не мог применить. Может, это и хорошо.

— А пока?

— Пока и с двухмерными картами случались казусы. Например, из-за немцев. Или австрийцев, что по большому счету одно и то же. Их погубила точность, аккуратность!

— Как?

— Вторая мировая война началась, если быть справедливыми, еще в 1938 году, с аншлюса Австрии. Так вот, когда танковые части Рейха перешли границу, оказалось, что у оккупантов нет ни одной карты оккупируемой местности. Тогда офицер с головного танка остановил машину, вылез и купил в ближайшем австрийском ларьке дорожный путеводитель по континентальной Европе. Такое простое издание для туристов. Нашел дорогу на Вену и поехал.

— С ума сойти!

— Исторический факт. Через три года вся территория в границах этого туристического путеводителя была покорена Германией. Эта карта оказалась точной, слишком точной. Слишком близкой к реальности. Такую карту нельзя было продавать в ларьках.

— А с Россией?

— С Россией вышло наоборот. Немцы — большие педанты. Планируя бросок на Москву, они с точностью до одной тонны рассчитали горючее для своих танков и автомобилей. Расстояние измеряли по карте. Но карта России оказалась неточной. Расстояние от западной границы до Москвы фактически было немного больше. И горючего не хватило — на каких-то 40 километров до столицы СССР. Я не говорю, что это предопределило исход всей войны. Наполеон взял Москву, но Россию победить не смог. Однако Москва спаслась от оккупации потому, что карта Советского Союза, которой пользовались немцы, была неправильной. Поэтому сейчас все карты делают немного неточными. Никогда не знаешь, в какие руки она попадет.

— Значит, настоящие, идеальные карты есть только у военных?

— У военных есть очень точные карты и системы позиционирования, благодаря которым они могут осуществлять запуски стратегических ракет. Но это не идеальные карты, нет. Есть нюансы…

— Понимаю, идеальной карты не существует.

— Ммм… скорее всего. Но есть легенда. Можно сказать, картографическая байка. Ведь идеальную карту могли создать и совершенно случайно. Даже в прошлые века, когда не было таких мощных систем определения координат. Или не случайно, а используя некоторые не вполне объяснимые силы и способности.

— И кто получит такую карту, тот обретет власть над миром!

— Может быть, может быть… а может, пропадет, погибнет. Представьте, что у вас в кармане идеальная карта, на ней улица, номер дома, в котором вы сейчас сидите: получается, что вы сидите в своем собственном кармане. Реальность может коллапсировать, свернуться в чистую сингулярность. Такая карта опаснее, чем адронный коллайдер.

Мы посидели еще с полчаса. Я выпил две кружки чая и съел три сложных бутерброда с сыром и ветчиной. И стал собираться. Картограф не задерживал. Он признался, что и у него мало времени: скоро последний срок сдачи путеводителя по “Золотому кольцу” для иностранных туристов — да, вот такой халтурой зарабатываю на жизнь и на пополнение коллекции!

Более всех карт мне понравилась одна весьма нелепая схема Петербурга. Она была вообще ни на что не похожа и изобиловала помарками и неясными знаками. Я показал карту Пьеру Багрову. Он отнесся к ней равнодушно:

— А, эта. В ней нет ничего особенно ценного. Это плохая копия с официальной городской карты, которую сделал нерадивый студент-географ. Где-то в конце XIX века. Не сомневаюсь, что экзамен он провалил. Видно, чертил с пьяных глаз, в последнюю ночь перед сдачей работы, как это часто бывает со студентами. Для моей коллекции она значения не имеет, мне ее всучили в нагрузку с ценными материалами из научных архивов, куда карта попала, скорее всего, по ошибке. Или как анекдот. Можете взять себе, дарю.

— Ой, я вам так благодарен! Мы сделаем ее иллюстрацией к статье. О чем будет статья, я еще не знаю, но иллюстрация уже есть, это классно!

— Пожалуйста, на здоровье.

— Вы не думайте, мы не бесплатно! Мы не халявщики. В меру своих скромных возможностей, как говорится…

Я достал из внутреннего кармана и положил на один из старых атласов чахлую стодолларовую бумажку, которой снабдил меня шеф. Мне стало неловко от ничтожности гонорара. Но картограф взял купюру спокойно и с достоинством, даже посмотрел на свет и спросил зачем-то:

— Надеюсь, эту денежку вы получили не за продажу котенка на перекрестке в безлунную ночь?

— Э-э-э…

— Шутка, не берите в голову.

Выйдя из подъезда, я увидел большой черный автомобиль с затемненными стеклами, который стоял во дворе. Я подумал, что какой-то бизнесмен или чиновник приехал инспектировать стройку. Больше поблизости ничего достойного внимания не было. Когда я проходил мимо, задняя дверь со стороны водителя открылась, из машины вышел человек нерусской наружности в длинном кожаном плаще, который почему-то внимательно на меня смотрел. Я безотчетно прибавил шагу.

От метро к квартире Багрова я шел около часа, обратно к метро — не больше пятнадцати минут. По дороге я был, по своему обыкновению, погружен в пустые мысли. И вздрогнул, когда у самого входа в подземку меня остановила девушка в нелепой одежде, какую в России носят только иностранные туристы:

— Excuse me, do you speak English? Could you please help me to find… wait a second… this house?[1]

Девушка ткнула пальцем в раскрытый на мелкомасштабной карте района путеводитель.

Глава II

Дмитрий Новиков

Глаза леса

Дмитрий Новиков (1966) — живет в Петрозаводске. Автор книг “Танго Карельского перешейка”, “Муха в янтаре”, “Вожделение”. Печатался в журналах “Дружба народов”, “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Континент”, “Север”, “Carelia”, в альманахах “Мир Паустовского”, “Современная сетевая русская литература”, “Новые писатели”, “Границы” (Норвегия). Лауреат премии “Вдохнуть Париж” (2004), “Соколофф-приз” (2004), Новой Пушкинской премии (2007). Финалист премии сетевой литературы “Арт-Лито-2000”, премий “Баренцфорфлаг” (Норвегия, 2008), “Чеховский дар” (2010).

— Сёй, сёй[2], — баба Лена все подкладывает в тарелки дымящейся вареной оленины. Она — карелка. Дед Андрей — коми. Коми-ижемец — он явно гордится происхождением.

В маленькой лесной избушке тепло. Это самое главное — еще полчаса назад мы с Володей дрожали крупной звериной дрожью, насквозь промокнув под брызгами злых, острых волн озера Любви — как еще на русский перевести Ловозеро.

Дед Андрей — маленький, сморщенный, быстро пьянеющий старик с пронзительными голубыми глазами. У настоящих алкоголиков они мутные, постоянно слезятся. Здесь же этого нет и в помине.

— Ты не смотри, что я сейчас в лесу живу. Я мно-о-огое прошел… — Он постоянно в движении. Присядет за стол, вскочит подкинуть дров, помешать парящее варево на плите. — Я в поселке раньше жил. А еще раньше оленеводом работал, бригадиром в бригаде. Двадцать человек у меня было, и все девушки…

Он сладко жмурится.

— Комсоргом я у них был, — продолжает после паузы, отхлебнув черного, полкружки сахара, чаю. — Взносы собирал.

— А какие взносы были, сколько? — Мне вдруг стало интересно, вспомнилась красная книжица с фиолетовыми размытыми штампами внутри “Уплачено. ВЛКСМ”

— Сколько-нисколько. Палка — взнос, — дед Андрей радостно смеется, хороша была комсомольская юность.

— А раньше где жили? Происхождения какого? — допытываюсь я. Мне интересно, я в тундре — всего второй раз. Но уже чувствую, как страшно давит меня красота здешних мест. Она нереальная, жесткая — голубая быстрая речка, окаймленная неширокой полоской свеже-зеленого, летнего северного леса, за ним — широчайшее серое пространство болот. Вдалеке над всем мирным пейзажем жутко нависают Ловозерские тундры — голубые горы со сметанно стекающими с вершин белыми снежниками.

— Из Коми мы, с Ижемского района. Сюда пригнали нас оленей пасти, на Кольский. Восемь детей было. Осталось два. Вот тебе и коммунизм.

Дед Андрей помрачнел и внезапно замкнулся. Пришлось подлить ему в стакан разведенного спирта.

— А как места здесь вообще, интересные?

Я сам немного знал, читал, но хотелось услышать от местного жителя. Местные чем и хороши для пытливого слуха — много разных тайн знают. Расскажут, если захотят.

Дед Андрей как-то по-особому остро посмотрел на меня:

— Куда как интересные. Сейдозеро в стороне от вас останется, так что сейдов[3] не много увидите. Но Куйва[4] за вами присмотрит. — Он странно хихикнул: — Скалы пройдете — Праудедки называются. Рисунки там наскальные есть. Капища. Место особое есть — Чальмны Варэ. Если дойдете, конечно.

Он опять помолчал, задумчиво жуя кусок мяса. Потом снова встрепенулся.

— Да нет, ничего жизнь была. Хорошая. Тяжелая только.

Дед обхватил граненый стакан не по росту широкой ладонью, опрокинул в себя. Затем медленно залез на огромный, в полдома, топчан, что тянулся вдоль всей стены. Пятнадцать человек легко могли разместиться на нем. Одеяла, шкуры, но чистые. Не было в них заскорузлого запаха человечьего отчаянья. Из грубых досок сколоченный, приземистый и крепкий, он казался очень уютным и теплым — за стенами продолжал бушевать ветер, окошко текло водой дождя. Было слышно завывание озера Любви.

Володю увела куда-то баба Лена. Он всю жизнь прожил среди степей, украинец по национальности. В лесу, в тундре — первый раз. Поэтому порой наивен, как новое ведро на краю колодца, — стоит, сверкая солнцем цинка, на краю, не зная о грядущем полете вниз. Хорошо, что есть цепь.

Мне не спалось. Тот самый мандраж, невероятный для сорока лет страх, который поселился в душе задолго до похода, не давал ни на минуту расслабиться. Лишь иногда получалось на мгновение задушить его глубоким, колодезным глотком алкоголя, но и тогда он лишь помогал упасть в оленьи шкуры сна, пробуждение от которого было еще более пугающим.

Я не знал, почему так в этот раз. Позволял себе немного догадываться. Но никак не мог окончательно определиться.

Дед Андрей похрапывал на топчане. Я в очередной раз достал из рюкзака карту и описание маршрута. Развернул карту и стал всматриваться в заученные изгибы рек. Одна из них носила странное имя — Афанасия. Ко второй, огромной, безлюдной и величественной, — предстояло дойти. Поной — Собачья река в переводе с саамского. Не самое веселое имя…

Не знаю, что за странная прихоть ведет меня на Север. Она неодолима. И часто, опять собираясь, укладывая вещи в рюкзак, думаешь со страхом и упованием — бесы ли манят, промысел ли божий. Так и мучаешься в сомнениях, пока не дойдешь до края, где открывается все. Там узнаешь — благодарить или бежать.

Я еще раз прочитал описание маршрута. На сгибах его уже начали протираться дыры. Да, безлюдье на сотни километров. Да, четвертая категория. Да, на сплавах предыдущих лет погибло одиннадцать человек. Но неотвратимо и ласково манила зелено-голубая карта обширной местности. Были в ней обещание и загадка, как в красивой испуганной женщине, уже покорной, уже сдавшейся. И нужен очень трезвый глаз, чтобы за нежной податливостью этой суметь увидеть мгновенный острый стальной взгляд из-под трепещущих в страхе ресниц.

— Мама, я знаю, что нужно делать, чтобы мальчик за тобой погнался, — говорила одна четырехлетняя прелестница моей знакомой. — Нужно подойти, улыбнуться и побежать…

Все, хватит. Карту опять в рюкзак. Сапоги на ноги. В дверь, наружу. На мне брезент энцефалитки, на поясе — нож, в ногах твердость, в груди — решимость, в голове — задор. Сделав глоток спирта и закусив куском оленины, я вышел из дома.

Посреди белой ночи, в северной глуши, стояла черная избушка. Черная она потому, что стены из тонкомера снаружи обтянуты толем — таков кольский стиль. Поверх толя зачем-то — маскировочная сетка, скорей всего — для красоты. Низкая крыша из почерневшего от времени шифера была полога — сугробы снега наверху давали зимой лишнюю толику тепла. Маленькие окошки тоже берегли жизнь от лютого холода. Хлипкая изгородь, сплетенная из тонких березок, — не от человека или зверя. Задерживая снег, она принимает на себя удары ветра с озера. Еще был огород — два метра вскопанной земли, из которой торчала пара былинок лука да робко пробивались листья клубники — ягод нужно было ждать к сентябрю.

Курьих ножек у избушки не было. А может, и были, просто она низко, нахохлившись, присела на землю.

По двору бродили две добрые собаки-лайки. Я сразу подружился с ними за оленью кость. Поодаль была привязана собака злая. Помесь сенбернара и кавказской овчарки, она когда-то была сильно обижена людьми. Поэтому бросалась молча, без предупреждения. Лишь внезапный звон толстой цепи мог спасти от смертельной опасности. Которой не почуял черный кот Василий, и спина его теперь была без шерсти — страшные зубы сорвали шкуру с обоих боков и сверху. Теперь кот был черно-розовый, непонятно как выживший, но по-прежнему ласковый и ждущий рыбы. Добрые собаки иногда шутливо прихватывали его то за голову, то за шрам. Он игриво отбивался, не выпуская когтей. Цепь же обходил далеко.

— Пойдем, Володя, я тебя с собачкой познакомлю. Чтобы не покусала случайно, — донесся из-за изгороди голос бабы Лены.

Следом за ней покорно шел Володя. Бывший чемпион по плаванию, двухметрового роста, он по жизни был слегка задумчив — водная среда медленнее, тягучее воздуха. Длинноволосый, с черной бородой, он для пущей красоты надел в лес спортивный костюм, память былых достижений, с золотой надписью “Kazakhstan” на спине. Основные же цвета его были желтый и голубой, символизируя, возможно, происхождение бывшего пловца. “Ну что, пираты в городе”, — так приветствовал его вчера первый встреченный на кольской земле. Действительно, большая серьга в ухе Володе бы очень подошла.

Еще когда собирались дома, я много говорил про Север. Про тревоги и опасности. Про то, что непонятно на самом деле, как зайти на Поной, слишком много изгибов на пути к нему. Что так же непонятно, как с него выйти, — река впадает в Белое море у самого горла его, на границе с Баренцевым, где из жителей только пограничники, а из возможных средств выброски лишь теплоходик “Клавдия Еланская” с таинственным расписанием да вертолеты, возящие американских рыболовов на элитную рыбалку. “Выход, похожий на вход”, — глубокомысленно изрек тогда Володя. А я принялся шутить.

— Володя, на пограничников надежды мало. На “Клавдию” меньше того. Один реальный выход — суровый вертолетчик. Ты, красивый и видный мужчина, должен суметь очаровать вертолетчика. Денег для алчного Икара у нас будет мало. Поэтому придумай что-нибудь.

— Выход, похожий на вход, — уже радостно хохотал Володя. Отчего бы не поскабрезничать двум взрослым мужикам.

Но больше смеялся я, когда в магазине продавщица протянула Володе голубой спальник, внутренность которого была отделана веселой байкой с пушистыми котятами на ней. Володя хмурился уже. От другого спальника — траурно-черного цвета — отказался наотрез.

И хохотали в голос уже вместе, когда в другом суровом магазине для настоящих, искренних мужчин не оказалось брезентухи Володиного немаленького размера. “Вот это возьмите, тоже помогает от клещей”, — в руках у девушки была сеточка на голое тело, что так выгодно может обрисовать спортивный мужской торс.

— Суровые вертолетчики крикнут радостное “Хэй!!!”, увидев красивого тебя. И вывезут куда угодно. А я уж с вами в уголке!

Вот что в Володе особенно хорошо — он никогда не обижается. В походе это очень важно.

Все почему-то быстро вспомнилось, пока я наблюдал, как маленькая баба Лена властно ведет большого Володю к привязанной на цепь собаке.

— Кровавик, — она сунула ему в руку зеленоватый с красными пятнами камень. — “Саамская кровь” называем. Подарок тебе.

— Познакомься, Бэрик, свои, свои, — баба Лена стала сильно гладить пса, пригибая его голову к земле. Тот тихонько рычал. — Володя, не бойся, наклонись, погладь собачку, — какие-то особые ноты появились в ее резко помолодевшем голосе.

Володя послушно нагнулся. Как удачно спикировавшая чайка, взлетающая вверх с добычей, навстречу большому мужчине взмыла баба Лена и впилась в большие Володины губы тяжелым, сильным поцелуем.

От неожиданности и ужаса мой друг на секунду замер, а затем навзничь опрокинулся на спину, стремительно, по-заячьи, перевернулся и на четвереньках ринулся прочь.

— Куда, куда, стой! — Баба Лена пыталась прихватить его за желто-голубой костюм, но он вырвался и колобком закатился за угол избушки. Затрещали сучья.

Баба Лена оглянулась, поправила седые волосы и вернулась в дом. Минут через десять, так и не отойдя от увиденного, туда же зашел и я. Еще через десять минут осторожно протиснулся запыхавшийся Володя. Дед Андрей не спал, сидел на лавке. Баба Лена снова накрывала на стол.

— Это — моя женщина, — мрачно сказал дед Андрей испуганному Володе, и тот лишь смышлено моргнул большими понятливыми глазами.

Остаток ночи прошел в полубреду. Снова разгулялся ветер за окном. Снова пошел дождь. Чуйка не подвела меня, и я лег с краю топчана, ближе к стене. Приятель мой казацких корней говорил: чуйка, мол, палочка такая с черной ленточкой. Когда за убитого казака мстили, то на могилу ее ставили, отомщен, дескать. Но я и другое знаю: чуйка — это чувство такое. Лучше его слушать.

За мной пристроился Володя. Дальше лежал дед Андрей. Он снова выпил и камлал всю ночь. То вдруг начинал умолять тоненьким голоском: “Не трогай, не трогай меня, я нормальный мужик”. Потом затихал на десять минут. Я сразу проваливался в сон. И просыпался от его грубого и тяжелого, как холодная вода, приказа: “Лежи тихо. Жди”. Волосы начинали шевелиться у меня. Сзади беспокойно ворочался Володя. Дед Андрей опять затихал, чтобы через новый промежуток зашептать: “Володька, Володька, вставай, налей деду”.

Бабы Лены было не слышно. Но я знал, чувствовал, что она не спит, что она где-то рядом и внимательно смотрит сквозь темноту холодными, острыми глазами.

Все это повторялось раз за разом. Я не знал уже — во сне или наяву. Ужас был на дне темного провала, куда я летел в забытьи, но, вздрогнув и проснувшись, я понимал, что наяву страшнее. Приснилось ли, вспомнилось ли, но я вновь увидел, как ты пила мою кровь. Мы расставались, вернее, уходила ты. А мне было нужно показать, что наплевать, что не боюсь ничего. Даже этого, что казалось равным смерти. Я был безбоязненным тогда. И браво водкой заливал лихое горе. Позвал на праздник друга своего, пьющего доктора. Мы выпили в машине. Я сходил в аптеку и купил систему. “Откачай-ка мне, братка, крови. Кровопускание должно помочь”. И когда набралось пол-литра, взяли еще водки и пошли к тебе. Мне так хотелось напугать тебя каким-нибудь особенным путем. Я смешал водку с кровью и грубо приказал: “Пей!” И всего ожидал — слез, страха, негодования, рвоты. Но не смеха. Ты смеялась и пила. Одну рюмку, другую, третью. Смеялась, внимательно глядя мне в глаза холодным, острым взглядом…

Наконец настало утро. Чуть только белесость белой ночи сменилась солнечным лучом, прорвавшим вдруг тяжелые тучи Ловозера, мы с Володей одновременно вскочили на ноги. Тихонько выскользнули из избушки, умылись живою серою водой. Прокрались обратно за вещами. А на плите уже вовсю кипел чайник. За столом улыбчиво сидел дед Андрей. Баба Лена резала пластами розовое, прозрачное мясо большого жирного сига.

— Садитесь завтракать, — дед Андрей был явно в духе. — Володька, налей деду.