Японская новелла

Японская новелла

ПРЕДИСЛОВИЕ

Литературный гений японского народа с наибольшей полнотой воплощен в малых формах. Это пятистрочная танка и трехстрочная хайку — в поэзии, рассказ — в прозе. Книга “Японская новелла” — антология этого жанра с момента его зарождения в начале IX века и до века XX. Несмотря на внушительный объем книги, в ней было невозможно достойно представить всех замечательных авторов, работавших в этом жанре. Хотя бы потому, что практически все японские литераторы писали рассказы. Читателю остается только смириться с выбором составителя — выбором, который не в последнюю очередь был обусловлен его личными пристрастиями, наличием или отсутствием соответствующих переводов на русский язык и другими обстоятельствами. Что поделать антология — это всегда некоторая условность.

Открывают книгу “Записи о стране Японии и о чудесах дивных воздаяния прижизненного за добрые и злые дела” (“Нихон рёики”), которые были составлены на рубеже VIII-IX вв. буддийским монахом по имени Кёкай. Несмотря на чрезвычайно широкую популярность “Нихон рёики” (об этом говорит очень большое число сохранившихся списков), о жизни этого монаха не известно почти ничего — средневековье не слишком внимательно к судьбам своих авторов.

“Нихон рёики” — это еще не литература в строгом смысле этого слова, это не belles lettres и не fiction. Перед автором стояли прежде всего религиозно-воспитательные цели. Разъясняя цели своего произведения, Кёкай писал в предисловии к первому свитку “Есть алчущие добра храмов Будды — они перерождаются волами, дабы отработать долг. Есть и такие — они оскорбляют монахов и Закон Будды, при жизни навлекая на себя несчастья. Иные же ищут Путь, вершат подобающее и могут творить чудеса уже в этой жизни. Тот, кто глубоко верует в Закон Будды и творит добро, достигает счастья при жизни. Воздаяние за добро и зло неотступно, как тень. Радость и страдание следуют за добрыми и злыми деяниями, как эхо в ущелье. Кто-то видит это и слышит об этом, удивляется, сомневается и тут же забывает. У тех же, кто стыдится своих грехов, с болью бьются сердца, и они спешат скрыться. Если бы карма не указывала нам на доброе и злое, то как тогда можно было бы исправить дурное и отделить добро от зла? Если бы карма не вела нас, то как было бы возможно наставлять дурные сердца и шествовать дорогой добролюбия?”

Таким образом, “литература” в понимании Кёкай — это средство для наставления паствы, и потому его истории принципиально дидактичны, а герои рассказов должны явить пример наказанного злодейства и награжденной праведности. Причем награды и наказания, о которых говорит Кёкай, — вполне житейского свойства нищий, обретший достаток, разорившийся богач, исцелившийся и захворавший.

Истории “Нихон рёики” пользовались огромной популярностью и вызвали огромное число подражаний, а само произведение считается родоначальником жанра “сэцува бунгаку” — “литературы устных рассказов”. Несмотря на то, что Кёкай писал на китайском языке, основой для большинства его рассказов послужили устные предания. Сами истории памятника использовались в качестве материала для проповедей, т.е. имели теснейшую связь с живой речью.

“Истории, собранные в Удзи” (“Удзи сюи моногатари”) знаменуют собой новую веху в развитии жанра сэцува. Среди этих историй множество рассказов вполне по-буддийски серьезных, но немало и таких, о которых и не скажешь, что их написал (или собрал) человек глубоко верующий. В отличие от многих более ранних сборников рассказов жанра сэцува, “Удзи сюи моногатари” написано не по-китайски, а по-японски, что дает возможность для резкого расширения тематики, социального круга персонажей, обогащения языка, на котором они изъясняются. “Удзи сюи моногатари” вырастает из литературы буддийского толка, но своим многообразным отношением к жизни эти рассказы перекрывают рамки чисто религиозных сочинений.

В предисловии к сборнику указывается, что его автором-составителем был старший государственный советник Такакуни. Никому до сих пор не известно, что это был за человек. Вполне вероятно, что за этим именем прячется некий выдуманный реальным автором (или же авторами) литературный персонаж. Однако по тому, что в историях “Удзи сюи” фигурирует множество реально существовавших людей из высшего придворного круга, вполне определенно можно утверждать о принадлежности автора (составителя) к высшей столичной знати столицы Хэйан (Киото). Не вполне ясно также и время составления памятника — он дошел до нас в поздних списках. Предполагается, что первоначальный текст был положен на бумагу в начале XIII в., а затем подвергался переработке.

В антологии приводятся два из десяти рассказов сборника “Цуцуми тюнагон моногатари” (“Рассказы среднего государственного советника Цуцуми”). Точная дата его составления неизвестна, наиболее вероятное время написания — середина XI века. Общий тон этого произведения — вполне иронический. Хорошее представление об направленности сборника дает рассказ “Любительница гусениц”. Его героиня Химэгими настолько экстравагантна, что очаровательным бабочкам она предпочитает “ужасных” гусениц. При этом Химэгими нарушает все условности хэйанского общества: берет в услужение мальчишек, не чернит зубы, не красится, не выщипывает бровей, ее шаровары белые, а не красные, как было принято. И даже с родителями она беседует так, чтобы они не могли видеть ее лица — так поступали только с кавалерами. Но даже экстравагантная Химэгими не может до конца преодолеть условности высшего света: она испытывает дискомфорт из-за того, что ее любимые гусеницы лишены поэтического ореола — стихотворцы прошлого обходили их молчанием.

Текст “Цуцуми-тюнагон моногатари”, похоже, не сохранился полностью. Об этом говорят и некоторые косвенные данные, и приписка в конце новеллы “Продолжение в следующем свитке”. Свитке, который не сохранился. Впрочем, вполне возможно, что эта приписка обусловлена игривым настроением автора, который счел уместным посмеяться не только над условностями быта и взглядов хэйанских аристократов, но и над нами, читателями XXI века.

Свое дальнейшее развитие жанр рассказа получает в литературе, которая носит название “отоги-дзоси”. Этот термин требует некоторых пояснений. Отоги-дзоси — анонимные рассказы, созданные в период XIV-XVI веков. Первоначально они были известны в рукописях, с XVII века их стали издавать и ксилографическим способом. В начале XVIII века издатель Сибукава Сэйуэмон выпустил двадцать три рассказа в серии, которую он назвал “Библиотекой для чтения” (“Отоги бунко”). Отсюда, по вполне случайным и не вполне чисто литературным обстоятельствам, рассказы XIV-XVI столетий и получили название “отоги-дзоси”, где “отоги” — это “чтение”, а “дзоси” — “записи”. То есть “отоги-дзоси” можно приблизительно перевести как “истории для рассказывания”. Их сохранилось несколько сотен.

Хотя сюжет отоги-дзоси часто не умеет обходиться без вмешательства богов и будд, все-таки эти рассказы повествуют не столько о них, сколько о людях, взаимоотношениях между ними. А боги с буддами только опосредуют отношения между людьми. Показательно, что герои отоги-дзоси обычно живут вполне обычной жизнью в миру. Они меньше молятся (т.е. разговаривают с божествами и буддами), зато чаще вступают в диалог с себе подобными. А потому они являются предтечей героев городского рассказа, не столь отягощенного религиозными реминисценциями.

Литература “отоги-дзоси” долгое время считалась в японском литературоведении жанром “низким”. Действительно, героями этих рассказов часто являются люди совсем не аристократического происхождения здесь и солевар, и торговец рыбой... Да мало ли кто еще. Но теперь читатели и ученые по достоинству оценили этот “простонародный” жанр.

К рассказам “отоги-дзоси” тяготеет и рассказ “Об основании зеркального храма”, взятый из сборника “Синто-сю” (“Сборник синтоистских повествований”, XIV в.). Хотя содержание этого сборника имеет по преимуществу серьезный характер (деяния синтоистских божеств, легенды об основании синтоистских святилищ), в данном рассказе основой сюжета служит забавная история о деревенском простофиле, который, попав в город, впервые увидел зеркало.

В XVII в. в общественной жизни Японии произошли колоссальные изменения страна, раздираемая прежде нескончаемыми гражданскими войнами, наконец-то приобрела сильную центральную власть в лице военных правителей (сёгунов) из дома Токугава. В Японии воцарились мир и порядок, в результате чего страну покрыли многочисленные города-стотысячники. Самым крупным городом эпохи был Эдо (нынешний Токио), население которого довольно быстро превысило миллион человек. Процветали ремесла, торговля, сфера обслуживания. И теперь деньги, а не самурайский меч становились знаком благополучия беднеющие самураи, которые раньше кичились тем, что не в состоянии различать номиналы монет, были вынуждены обращаться к купцам и ростовщикам за денежным вспомоществованием.

Горожане созидали свою собственную культуру миросозерцание буддизма казалось им пресным и мрачноватым, самурайская этика военного времени — устаревшей, и оттого они дали волю всем проявлениям телесного. Еда, женщины, вино сделались необходимыми атрибутами их “праздника жизни”. Военные правители Японии пытались ограничить влияние буддизма на умы своих подданных. И дело здесь прежде всего в том, что буддийские монастыри обладали слишком большим авторитетом, слишком большими земельными владениями, слишком большой самостоятельностью. И еще — монахи не платили налогов. И потому сёгуны Токугава сделали упор на конфуцианстве — апробированной веками идеологии, ставящей своей целью строгий порядок в семье и государстве. Нельзя сказать, что буддийский подход к посюсторонней жизни как к “иллюзорной”, полностью исчезает, но нарастание в культуре чисто светских, рационалистических элементов не вызывает сомнения.

Сёгунов Токугава прежде всего волновала безоговорочная преданность власти и ее авторитет. Любые ростки политического инакомыслия жестоко подавлялись. Однако контроль над хозяйственными занятиями населения и его нравами никогда в реальности не был чрезмерным. Несмотря на многочисленные указы, ставящие своей целью “заботу о нравственности”, при их осуществлении правительство не “перегибало палку”. Власти понимали пусть лучше люди устраивают свою судьбу и потакают собственным плотским слабостям, чем вынашивают коварные планы по свержению дома Токугава.

Ихара Сайкаку (1642-1693) был выдающимся выразителем вкусов и обыкновений городского сословия. Высокий уровень грамотности тогдашних японцев (от этой эпохи осталось множество дневников, которые вели самые простые крестьяне), бурное развитие печатного дела, позволявшее выпуск книг многотысячными тиражами, делали доступным его повести и новеллы для очень многих. Правительство также способствовало распространению книги. Токугава Иэясу, основатель сёгуната, говорил “Как может человек, далекий от Пути Познания, должным образом управлять страной? Единственным способом приобщения к знаниям служат книги. Посему издание книг есть первый признак хорошего правителя”.

Сайкаку жил писательским трудом. Он умер, так и не закончив книгу, за которую уже получил аванс. Почти сразу после смерти Сайкаку был признан новатором — его произведения относили к жанру “укиё-дзоси”. Под ним понимались произведения, которые изображали современный автору мир — его краски, запахи, вкусы. Сайкаку справедливо признан лучшим бытописателем эпохи, с его произведениями исследователи работают как с первоклассным этнографическим источником.

О жизни писателя нам известно не так много. Родился он в семье богатой, жившей в крупнейшем торговом городе того времени — Осака, рано овдовел, потерял и свою единственную слепую дочь. После этого он оставил дела приказчикам, а сам вел жизнь странника, по полгода не бывая дома. Путешествия вообще сделались знаком эпохи — изношенные соломенные сандалии многотысячных толп странников валялись по дорогам, ведущим к храмам и торговым центрам. Странствия давали Сайкаку богатейший материал для его писательских наблюдений. Один из его сборников так и называется — “Рассказы из всех провинций”. Название другого — “Дорожная тушечница” — также указывает на кочевой образ жизни автора.

Поначалу Сайкаку увлекался сочинением хайку. Легенда сообщает о его сверхъестественной плодовитости однажды он собрал перед храмом толпу и читал им почти что по 4000 новых стихотворений в день. Однако на самом деле Сайкаку считается посредственным поэтом. Не достиг он успеха и как драматург — пьесы Тикамацу Мондзаэмона пользовались куда большей популярностью. Славу Сайкаку принесла проза. При этом Сайкаку сделал главным предметом своего изображения не героев давних времен и не знаменитых подвижников, но своих современников — со всеми присущими им достоинствами и слабостями. Здесь скопидомы и транжиры, люди праведные и распутники, обжоры и пьяницы. Один из его героев просит после смерти омыть его тело не чем иным, как сакэ.

Сайкаку смеется и над буддийскими праведниками, и над скаредниками, и над растратчиками. Многие его современники, поборники “настоящей” изящной словесности, отнюдь не одобряли его творческих отношений с действительностью. В одном из сочинений того времени присутствует эпизод, где изображены муки Сайкаку в аду, куда он попал за то, что писал “чудовищную ложь о людях, коих не знал, так, как будто это сущая правда”. Знаменитый поэт Басё тоже отзывался о Сайкаку с открытым пренебрежением. Он говорил, что некоторые авторы, “говоря о человеческих чувствах, рыщут по грязным закоулкам нынешней жизни. Таков Сайкаку — неглубокий, низкопробный писатель”. А через сотню лет после смерти Сайкаку его сочинения были запрещены за аморальность и ущерб, который они наносят общественной нравственности.

Однако Сайкаку, которого иногда называют “японским Боккаччо”, отнюдь не был примитивным поборником безграничной “свободы личности”. Во многих своих произведениях он занимает жесткую моральную позицию, рассказывая о трагической судьбе женщин, сделавших своим профессиональным занятием любовные и окололюбовные приключения (“Пять женщин, предавшихся любви”, 1686; “История любовных похождений одинокой женщины”, 1686; “Превратности любви”, 1688).

Способность посмотреть на одно и то же явление с разных сторон составляет сильную сторону творчества Сайкаку. Именно из этого корня произрастают новеллы из сборника “Двадцать непочтительных детей Японии” (1686), где рассказывается о людях, которых покарало Небо за их неправедное поведение, и новеллы, в которых он насмехается над напыщенными лже-праведниками. В этом произведении Сайкаку пародирует китайское морализаторское сочинение конфуцианского толка “Двадцать четыре примера сыновней почтительности” (XIII в.), получившее широкое распространение в Японии.

Хотя о фактах биографии Сайкаку нам известно совсем мало, парадоксальным образом мы знаем предсмертные строки писателя “Обычно человеческая жизнь измеряется пятьюдесятью годами, но мне довелось прожить больше положенного срока.” Далее следовали стихи “Два лишних года/ Суждено мне было любоваться/ Луною изменчивого мира”. Того “изменчивого” и неизбывно занимательного мира, в котором ему пришлось жить вместе со своими героями.

В книге представлены также рассказы Судзуки Сёсан (1579-1655), Огита Ансэй (? -1669) Асаи Рёи (1612-1691) и Цуга Тэйсё (псевдоним Кинро Гёся, 1718?-1794?) — представителей “таинственного” направления японской литературы, повествующей о гадателях, оборотнях, мертвецах и привидениях. Этот род литературы сформировался под прямым влиянием жанра китайской волшебной новеллы чуаньци (многие произведения этого направления в Японии используют китайские сюжеты, перенося место действия в Японию). И хотя произведения вышеназванных авторов уступают блестящим рассказам Ихара Сайкаку, важно помнить, что в свое время литература этого направления пользовалась огромной популярностью.

Токутоми Рока (1868-1927) родился в тот год, когда в жизни Японии наступили решительные перемены. Страна, которая на два с половиной века почти полностью отгородилась от внешнего мира, вступила в эпоху большей открытости. Это было время радикальных реформ, целью которых было вхождение Японии в “цивилизованный” по европейским понятиям мир. Под европейским влиянием весь строй жизни японцев приобрел новые краски. Не избежала этого влияния и японская литература. Токутоми Рока более всего известен своими описаниями природы. Эти блистательные картины, которые так трудно донести до иноязычного читателя в переводе, много говорят сердцу японца. Пейзажная проза Токутоми Рока произрастает из двух корней. Читателю, вероятно, известно трепетное отношение японцев к смене времен года (блестяще реализовано в живописи), то повышенное внимание, которое уделяли пейзажной лирике поэты этой страны. Однако японское стихотворчество — это искусство недосказанности и намека, что в значительной степени присуще и японской прозе. Поэтому в традиционной литературе отсутствовали развернутые описания природы, хотя почва для такого подхода была, безусловно, подготовлена всем предыдущим культурным развитием. Так что при знакомстве с европейскими поэтами (прежде всего, с Вордсвортом) и прозаиками (особенно большая роль здесь принадлежала Тургеневу) многие японские литераторы были поражены теми возможностями, которые открывает перед ними романтическое восприятие природы, реализуемое в слове. Проза Токутоми Рока представляет собой вершину такого природописательства. Токутоми Рока известен еще и своими напряженными поисками идеальной модели жизни. Он принадлежал к тому редкому типу писателя, который попытался осуществить свои идеалы на практике. Токутоми Рока восхищался Толстым, исследовал его творчество, посещал Ясную Поляну. И под непосредственным влиянием Толстого обратился к крестьянской жизни (здесь, видимо, сказалось и традиционное дальневосточное убеждение в том, что именно крестьянский труд является наиболее почетным и важным). После нескольких лет крестьянствования писатель убедился, что не может врасти в жизнь, оторванную от “загнивающего” города. Этот поучительный опыт с горечью и самоиронией также отражен во многих произведениях Токутоми Рока.

Многие выдающиеся писатели XX века считали Мори Огай (1862-1922) своим предшественником. Рожденный на рубеже двух эпох, когда под влиянием Запада происходило решительное переосмысление традиционных ценностей, он прошел достаточно типичный путь интеллигента того времени. Мори Огай принадлежал к семье потомственных врачей. Его отец служил лекарем при дворе князя Цувано. Сам будущий писатель поступил в Императорский университет, стажировался в Германии. Его опыт пребывания за границей лег в основу его ранних произведений. Однако затем в своем творчестве он обратился к японской истории. Обычно писатель заимствовал сюжетную канву из исторических памятников, но придавал характерам своих героев современный психологизм. При этом Мори Огай был очень точен в описании исторических реалий. Именно произведения на историческую тему составили славу писателю, который воспел “Японию уходящую”.

Акутагава Рюноскэ (1892-1927) считается одним из величайших японских писателей XX века. Его имя носит одна из престижнейших литературных премий. Произведениями Акутагава не только зачитываются — Акира Куросава поставил по его новелле фильм “Расёмон”, который по-настоящему открыл Западу как японский кинематограф, так и творчество самого писателя.

С самого рождения в жизни Акутагава Рюноскэ большую роль играли мистические совпадения. Он родился 1 марта 1892 года. По дальневосточному календарю это был год дракона, месяц дракона и день дракона. А потому и в имени писателя присутствует иероглиф “рю” — дракон. Мало того отцу Рюноскэ отцу было сорок три года, а матери — тридцать три. Согласно японским поверьям, возраст обоих родителей считался “неблагоприятным” (как для них самих, так и для ребенка), и потому они решили прибегнуть к испытанному народному средству — объявили младенца подкидышем. Однако это не возымело должного результата — через год мать заболела тяжелым психическим расстройством. Рюноскэ взяла на воспитание старшая сестра матери.

Все свое детство и юношество Акутагава провел за чтением. Сами школьные занятия со свойственной японской системе образования бесконечной зубрежкой оставили у него тяжелые воспоминания. Зато как радовался он, взяв в руки какую-нибудь книгу “не по программе”! Уже в эти годы он был хорошо знаком как с японской (средневековой и современной литературой), так и с произведениями западных писателей.

Поступление в Токийский университет не изменило привязанностей Акутагава. По-прежнему, больше всего его интересовали не сами занятия, но “свободное чтение”. Кроме того, он сам начал писать. Учеба давалась ему легко — в 1916 г. Акутакава заканчивает университет с отличием. Еще в студенческие годы он был представлен самому маститому в то время писателю — Нацумэ Сосэки. Ознакомившись с рассказом “Нос”, мэтр предрек Акутагава блестящее литературное будущее.

После окончания университета Акутагава получил должность преподавателя английского языка в военно-морском училище. В это время он опубликовал несколько своих рассказов. В 1917 г. вышел первый сборник — “Ворота Расёмон”. В 1919 г. Акутагава оставляет преподавание и становится штатным сотрудником газеты “Осака майнити”.

Основу многих сюжетов своих ранних новелл Акутагава брал из средневековых антологий сэцува. Многие из них имеют фантастический сюжет. Акутагава сильно переделывал исходный материал, используя его для своих собственных целей. Уверен, что читателю доставит большое удовольствие сравнение рассказа Акутагава “Дракон” с его прототипом из “Удзисюи моногатари” (“Про монаха Эин и про дракона из пруда Сарусава”).

Заимствование сюжета и его переработка стали творческим методом Акутагава. В этом отношении он похож на средневекового автора, который “ничего не придумывает” и разрабатывает ситуации и темы, известные всем. И в своей последующей литературной деятельности Акутагава использовал этот прием очень часто. Литературоведы находят у него сюжетные заимствования не только из произведений древней и средневековой японской литературы, но и из сочинений западных писателей (Д.Свифт, А.Франс, Н.В.Гоголь, Э.По, АБирс, Ф.М.Достоевский).

Тематику новелл Акутагава можно разделить на две группы. Это повествования на темы японской старины, где исходным материалом служил миф и реалии средневековья, и рассказы, где он опирается на личный жизненный опыт. Всем своим творчеством, а в особенности последними рассказами, где он достиг невероятной степени самораскрытия и откровенности, он доказал, что рассуждения критиков о его “холодности” и “отстраненности” — не более, чем очередной литературоведческий миф. Собственное одиночество и потеря веры — вот о чем безжалостно рассказывает Акутагава в своих последних произведениях.

Акутагава прожил короткую жизнь — в 1927 г. он покончил самоубийством. Всю свою жизнь он мучился от страха за свое душевное здоровье — пример матери стоял перед его глазами. Плодовитость Акутагава поражает — за десять с небольшим лет он успел издать восемь сборников рассказов, а также несколько книг эссе и путевых очерков. Страх перед безумием дополнялся у него ужасом перед возможным творческим бесплодием, и Акутагава работал со все большей одержимостью. В результате — нарастающая апатия, расстройство сна, бессонница. Оказалось, что одного творчества мало для того, чтобы спасти человека.

Танидзаки Дзюнъитиро (1886-1965) — еще один великий японский писатель XX века. Писатель, начинавший с безудержного увлечения Европой, но пришедший к идеалу национальной красоты. Танидзаки, кандидатура которого посмертно обсуждалась японскими литераторами в качестве номинанта Нобелевской премии, с изумительной тонкостью сумел уловить многие особенности японской культуры, которую он решительно противопоставлял культуре европейской. С наибольшей последовательностью это противопоставление выражено в знаменитом эссе “Похвала тени”, которое было неоднократно переиздано у нас в последние годы. В этом эссе немало очевидных перехлестов, но неоспоримым остается тот вклад Танидзаки, который он внес в создание мифа об особости японцев в части их эстетического видения мира. Парадокс состоял в том, что, во-первых, это произведение пользуется намного большей популярностью в Европе, чем в самой Японии. И, во-вторых, сам Танидзаки никогда не переходил той тонкой грани, которая отделяет любовь к родине от национализма. Танидзаки был одним из очень немногих японских писателей, которые ни единым словом не высказались в поддержку военщины и ее агрессивной политики во время второй мировой войны. В нашей книге представлены два рассказа Танидзаки. Рассказ “Цзилинъ” (1910) относится к раннему периоду творчества писателя. Нынешнему читателю не совсем понятно, почему этот рассказ произвел такое сильное впечатление на читателей и критику. Но для Японии начала XX века повествование, построенное на материале одной из легенд о Конфуции, которое заканчивается решительной победой порочной красавицы над мудрецом — именно она имеет власть над влюбленным в него императором — было вызовом общественной морали. Недаром поэтому “Цзилинъ” сравнивали с “Таис” Анатоля Франса, “Искушением святого Антония” Флобера, “Саломеей” Оскара Уальда. В рассказе “Маленькое государство” (1918) повествуется о мальчике, который сумел обрести неограниченную власть над своими соклассниками. Таким образом, в обоих рассказах ключевым понятием оказывается “власть”. Обсуждение проблемы власти в самых разных ее ипостасях стало, как известно, мотивом творчества для очень многих писателей прошлого века, значительная часть которого прошла под зловещим знаменем тоталитаризма.

Кавабата Ясунари (1899-1972) первым из японских писателей получил Нобелевскую премию. И получил ее за “писательское мастерство, с которым он выражает сущность японского восприятия жизни”. Он достигнул международного признания, не прибегая к намеренному выпячиванию “своеобычности” своей родины за счет принижения других народов. Просто он жил в Японии, а Япония жила в нем. Более чем в 400 своих произведениях (романы, повести, рассказы, эссе) Кавабата Ясунари сумел дать “картину души” японского человека, картину, по которой западный читатель может судить как о самой Японии, так и о ее обитателях.

Кавабата родился в Осака в семье врача. Он рано потерял родителей, воспитывался у родных, которых словно преследовал злой рок один за другим умерли бабушка, сестра, дед. В возрасте 15 лет Кавабата переехал в школьное общежитие. Сиротство, череда смертей близких оставили в душе будущего писателя глубокий след. Первый свой рассказ (“Похороны учителя Кураки”), который был опубликован в 1915 г., он тоже посвятил смерти. В духе своего времени он увлекался западной литературой и поступил на английское отделение самого престижного Токийского Императорского Университета, но вскоре тяга к творчеству на родном языке взяла свое, и он перешел на отделение японской литературы. В своих воспоминаниях он объяснял этот поступок тем, что на отделении японской литературы было меньше строгостей — появилось больше времени писать. Ко времени окончания университета в 1924 г. Кавабата уже обрел определенную известность своими критическими статьями и обзорами.

Литературная среда Японии того времени представляла собой арену острой полемики для представителей самых разных течений. Здесь были и отживавшие свой век натуралисты, и новомодные сюрреалисты, писатели социалистической ориентации и т.д. Япония тогда (да и сейчас тоже) считалась “раем для переводов” — все мало-мальски значительное, что появлялось на Западе, мгновенно становилось достоянием публики. Кавабата больше всего общался с теми молодыми писателями (Кикути Кан, Ёкомицу Риити), которых стали называть “неосенсуалистами”. Молодые люди, увлекавшиеся Джойсом, Прустом и Кафкой с удовольствием и благосклонностью приняли этот ярлык. В понимании этих писателей, группировавшихся вокруг созданного ими журнала “Бунгэй дзидай” (“Литературная эпоха”), это было направление, которому принадлежит будущее. Они сходились на том, что только субъективное способно проникнуть в суть вещей, а литература должна воспроизвести возникающие при этом проникновении ощущения. Суждение сколь расплывчатое, столь и банальное. Оно могло появиться только в эпоху брожения умов и идей, когда литературные манифесты сыпались горохом на голову слегка ошарашенного читателя. Не случайно, что последователи неосенсуализма вскоре стали называть себя “школой нового искусства”, потом “неопсихологами”...И, разумеется, природный талант Кавабата ни в какие манифесты не вмещался.

Одаренность Кавабата с самого начала блестяще проявилась в его сверхкоротких рассказах, которые он писал всю свою жизнь. В 1952 г. большую часть написанного в этом жанре он свел в сборник “Рассказы на ладони”. И в этих компактных, “складных” рассказах литературный гений японского народа нашел свое законченное выражение. В своей истории японцы показали миру и самим себе, что лучше всего они ощущают себя в коротких формах — будь то стихи или проза. Повествования более объемные на вкус западного читателя зачастую выходят у них чересчур тяжелыми и рыхлыми. И это не случайно: “настоящие” знатоки всегда считали, что произведение с ясным и четким сюжетом выглядит вульгарным. В произведениях Кавабата (как коротких, так и длинных) четко выстроенный сюжет тоже, как правило, отсутствует. Главное у Кавабаты — это настроение, поэтическое переживание. В сущности “Рассказы величиной с ладонь”, взятые как одно целое, — это произведение в традиционном жанре дзуйхицу, где самые разносюжетные, разнотемные фрагменты сведены под одной обложкой. Главное, что их объединяет — это личность автора, который “подножный корм” самых обыденных ситуаций превращает в глубокие философские притчи. Многие японские критики считают, что это произведение построено по принципу рэнга — цепочки стихов, “склеенных” между собой по ассоциативному принципу. Получается, что “Рассказы величиной с ладонь” — это не столько разношерстный сборник, сколько самостоятельное произведение, где фрагментарность является условием для выявления “автобиографии взгляда”, в поле которого попадает сама жизнь.

А.Н.Мещеряков

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIII - XIII век

НИХОН РЁИКИ

СЛОВО О ТОМ, КАК БЫЛ ПОЙМАН ГРОМ1

Тисакобэ-но Сугару2 был телохранителем государя Юряку3 [при жизни его называли государем Охацусэ Вакатакэ], что правил Поднебесной из дворца Асакура в Хацусэ4 двадцать три года, и не расставался с ним — как печень и легкие.

Однажды, когда государь пребывал во дворце Иварэ, Сугару вошел в опочивальню, не зная, что государь возлежал там с государыней. Государь устыдился и встал с ложа. В это время в небе раздался раскат грома. Государь повелел Сугару так “Доставь Гром сюда”5. Тот отвечал “Доставлю”.

Получив государево повеление, Сугару покинул дворец, повязал на лоб красную повязку6, прикрепил к копью красный прапорец7 и вскочил на коня. Он миновал холм Ямада в деревне Абэ, храм Будды Тоёра8 и прибыл на перепутье в Кару-но Морокоси. Он закричал “Небесный бог грома! Государь призывает тебя!” Отсюда он повернул коня и по пути обратно говорил так “Хоть он и бог грома, а ослушаться государя не посмеет”.

Пока он скакал, бог грома упал между храмом Тоёра и холмом Иока. Увидев это, Сугару позвал жрецов родных богов9, и они усадили его в священный паланкин10. Затем направились в государев дворец, и [Сугару] доложил государю “Я доставил бога грома”. Гром испускал сияние, и ярко светился. Государь увидел его, испугался, совершил множество приношений и велел ему возвратиться на то место, где он упал. Сейчас это место называется Икадзути-но Ока — Холм Грома. Он находится в старой столице11 к северу от дворца Оварида.

Через какое-то время Сугару умер. Государь распорядился какое-то время не хоронить его12 и семь дней, и семь ночей оплакивал его верность. Усыпальницу воздвигли на том месте, где упал Гром, поставили там прочный обелиск, на котором начертали так “Могила Сугару, поймавшего Гром”. Гром тогда пришел в ярость, зашумел, спустился на землю, стал пинать обелиск, топтать, и обломки погребли его. Государь услышал об этом и велел отпустить Грома живым. Гром не мог двинуться семь дней и семь ночей. Государевы слуги [снова] поставили обелиск и начертали на нем “Могила Сугару, поймавшего Гром и при жизни, и после смерти”.

Название Икадзути-но Ока — Холм Грома, — данное ему во времена старой столицы, происходит отсюда13.

СЛОВО О ЛИСИЦЕ И ЕЕ СЫНЕ14

В давние времена, в правление государя Киммэй [при жизни его звали Амэкуни Осихаруки Пиронипа, и он управлял страной из дворца Канадаси, что в Сикисима], некий муж из уезда Оно провинции Мино15 вскочил на коня и отправился искать невесту пригожую. В широком поле повстречалась ему красивая девушка. С готовностью она подошла к нему. Он же подмигнул ей и спросил “Куда путь держишь, девица?” Та отвечала “Я ищу доброго мужа”. И еще он сказал: “Хочешь стать моей женой?” Она ответила “Да, хочу”. Он отвез ее в свой дом, они поженились и стали жить.

Прошло немного времени, жена забеременела и родила сына. Тогда же, пятнадцатого дня двенадцатой луны, ощенилась и их собака. Завидев хозяйку, щенок всегда злобно смотрел на нее, свирепел и обнажал клыки. Хозяйка испугалась и велела мужу “Забей собаку до смерти”. Но он жалел ее и не убивал.

Во второй или третьей луне, когда собирался ежегодный налог рисом16, хозяйка пошла в сарай, где женщины толкли рис в ступках, чтобы накормить их. Щенок залаял на хозяйку и погнался за ней, норовя укусить. От страха и ужаса она обернулась лисицей и вспрыгнула на изгородь. Увидев это, хозяин сказал: “Между мной и Тобой был рожден сын и потому не смогу забыть тебя. Приходи почаще и спи со мной”. Она так и делала — приходила и спала с ним. Поэтому ее и назвали Кицунэ17.

Однажды она пришла в алой юбке и была прекрасна. Когда она уже одела юбку и собиралась уходить, он посмотрел на нее и пропел песню любви

Я Полон любви После Минуты свидания. Она ушла.

Потому-то муж и нарек их сына именем Кицунэ. После пожалования ранга его стали называть Кицунэ-но Атаэ18. Сын был очень силен и бегал быстро — как птица летает. Род Кицунэ-но Атаэ берет начало с этих пор.

СЛОВО О МАЛЬЧИКЕ СИЛЫ НЕОБЫЧАЙНОЙ, РОЖДЕННОМ С ПОМОЩЬЮ ГРОМА19

В давние времена, в правление государя Бидацу20 [его звали Нунакура Футотамасики-но Микото21, и он управлял страной из дворца Осада, что в Иварэ22], в деревне Катава, что в уезде Аюти провинции Овари23, жил некий крестьянин. Когда он обрабатывал поле и орошал его, пошел небольшой дождик, и он спрятался под деревом. Он стоял там с железной мотыгой в руках24. Когда раздался раскат грома, от страха и ужаса он заслонился ею25. Тут гром упал перед ним, обернулся мальчиком и поклонился. Крестьянин хотел было ударить его железной мотыгой, но Гром тут сказал: “Не бей меня — и я отплачу тебе за твою доброту”.

Тогда крестьянин спросил “А что же ты сделаешь для меня?” Гром отвечал “Я пошлю тебе сына. Только сделай для меня лодку из камфарного дерева, наполни ее водой, а на воду положи бамбуковый лист”26. И тогда крестьянин сделал так, как ему было сказано. Тут Гром сказал: “Отойди от меня”. Крестьянин отошел подальше, и Гром поднялся на небо в клубящемся тумане.

Через какое-то время у крестьянина родился сын. Змей дважды обвивался вокруг его головы, а хвост и голова свешивались ему на спину.27 Когда мальчик подрос и ему минуло десять лет, он прослышал про силача, что жил при государевом дворе. Тогда мальчик отправился во дворец, думая померяться с ним силой.

В уединенном доме в северо-восточной части дворца жил могучий принц. Там, в северо-восточной части, лежал камень высотой в восемь сяку28. Как-то могучий принц вышел из дому, поднял камень и бросил его. Потом вернулся в дом и затворил двери, чтоб никто не мог ни выйти, ни войти.

Мальчик видел это. Он уразумел это и есть тот самый силач, о котором он столько слышал. Ночью, когда его никто не видел, мальчик подобрал камень и забросил его на один сяку дальше [принца]. Могучий принц увидел это, хлопнул в ладоши, а потом схватил камень и метнул его, но не смог бросить дальше [мальчика]. Мальчик же метнул камень еще на два сяку дальше. Принц увидел это и еще раз метнул камень, но дальше у него снова не вышло. Там, откуда мальчик бросал камни, остались следы глубиной в три суна29. [Мальчик] снова метнул камень — вышло еще на три сяку дальше. Принц увидел следы и догадался, что камни бросал мальчик. Он хотел схватить его, но мальчик убежал. Принц хотел схватить его, когда тот перелезал через изгородь, но мальчик очутился уже с другой стороны. Принц перелез через изгородь, но мальчик снова оказался уже с другой стороны и скрылся, так что могучий принц не смог схватить его. Тогда он понял, что мальчик — сильнее, и оставил погоню.

Через какое-то время мальчик стал прислужником в храме Гангодзи30. Тогда не проходило и ночи, чтобы кто-нибудь из прислужников не был убит в звоннице. Видя это, [новый] прислужник сказал монахам “Я схвачу злого духа, убью его и прекращу напасть”. Монахи согласились. Тогда прислужник поставил четыре светильника по углам звонницы и велел четверым своим помощникам “Когда я схвачу духа, сорвите крышки со светильников”. Затем он спрятался за дверью звонницы. В полночь появился громадный дух, но увидел прислужника и убежал. Но он снова появился во второй половине ночи. Прислужник крепко схватил его за волосы. Дух вырывался, но прислужник втащил его [в звонницу]. Четыре помощника дрожали от страха и не смогли сорвать крышки со светильников. Прислужник сам сорвал их, таская духа из угла в угол. На рассвете дух убежал, потеряв все свои волосы. Утром увидели, что кровавые следы ведут к перекрестку, где был похоронен дурной раб, принадлежавший некогда храму. Тогда поняли, что это был дух того самого раба. Волосы духа до сих пор сохраняют в храме Ганго:дзи.

Потом прислужник стал упасакой и жил в храме Гангодзи. Храм владел орошаемыми полями. Когда принцы остановили поступление воды, и поля пересохли, упасака сказал: “Я пущу воду на поля”. Монахи согласились. Тогда он велел изготовить лемех такой тяжелый, что только больше десяти человек могли поднять его. Но упасака взял лемех, прикрепил его к палке, пошел на поля и положил его у водоспуска. Но принцы унесли лемех, закрыли водоспуск, и вода перестала поступать на поля храма. Тогда упасака положил у водоспуска камень такой тяжелый, что только сто человек могли сдвинуть его, и вода стала поступать на поля храма. Принцы испугались силы упасаки и больше не осмеливались [закрывать ворота водоспуска]. Поэтому поля храма больше не высыхали и давали урожай31. Монахи храма разрешили упасаке пройти посвящение, и он стал монахом. Его называли Учителем Закона Додзё32.

Люди следующих поколений передавали, что Учитель Закона Додзё из храма Гангодзи обладал огромной силой. Верно говорю — сила его происходила из достоинств, накопленных в прошлых рождениях33. Это — чудеса, случившиеся в стране Японии.

СЛОВО О НАКАЗАНИИ МУЧИТЕЛЬНОЙ СМЕРТЬЮ В ЭТОЙ ЖИЗНИ ЗЛОГО СЫНА, КОТОРЫЙ ИЗ ЛЮБВИ К ЖЕНЕ ЗАДУМАЛ УБИТЬ СВОЮ МАТЬ34

Коси-но Омаро был родом из деревни Камо, что в уезде Тама провинции Мусаси35. Мать Омаро звали Кусакабэ-но Матодзи. Во времена правления государя Сёму, Отомо36 отправил Омаро в Цукуси охранять границу на три года37. Мать последовала вслед за ним, чтобы они могли заботиться друг о друге, а жена осталась присматривать за домом.

Омаро расстался с женой и, не в силах снести разлуки с ней, задумал дурное убить мать и под предлогом соблюдения траура3 оставить службу и вернуться домой, чтобы быть вместе с женой. У матери от рождения было благочестивое сердце. [Сын] сказал ей “На восточной горе будет большая служба, и на ней будут семь дней толковать “Сутру лотоса”. Ты слышишь меня?” Обманутая мать хотела послушать сутру. Исполнившись благоговения, она омылась горячей водой и, очистившись телом, отправилась вместе [с сыном] в горы. [Вдруг] сын злобно посмотрел на неё бычьим взором и сказал: “Ложись на землю!” Мать взглянула ему в лицо и ответила “Что ты говоришь? Тобой овладел дух?” Сын обнажил меч, чтобы убить ее. Мать распростерлась перед ним и сказала: “Дерево сажают, чтобы снимать плоды и укрываться в его тени. Детей растят, чтобы они служили [родителям] поддержкой и опорой. А сейчас дерево, на которое рассчитывала, не может защитить меня от дождя. Отчего мой сын не стал таким, каким я хотела видеть его?” Сын не слушал ее. Горюя, мать сняла одежду, разложила на три части и, стоя перед сыном на коленях, сказала свое последнее желание “Возьми одежду и вспоминай обо мне. Одна часть отходит тебе, моему первенцу, одну отошли среднему сыну и еще одну — младшему”. Когда негодяй подошел к матери, чтобы отрубить ей голову, земля разверзлась и стала поглощать его. Мать мигом вскочила, схватила сына за волосы и, подняв глаза к небу, заплакала и сотворила молитву: “Мой сын сошел с ума. Он вне себя. Так пускай грех его будет прощен”. Она крепко держала сына за волосы, но земля поглотила его. Сострадательная мать вернулась домой, держа его волосы в руках. Она устроила заупокойную службу, положила волосы в ящичек перед статуей Будды и благоговейно попросила [монахов] читать сутры.

Глубоко было сострадание матери. Так глубоко, что она пожалела злобного сына и вершила ради него благочестивое.

Верно говорю — близко наказание в этой жизни за пренебрежение сыновним долгом, и злой грех этот не останется без наказания.

СЛОВО О ТОМ, КАК МЕРЯЛИСЬ СИЛОЙ ДВЕ БОГАТЫРШИ39

Во время правления государя Сёму, на рынке Огава, что в уезде Катаката провинции Мино, жила богатырша. С рождения обладала она телом большим. Ее звали Мино-но Кицунэ.

Она приходилась потомком в четвертом колене тому, чьей матерью в давние времена была Мино-но Куни-но Кицунэ.

Сила ее равнялась силе ста человек. Она жила на рынке Огава, хвасталась своей силой, приставала к проезжавшим купцам и грабила их.

В те же времена в деревне Катава, что в уезде Аити провинции Овари, тоже жила богатырша. С рождения обладала она телом маленьким.

Она приходилась внучкой монаху Додзё40, жившему в давние времена в храме Гангодзи.

Услышав, что Мино-но Кицунэ пристает к людям и грабит их, она решила померяться с ней силой. Погрузив на судно пятьдесят коку моллюсков,41 она бросила якорь у того рынка. Кроме прочего, она приготовила двадцать розг.

Пришла Кицунэ, забрала всех моллюсков и продала их. “Откуда ты пришла?” — спросила она. Владелица моллюсков не отвечала. Спросила еще раз. Та снова не ответила. Так она спрашивала четыре раза. Наконец та ответила “Я не знаю, откуда я пришла”. Кицунэ сочла [такой ответ] оскорбительным и хотела ударить ее. Но та схватила ее за обе руки и ударила розгой. Розга врезалась в тело. Ударила другой розгой. Она врезалась в тело. Ударила десятью розгами, и все они врезались в тело. Кицунэ сказала: “Сдаюсь. Вела себя плохо. Сожалею”. Стало ясно, что [владелица моллюсков] была сильнее Кицунэ. Владелица моллюсков сказала: “Впредь ты не будешь жить на этом рынке. Если же осмелишься жить здесь, забью тебя до смерти”.

Кицунэ покорилась — не жила на том рынке и не грабила. Люди на рынке радовались спокойствию.

В мире всегда есть сильные. Истинно говорю — сила такая обретается в настоящем, если в прошлом были посеяны [семена] для взращивания такой силы.

СЛОВО О ВОЗДАЯНИИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ И О ПОМОЩИ КРАБОВ, ОКАЗАННОЙ ИМИ ЗА ТО, ЧТО ИХ И ЛЯГУШКУ ВЫКУПИЛИ И ОТПУСТИЛИ НА ВОЛЮ42

В уезде Кии провинции Ямасиро жила одна женщина. Имя ее неизвестно. С рождения отличалась она глубокой сострадательностью, верила в карму, соблюдала пять заповедей, обладала десятью добродетелями и не убивала животных.

Во время правления государя Сёму пастушки из ее деревни поймали восемь крабов в горной реке и вознамерились поджарить их и съесть.

Увидев это, женщина стала упрашивать, говоря “С добрыми намерениями прошу вас — отдайте мне крабов”. Юноши же не слушали ее, отказывая ей со словами “Мы поджарим их и съедим”. С жаром продолжала она просить их и сняла свою одежду, чтобы выкупить [крабов]. Тогда юноши уступили ей. Она позвала монаха Гидзэн, чтобы с молитвой отпустить их на волю.

После этого она отправилась в горы и увидела, как большой змей заглатывал большую лягушку. Она попросила большого змея “Отдай мне эту лягушку — и я преподнесу тебе множество священных тканей44”. Змей не отвечал. Женщина собрала священные ткани и молилась, говоря “Я буду почитать тебя божеством. Прошу тебя с добрыми намерениями — уступи мне [лягушку]”. [Змей] не поддавался и продолжал заглатывать лягушку. И снова она сказала змею “Отдай лягушку — и я стану твоей женой. Прошу тебя уступить ее мне”. Тогда змей согласился, высоко поднял голову, посмотрел женщине в лицо и выплюнул лягушку. Женщина назначила змею срок, сказав “Приходи ко мне через семь дней”.

Она без утайки рассказала отцу с матерью об этом змее. Отец с матерью стали горевать, говоря “Что за нечисть заставила тебя, нашу единственную дочь, пообещать то, чего нельзя исполнить?”

В это время высокодобродетельный Гёги жил в храме Фукаоса, что в уезде Кии. [Женщина] отправилась к нему и поведала о случившемся. Высокодобродетельный выслушал ее и сказал: “Тяжело придется тебе. Одно скажу — крепко верь в Три Сокровища”.

Получив такое наставление, она вернулась домой. Когда настала назначенная ночь, она затворила дом, собралась с силами и сотворила множество молитв с упованием на Три Сокровища. Змей ползал вокруг дома еще и еще раз, стучал в стены хвостом, потом забрался на крышу, прогрыз дырку в соломе и упал перед женщиной. Однако змей не добрался до тела женщины. Только что-то стучало и прыгало — словно кто-то кусался и грызся.

Наутро она увидела восемь крабов, собравшихся вместе, и змея, разорванного на куски. Тут она поняла, что выкупленные и отпущенные ею на волю крабы отблагодарили ее.

Даже непросветленное насекомое отплачивает за доброту, ему оказанную. Тем более человек не должен забывать об оказанном ему благодеянии.

После случившегося в провинции Ямасиро стали почитать больших крабов из горных рек и отпускали их на волю, творя добро.

СЛОВО О ТОМ, КАК СИРОТА ПОЧИТАЛА БРОНЗОВУЮ СТАТУЮ КАННОН, И ОБ УДИВИТЕЛЬНОМ ВОЗДАЯНИИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ45

В селе, что в окрестностях храма Уэдзуки в правой части Нара, жила сирота. Мужа у нее не было, имя ее неизвестно. При жизни родителей [семья] была очень богатой и зажиточной. Они построили много домов и амбаров, отлили бронзовую статую бодхисаттвы Каннон высотой в два сяку и пять сун. Поставив возле дома молельню, поместили туда статую и совершали приношения.

Во время правления государя Сёму родители умерли, рабы разбежались, лошади и коровы сдохли. Богатство улетучилось, дом обеднел. [Сирота] одна смотрела за опустевшим домом, днем и ночью горько плакала, слезы лила. Услышав, что бодхисаттва Каннон хорошо исполняет молитвы, она привязала веревку к руке бронзовой статуи, совершила приношения цветами, благовониями и лампадами и молилась о богатстве, говоря так “Я одна осталась, сирота. Родители умерли. У меня ничего нет, и дом мой беден. Мне нечем поддержать тело. Молю тебя сделай меня богатой, только поскорее, не медли”. Так она плакала-молилась день и ночь.

В селе жил богач. Его жена умерла, он был вдовцом. Увидев девушку, он велел свахе посвататься к ней. Девушка ответила “Я бедна. Тело мое голо, у меня нет одежды. Мне нечем покрыть лицо — как я могу говорить с ним?” Сваха вернулась и рассказала о том мужчине. Тот выслушал ее и сказал: “Я хорошо знаю, что она бедна и у нее нет одежды. Но согласна она или нет?” Сваха пошла [к сироте] и передала его слова. Девушка снова отказалась. Тогда мужчина пришел без спросу сам. [Девушка] согласилась, и они спали вместе.

На следующий день с утра до вечера лил дождь.