Помоги проекту - поделись книгой:
Обыкновенная фамилия
На расчищенном от кустарника пространстве сошлись полтора десятка жилых домов, клуб, столовая, магазины. И вплотную к ним — аэродром. Пришпоривая воздух, вертолеты «МИ-6» стартовали почти от самых подъездов, едва не касаясь крыш. На жгучем морозе ревели моторы, трещали дизели, скрипел снег под протекторами машин.
Если Надым играет роль базового центра в освоении природных богатств края, то Пангоды — временная «гостиница» для тех, кто бурит и обслуживает скважины в тундре.
«Их» я увидел в открытой дверце только что приземлившегося вертолета. Экипировке газовиков нельзя было не подивиться. Песцовые и лисьи шапки, новенькие, подбитые мехом полушубки и толстенные, как бревна, с кнопочками и застежками унты. Жизнь на тюменском Севере сделала ребят чем-то похожими на коренных жителей тундры, но не настолько, чтобы за «правильной» речью нельзя было узнать в них горожан. Мы познакомились.
Их бригада больше года провела на Медвежьем. Были недели, когда кусочек суши, где стояла вышка, буквально захлестывало весенним паводком. Были дни, когда вертолет со сменной вахтой не мог пробиться к ним на буровую. Желтые вспышки пурги слепили глаза, мешали дышать, но люди продолжали свое дело — искали газ.
— Случай у нас тут был — никогда не забуду, — рассказывал один из буровиков, пока, мы ожидали в общежитии коменданта, чтобы устроиться на ночлег. — Скважина вдруг стала фонтанировать. Вода с газом — как джинн из бутылки. Арматура, вышка ходуном заходили. И грунт поплыл, как назло... Превенторы надо было закрыть, чтобы фонтан заглох. А как к ней подойти, к вышке-то? Земля плывет, грязь хлещет... Ну и один тут... рискнул, обвязался веревкой — и к буровой. Повис на арматуре и гаечным ключом...
— А фамилии его не помните?
— А что фамилия? — вдруг насторожился буровик. — Фамилия у меня обыкновенная... Вы, случайно, не журналист? А то меня уж два раза по радио склоняли. Надоело!
Он потушил сигарету, плотно запахнул полушубок и вышел на улицу. Присутствующие рассмеялись.
...Завтра ребятам снова лететь на свою буровую. Их поисковая партия продвигается все дальше и дальше на Север. Там, за Полярным кругом, лежат еще не разведанные и не тронутые богатства. Если раньше геологи полагали, что прежние прогнозы по запасам газа несколько завышены, то сейчас выясняется: они даже меньше того, что есть на самом деле.
Рано утром мы покинули Медвежье. Мы ехали мимо высоченных, из стекла и металла зданий газосборных пунктов, откуда топливо под напором подается в газопровод, мимо буровых вышек и несостыкованных труб, припудренных инеем. Из них вскоре сложат вторую и третью нитки трубопровода, которые пойдут в крупнейшие индустриальные центры СССР и за рубеж. Как считают специалисты, из ямальских недр можно будет получить газа столько, сколько дает его ныне вся страна в целом.
Упрямый Иван Васильевич
...В кабинете первого секретаря горкома партии шло совещание руководителей трестов и ведомств. На стене висела карта «г. Надым. Проект детальной планировки. Эскиз застройки», выполненная в Ленинградском зональном научно-исследовательском институте экспериментального проектирования. И каждый из присутствующих мог увидеть будущее своего города воочию.
Кое-что в этом будущем успело устареть — несколько пятиэтажных домов, предусмотренных проектом, уже построено, кое-что нуждалось в доработке, требовало уточнений. Но главное — это был город. Город с 30-тысячным населением, которому суждено утвердить себя в ямальской тундре. Он разбегался стройными замкнутыми кварталами жилых зданий. Дома, сомкнув каменные плечи, защищались от сильных ветров и снежных заносов. Внутри кварталов размещались школы, детские сады, спортивные площадки. Пурга как бы оставалась снаружи. В каждой квартире — просторные комнаты с высокими потолками, искусственная подсветка, нарядная отделка.
Но проект уже вышел из мастерской ЛенЗНИИЭП и теперь во многом не зависит от воли его создателей. Эскизы застройки вовлечены в орбиту строительной индустрии. Проект одевается в стекло и бетон, озвучивается грохотом механизмов и командами прорабов. И здесь порой случаются досадные перекосы, помарки, несуразности. Детище зодчих, попав на стройплощадку, теряет свежесть оригинала.
Причин тому много. Прежде всего отдаленность Надыма от промышленных баз, дороговизна перевозки железобетонных конструкций, капризный, изменчивый климат, плохой бетон, нехватка квалифицированных кадров и, наконец, странное поведение мерзлых песков, залегающих под фундаментами. Некоторые руководители называли в «качестве причины» и некоего Васильева Ивана Васильевича: он-де необоснованно вмешивается в ход строительства, и отменяет приказы вышестоящего начальства, и устраивает ненужные дебаты вместо работы, и вообще всячески вредит общему делу. «А на днях, — жаловался представитель одного из ведомств, — он отказался подписать акт о сдаче в эксплуатацию седьмого корпуса. Представляете?!»
В Надыме о Васильеве ходят самые разноречивые толки — «неуживчив», «ортодоксален», «упрям»; и — «молодчага», «ему палец в рот не клади», «Васильев знает, что делает». Одни «носятся с этим Васильевым, как с писаной торбой», другие его выносить не могут.
Ивана Васильевича я еще не видел, но вот что узнал. С самого начала стройки ЛенЗНИИЭП послал сюда своих представителей, наделенных правами противостоять возможным искажениям проекта. Ленинградские проектировщики, и Васильев в их числе, выехали в Надым на постоянное жительство и вот уже второй год осуществляют авторский надзор.
Иван Васильевич оказался скромным молодым человеком в очках, с растерянным выражением лица. Ему, наверное, впервые предстояло выступать перед таким количеством оппонентов. Сидевший рядом со мной начальник треста, впервые увидев всесильный «надзор», изумленно воскликнул:
— Такой молодой — и уже Васильев?!
Некоторые из присутствующих рассмеялись, другие насупились, устремив на Васильева глаза, напоминающие спаренный пулемет.
— Один мудрец сказал: «Сначала мы создаем облик наших зданий, а потом они создают наш облик». Запомните эти слова, товарищи! — начал Иван Васильевич, обретая уверенность в голосе. — Давайте сначала решим: что мы строим — город или временное поселение? («Разумеется, город, — раздались голоса. — Что за разговоры!») Город — согласен. Но тогда он обязан стоять не одну и не две человеческие жизни. И жить в нем должны не временные постояльцы, а коренные надымчане.
Как мы строим подчас? Сегодня мы засучим рукава, поднажмем, сделаем, подпишем акт, а завтра будем расхлебывать — ремонтировать, подновлять, переделывать...
Совещание загудело: «Факты, факты!» Васильев поднял руку, успокаивая возмущенных.
— Возьмем, к примеру, пескобетон. Это же обыкновенный раствор! Он растрескивается на морозе. А автоклавный бетон мы почему-то не применяем. Почему? — Его слова остались без ответа. — Ладно, идем дальше. О свойствах надымских песков вы, надеюсь, знаете? Известно ли вам, что под фундаментами некоторых зданий встречаются мелкие пылеватые сыпуны? Вы учитываете осадку зданий при оттаивании мерзлоты? — Представители трестов молча разглядывали свои ногти. — Да, я вредный человек, — Васильев победно улыбнулся, — но свой «вред» я хочу обратить на благо. Для вас же самих, товарищи, для будущего Надыма. Если нам дорого именно дело!
Худи и Хунзи
Вокруг надымских «пятиэтажек», вставших посреди тундры, точно птенцы под крылышком у матери, лепятся балки, вагончики, самодельные строения-времянки. Они окопались в сугробах, обагрились длинными, как свечи, дымами.
Что такое балки? Очень просто: несколько теплофицированных вагончиков (без колес, конечно), расставленных прямоугольником и подведенных под общую «коммунальную» крышу. В каждом вагончике — две крохотные комнатки, а лучше сказать — два купе; между ними общая кухня с газовой плитой и раковиной — все честь честью. Четыре с половиной тысячи холостяков, проживающих в Надыме, пока довольствуются таким жильем; хотя, возможно, за то время, что печатался журнал, цифра могла сократиться. Как, впрочем, и число холостяков.
Мне, честно говоря, балки понравились. Открываешь дверь с улицы — и сразу попадаешь в прихожую, она же вестибюль, гостиная, коридор и сени. Это кому как нравится. Можно устраивать танцы, крутить кино, справлять свадьбу или гонять футбол.
В балке № 96 хант Виктор Хунзи предложил мне сразиться в пинг-понг. За свои двадцать три года он успел, кажется, сменить профессии рыбака, плотника, лесоруба, котельщика, но, став сварщиком, успокоился.
Хунзи парень непростой, с норовом. К нему подход нужен. Знаменитый на Тюменщине бригадир сварщиков Анатолий Шевкопляс рассказывал нам в Медвежьем, что буквально накануне Хунзи самовольно ушел с работы, нагрубил главному инженеру — и все из-за того, что тот снял его с объекта и поставил остеклять окна. «Подвел меня Витя, шибко подвел, — сокрушался Шевкопляс. — А так он мужик ничего, очень даже ничего. Перемелется — мука будет».
В первой же партии Хунзи разделал меня под орех, с гордым вызовом сказал:
— А я думал, москвичи лучше играют.
Я обиделся за москвичей и предложил реванш. Невозмутимый ненец Валера Худи, судивший нашу встречу, шепнул мне:
— Сейчас хвастаться начнет.
Мы поменялись местами, и Хунзи обрушил на меня серию своих коронных ударов с подрезкой.
— Вообще-то школа у вас есть, чувствуется кое-что, — похваливал он меня в перерыве между ударами. — Но... — он применил свою подрезку, — реванш не состоится.
— Хунзи у нас чемпион, — сказал Худи и подмигнул мне.
— Чемпион не чемпион, — заулыбался Виктор, — но кое-что умеем. — И без всякого перехода: — Вот вы наверняка не знаете, кто первый сварщик среди народности ханты?
Выдержанный человек Валера Худи, но и Он зашелся в хохоте. А я сказал, пряча улыбку:
— Знаю, Витя, знаю...
— Откуда ж вы знаете?
— От людей.
— А что еще говорят?
— Всякое...
— Но все-таки?
— Больше хорошего.
— Например?
— Второе место по лыжам занял. Английский язык изучаешь.
— Бросил, — помрачнел Хунзи.
— Напрасно, — пожурил я.
— Некогда стало. На Медвежье перевели...
Худи и Хунзи — друзья-приятели, и оба первые сварщики: Валерий — среди ненцев, Виктор — среди хантов. Но какие разные люди!
Однажды к Худи обратились из краеведческого музея Ямало-Ненецкого национального округа, просили для экспозиции его защитную маску и спецодежду. Худи отказал: «Самому нужно». Год назад вместе со своим бригадиром он удостоился награды: бригадир получил орден, Валера—медаль «За трудовое отличие». Другой бы на его месте обрадовался, а Худи запереживал. Он пришел в балок и сказал: «Возьмите медаль, ребята. В тресте что-то напутали, я ее не заслужил. Когда лучше буду работать — возьму обратно...»
Вскоре вокруг нас образовалась шумная компания — Сережа Яковлев, инженер и самодеятельный композитор Виктор Капустин, фотограф «Комсомольского прожектора» Надя Шуйская, другие знакомые и незнакомые мне люди.
В этот вечер ребята не сказали ничего путного и значительного. Да и что тут говорить, когда сообща построено столько домов и дорог, и в каждом доме, на каждом километре трассы оставлена часть себя, маленькая часть жизни. Истинные слова негромки, истинные поступки немногословны. Главное, наверное, заключалось в улыбках, в подкупающем радушии Сережи, Худи и Хунзи; в том, что сегодня прожит трудный, хлопотный день, и он, слава богу, подходит к концу; и что завтра можно, наконец, выспаться, сходить в кино, в библиотеку или на охоту; и что впереди еще столько всяких дел и нужно успеть их осуществить.
В Салехардском аэропорту, ожидая рейса на Москву, я случайно встретил Леву Пушкина. Он выгружал из вертолета какие-то мешки с пломбами и делал это без всякого удовольствия.
Я подошел к нему.
— Вот, — сказал Лева с обреченностью смертника, — на временную работу оформился.
— Ну и как?
— А-а-а!.. — Он махнул рукой и отвернулся.
— Я тебе тут письмо написал,— сказал я Пушкину, чтобы как-то ободрить его. — Сегодня опустил. — Но он даже не пошевелился. — Я кое-что узнал в Надыме. — Лева навострил уши. — В стройуправлении есть одна вакансия. Тебе обещали прислать вызов...
По Амазонке вверх
Первый и третий классы «Лауро Содре»
Ровно в восемнадцать часов объявили посадку, и по брошенным на причал сходням, толкаясь и суетясь, сотни пассажиров третьего класса устремляются в темное чрево «Лауро Содре». Беря штурмом нижнюю и верхнюю палубы, пассажиры кидаются к стоикам, расчалкам, перилам и, пытаясь опередить друг друга, захватывают лучшие места, куда можно привязать цветастые гамаки.
Шум, крики, плач детей, проклятья, просьбы повисают над причалом белемского порта. Счастливчики, пристроившие гамаки подальше от машинного отделения и поближе к умывальникам, со снисходительной улыбкой наблюдают за суетой менее удачливых попутчиков.
Умостившись в сером гамаке по левому борту нижней палубы, тихо стонет Лурдес — мулатка с громадным животом.
— Крепись, жена, — увещевает ее пожилой негр, раздирающий зубами кусок сушеной трески, — даст бог, доплывем. А ежели, по воле божьей, родишь на судне, так это бесплатно!
Жозе Катарино — молодой башмачник из Сан-Луиса — влез по ошибке в бар первого класса и принялся там привязывать свой гамак. Разумеется, он был изгнан бдительным буфетчиком. Жозе спускается вниз, но и средняя и нижняя палубы уже забиты. Парень долго еще мыкался бы без места, если бы его не окликнул земляк Карлос. Кое-как Жозе втискивается со своим гамаком между гамаками Карлоса и какой-то негритянки с двумя грудными детишками. Сверху над гамаком Жозе свесил правую ногу старик японец, который влез на судно одним из первых и с тех пор тихо лежит себе в гамаке, закрыв глаза.
Неподалеку весело галдят три девицы — обладательницы древнейшей женской профессии, направляющиеся попытать счастья в объявленный недавно открытым портом и заполненный иностранными моряками Манаус. По непостижимой иронии судьбы рядом с ними оказалась монашка сестра Ионисия, возвращающаяся в Уаупес — поселок на реке Риу-Негру, где в составе одной из салесианских миссий она денно и нощно обращает индейцев в католическую веру. Поджав губы и перебирая четки, сестра старается не глядеть на своих шумных соседок.
Часам к восьми по трапам пошла «чистая» публика первого класса. Этим спешить не нужно: в билете у каждого указан номер каюты и места. Сопровождаемые вереницами носильщиков с чемоданами, саквояжами и баулами, они подымаются на самую лучшую — верхнюю палубу, наиболее удаленную от вони трюмов и грохота машин. Размещаются по каютам, а затем выходят на прогулочную палубу, начиная знакомства с попутчиками.
В соседней каюте слева от меня разместился сеньор Пауло — худой бухгалтер из Сан-Паулу, вышедший недавно на пенсию и решивший прокатиться на старости лет по просторам родины. В соседней каюте справа копошится чета Рихтеров: сеньор Фернандо — розовощекий толстяк с седыми волосиками на розовом черепе, и его упитанная супруга — дона Луиза. За ними — каюта элегантного молодого человека, отрекомендовавшегося Итамаром. Ему уже тридцать пять, он занимается коммерцией: нанялся в какую-то фармацевтическую фирму на должность агента по рекламе. Итамар разъезжает по северу и северо-востоку Бразилии с образцами «новых, патентованных, быстро действующих, наиболее эффективных, без противопоказаний» медикаментов, убеждая провинциальных врачей и аптекарей, что только лекарства его фирмы считаются самыми лучшими, тогда как товар конкурирующих лабораторий является «подозрительным, недостаточно изученным, не апробированным, вызывающим побочные эффекты».
Поскольку ничто в Бразилии не совершается в назначенное время, никто не удивляется, когда «Лауро Содре» не отходит по расписанию — в десять вечера, как было указано в билетах. И в третьем и в первом классах (второго класса на судне нет) начинаются ленивые споры, отойдем ли мы раньше или позже полуночи. Кто-то предлагает пари, что проторчим тут до утра. Но где-то около полуночи судно начинает подавать признаки жизни: внизу загудели машины, зазвякали сигналы машинного телеграфа. На правом крыле мостика появился капитан — молодой парень в бесшабашно заломленной на затылок белой фуражке. Раздается низкий гудок. Тяжело повернувшись кормой к как-то провалившимся сразу во мглу огням пристани, «Лауро Содре» неторопливо направляется в черную ночь, начиная очередной рейс по маршруту Белем — Манаус, протяженностью в тысячу миль.
Тысяча миль по самой полноводной реке нашей планеты — Амазонке.
Отчего богатеет гринго
«Лурдес Сантана из Абаэтетубы извещает свою сестру Франсиску в Алмейрине о том, что доктор нашел у ее дочери Марии верминоз». «Внимание, Педро да Роша с рудника Массангана. Твоя подруга Лусия сообщает из Итапиранги, что из 145 крузейро, что ты ей послал, она получила только сто. Остальные сорок пять ей вручены не были».
Это «радиопочта». Все радиостанции Амазонки по нескольку часов в сутки передают короткие объявления и извещения, заменяющие отсутствующую здесь почтовую службу. С утра до поздней ночи равнодушный голос диктора, читающего эти записки, звучит из транзисторов, привязанных к гамакам третьего класса. В шесть утра тихий писк какого-то уже щебечущего, как ранняя пташка, транзистора перекрывается гулким динамиком внутренней трансляции. Сердито посопев, раздраженный голос объявляет:
— Первая смена — дети с сопровождающими — приглашается на утренний кофе в салон, находящийся в носовой части средней палубы. Остальные пассажиры будут приглашены через час.
Скрипя откидными койками, стукаясь лбами и локтями о тесные переборки, лениво пробуждается первый класс.
Утро дождливое, серое. Лениво ползут над водой грязные клочья тумана. Буйная зелень на плывущей назад земле кажется какой-то вылинявшей.
— Будет очень мило, если такая погода сохранится до Манауса, — вздыхает дона Луиза.
— Не думаю, — отвечает ее супруг. — Говорят, что сезон дождей начинается тут не раньше, чем через месяц.
Выйдя из каюты, сеньор Фернандо приветствует соседей: сеньора Пауло и дону Флору, накинувшую легкий плащ поверх ночного пеньюара.
Дона Флора возмущена: кто это додумался — будить на утренний кофе в шесть часов?
— Я говорила, что так и будет, я не хотела ввязываться в эту авантюру, — закатывает она глаза и шаловливо хлопает супруга по руке.
В третьем классе — свои проблемы. Наступив на правую руку Жозе Катарино, спускается со своего гамака старик японец. Он направляется в уборную и обнаруживает, что там нет воды.
Нет воды! Зловещая новость разносится по обеим палубам третьего класса. Нет воды! И гудящая толпа ползет в туалеты первого класса. Это уже непорядок! Капитан распоряжается убрать «интервентов» обратно, и несколько матросов быстренько загоняют неумытых третьеклассников вниз. Механик отправляется ремонтировать систему водоснабжения в трюме, и спустя полчаса из ржавых кранов третьего класса тонкой струйкой засочилась теплая мутная жидкость.
Моментально у умывальников выстраивается длинная очередь. В самом хвосте — нерасторопный башмачник Жозе Катарино. Вытащив из кармана серьги, он показывает их своему соседу:
— Не нужны тебе?
— Нет, зачем? Что я — индеец, что ли?
— Ну, может, у тебя есть невеста?
— Нет у меня невесты.
— Ну а просто девушка?
Поделиться книгой: