Парус и буря

Разбушевавшееся море играет с кораблем, как кошка с попавшейся к ней в лапы мышкой. Поиграет, потешится в свое удовольствие, да и проглотит. А на следующий день царица морская выбросит после шабаша трупы моряков на берег и прикажет стихнуть буре.

Каждый раз, когда разыгрывался в море шторм, Таруси невольно приходила на ум старая легенда, которую он услышал когда-то от одного моряка-книгочея. Конечно, это вымысел, сказка. Но почему-то она глубоко запала в его память, а беснующиеся волны будто извлекали ее наружу, и она снова оживала перед его глазами, словно это все происходило наяву.

…В бездонной пучине моря в самом разгаре пир. На троне восседает царь морской. Волны смиренно падают ниц к его ногам, словно приглашая оседлать их, и почтительно откатываются назад. Перед царем — красавицы русалки. Но вот величественно проходит царица. По мановению ее руки русалки одна за другой куда-то исчезают. Царица — красоты неописуемой, нет женщины, которая могла бы сравниться с нею в красоте. Царь — всесилен и могуч, никто не может тягаться с ним в могуществе на море. Он окидывает всевидящим оком свое бескрайнее царство, и перед его взором открываются дали дальние, моря бушующие, волны бурлящие. Смотрит он, как мечутся в море застигнутые бурей корабли, и довольная улыбка играет на его устах. Царь делает знак рукой, приглашая войти гостей, повелителей ветра, дождя и молнии. Царица смотрит на них восхищенно и говорит: «Благодарю тебя, ветер, за твой танец! Он поистине был прекрасен. Страстный, как любовь моя к царю. Самозабвенный, как молитва жрецов твоих в храме. Волнующий, как игры любовные. Неотразимый, как моя красота». Все стихает вдруг. И в наступившей тишине оборачивается царица к владыке морскому, восседающему рядом с ней на троне, погружает свой взор в голубизну его глаз, прижимается к нему и трепещет всем телом. «Что с тобой? — спрашивает царь. — Почему ты побледнела? Уж не больна ли ты?» — «Нет, — отвечает царица, — я не больна». А сама вся дрожит, губы ее полуоткрыты, будто зовут к себе. Но царь не спешит уединиться с царицей. «Сбрось, — говорит царице, — свой наряд! Пусть волны освежат тебя и оденут в пену». Один за другим сбрасывает с себя покрывала царица и, устремив взор куда-то вдаль, говорит царю: «Посмотри, мой повелитель, туда! Видишь, плывет человек. Он послан сюда из земного царства, чтобы покорить и осквернить наше царство морское. Я боюсь его. Прижми меня крепче к груди своей. Еще крепче, милый… Защити меня от него. Не давай ему приблизиться ко мне. Его дыхание обжигает меня огнем. Пусть ветер порвет его парус. Пусть волны станут на его пути стеной и повернут его корабль назад. Отомсти человеку за дерзость его!» А царь снисходительно только улыбается — он не принимает всерьез мольбы царицы. Что, мол, ты волнуешься понапрасну. «Нам ли бояться какого-то человека? Кто он такой? Слабое земное создание. Стоит ли на него обращать внимание? Пусть волны поиграют с ним вдоволь, а наигравшись, поглотят его, как только я этого захочу».

Потянулась сладко царица и говорит царю: «Он не такой слабый, как кажется. Не позволяй ему приблизиться ко мне. Он может убить меня… Он давно хочет свести со мной счеты. Я чувствовала к нему когда-то влечение, но он оказался неверным, и я отомстила ему. Я завлекла его рыбаков, околдовала их и превратила в своих рабов. Они долго не решались оставить берег, но я сманила их в дальнее странствие. А когда они вышли в открытое море, я раскрыла перед ними бездну и навек погрузила в пучину морскую. Я много мстила этому человеку, но все равно еще не утолила жажду мести». Обнял крепко царь свою возлюбленную и успокаивает ее такими речами: «Не бойся его, моя царица, я сделаю его твоим рабом, а моряков его отдам на съе дение рыбам Все трепещут передо мной в море, я заставлю людей трепетать передо мной и на суше. Чего тебе опасаться? Пусть он идет навстречу своей гибели, как бабочка летит на огонь! Он от меня никуда не скроется. Я пока сохраняю ему жизнь, чтобы только позабавиться с ним. Я поставлю его перед тобой на колени и кровью его омою ступни твоих ног. Ветер понесет его на гребне волн с поломанными руками, гром оглушит, а молния ослепит, сердце его наполнится страхом, и он снова тогда будет отдан разгневанной буре, которая поднимет его смерчем и бросит опять в море на съедение рыбам. А потом священная вода выбросит его посиневший труп на берег, на корм воронам. Подойди ко мне, моя любимая, и не бойся! Положи свою голову ко мне на грудь. Подними свои руки на мои плечи. Они точно из слоновой кости. Подними их повыше. Дай я их поцелую. Дай я поцелую твои плечи. Но что с тобой? Почему ты все еще дрожишь? И тревога в твоих глазах?»

Отвечает царица: «Все, что ты говоришь, сущая правда, мой дорогой. Да, они боятся тебя и трепещут каждый раз перед твоей бурей. Они признают твое могущество. Только ты один способен все сделать. Стоит только тебе встать и выдохнуть воздух из своих легких, как страх и ужас охватывает твоих подданных. Они прячутся кто куда или разбегаются в разные стороны. Бегут все: от маленького головастика до огромного кита, от летающей рыбы до ползающего краба, от осьминога до креветки — все они страшатся и покорны тебе. Такими должны быть и люди на земле. А они ведут себя вызывающе. Становятся все более строптивыми. Ты смотришь на это сквозь пальцы. Но стоит только тебе рассердиться и уцепиться своей могучей дланью за их холщовые паруса, как они бросятся на колени перед тобой и будут плакать и молить о пощаде. Однако их слабость и немощь обманчивы. Не верь им. Они сильны и упрямы, я их хорошо знаю… Я узнала все твое царство… Разве я не дочь первого визиря, твоего самого преданного помощника? Ты сам мне сказал: «Иди куда хочешь, я подам тебе руку помощи когда нужно!» И я прошла твое царство вдоль и поперек. Узнала всех твоих подданных. Поднималась на подводные горы и спускалась в долины. Блуждала в подводных лесах и пересекала равнины. Любовалась камнями из жемчуга и песком из алмаза. Я видела кита, который лакомился сардинами, передо мной порхали летающие рыбы и танцующие русалки. Мне встречались покорные рабы и твои подданные, которые не хотят терять свободы. Я была свидетельницей войны между водами Средиземного моря и Черного. Ездила верхом на морском коне. А когда надоедало бродить по дну морскому, выбиралась на поверхность и преследовала плывущие корабли. Я переворачивала лодки, сводила с ума моряков. Догоняла бурю и пускалась с нею в пляс, пока не утомляла ее и не уставала сама. Улыбалась солнцу и нежилась под его лучами. Сбрасывала с себя одеяние при свете луны, а она, изумленная, застенчиво закрывала глаза. Отворачивалась я от нее, ибо не люблю я тех, кто изумляется и закрывает глаза. Я показывала все свои прелести волне, а она, дура, начинала почему-то плакать и кипеть белой пеной, протягивала свой язык на берег и приносила мне подарки. Но я отвергала ее дары, ибо не люблю тех, кто плачет. Ухаживала за мной и ночь. Я говорила ей: «Принеси мне из своего сада две звезды». А она мне в ответ: «Звезды — это ведь мои глаза. Как же я вырву их?» Схватила я пригоршню воды и швырнула в нее — появилась роса. Уговаривала меня ночь, упрашивала остаться с нею, но я отвергла ее — не выношу тех, кто не может пожертвовать своим глазом ради любви. Витала я среди туч и облаков и, когда они закрывали лик луны, говорила тучам: «0 тучи, тучи, улыбнитесь!» Отвечали они: «Нам дано только хмуриться, а не улыбаться!» Дунула я на них и рассеяла по белому свету — не переношу хмурых. Тот, кто не улыбается даже в беде, сам становится жертвой печали. Оседлала я ветер и говорю ему: «Вырви для меня с корнем ливанский кедр. Я хочу, чтобы он рос на моих подводных горах». Запричитал ветер: «Кедр считается святым, божьим деревом. Корни его глубоко в земле. Как я вырву его?» Посмеялась я над благоразумием и бессилием ветра. И обратилась я тогда к грому: «Молчание сфинкса более красноречиво, чем твое грохотанье. Если ты могуч, заставь сфинкса заговорить. А не станет говорить, порази его стрелами молнии. Или развороти самую огромную пирамиду и сбрось ее в Нил, чтобы он вынес ее на скалы, к морю». Но и гром оказался бессильным. Он только громыхает и выдает силу молнии за свою. Обратила я свой взор к молнии, но, увы, она уж очень быстро сверкает и сразу гаснет. Нет, никто не может сравниться с тобой! Прислушайся! Человек земли уже совсем близко, мой любимый. Что ты с ним сделаешь? Бросишь на него бурю? Ты приказал ей?»

Заглянула царица в глаза царя и увидела в них растерянность. «Что с тобой, любимый? Почему ты не отвечаешь? Почему не приказываешь буре?» И вдруг царь развел беспомощно руками: «Я уже приказал. Буря бушует повсюду, но он обогнал ее и проник к нам!» Встрепенулась царица: «Как, этот человек земли сумел покорить ее?! Он проник через ее преграды?! Осмелился бросить вызов ее могуществу! Так спускайся в глубину моря и закрути его в водоворот. Прикажи: «Летите, воды, ветры и молнии! Остановите его! Залейте его корабль! Рвите его паруса! Сломайте мачту, руль! Разбросайте на части его корабль!» Сзывай, царь, всех подданных морского царства. Зови под свои знамена всех полководцев и воинов! Иди и сражайся с ним! А меня оставь здесь, мой любимый. Я уже не боюсь, я знаю этого пришельца, знаю этого человека земли, знаю его и…» И скрылся в пучине царь. Взыграло море. Разверзлись глуби морские. Рассвирепел ветер. А человек продолжает плыть — все ближе и ближе… Царица стоит на волне и не может отвести от него взора: «Это он, я узнаю его. Как он красив, этот человек земли! Какой он смелый и сильный! Он стоит по пояс в воде. В разорванной рубахе, с растрепанными волосами, с разгоряченным лицом, с горящими глазами, он крепко держит в мускулистых руках руль, направляя корабль на волны. Ветер хлещет ему в лицо, волны перекатываются через корабль, обдают человека с головы до ног, но вода стекает с него, как серебряный поток. Наконец-то разверзлось море. Парус накренился и, кажется, рухнул. Ура! Победил мой царь, мой повелитель… Но что это? Парус снова поднимается над волнами. Выбирается на гребень волны и снова устремляется вниз. Человек сам устоял и сумел поднять парус. Поднял и удержал его своими сильными руками. Парус качается, трепещет, накренился и, кажется, проваливается в пучину. Но вот он снова поднимается. О, какой же упрямый этот человек, стоящий у руля! Какой он смелый! Какой прекрасный моряк! Но тебе не победить моего повелителя. О ветры, рвите его одежду, поломайте его руки, разбейте руль. О могучий гром, оглуши его! Ослепи его, молния! Уничтожь его, буря!»

Но Таруси не слышал уже ни громыхания грома, ни завывания ветра. Прислонив голову к стене, он так и заснул на стуле, не досказав самому себе эту прекрасную легенду, которую он услышал когда-то от одного моряка…

ГЛАВА 13

— Таруси! Таруси!

— Ну, чего тебе?

— Вставай! У тебя шея не переломилась? Как это можно спать на стуле?

— Можно, как видишь. Сел вот и уснул. Который час?

— Поздно. Посмотри, солнце как высоко!

Таруси сладко потянулся, так что даже хрустнули суставы. Попытался встать, но не смог — ноги затекли. Потер виски и покрасневшие от сна глаза. Попросил Абу Мухаммеда приготовить кофе.

Абу Мухаммед молча скрылся за стойкой. За время их совместной жизни Абу Мухаммед хорошо усвоил, что спрашивать сейчас о чем-либо Таруси бесполезно, все равно он ничего не добьется. И уж совсем ни к чему отчитывать его за то, что шатался где-то в такую шальную погоду. Пусть лучше выпьет сначала чашку горячего кофе. Оба они проснулись в это утро в мрачном настроении. Абу Мухаммед видел во сне своего сына, который умер от туберкулеза в Тартусе несколько лет назад. Таруси снилось море, его «Мансура», и еще во сне он все дрался с Салихом Барру. И у того и у другого сны были несвязные, отрывочные, сумбурные. Они напоминали скорее кошмары, после которых обычно просыпаешься еще более усталым, с тяжелой головой и в удрученном состоянии.

Абу Мухаммед распахнул дверь, и кофейню сразу залили солнечные лучи. Таруси зажмурился, затем широко открыл глаза и увидел гладкое как зеркало море с играющими на нем солнечными бликами. Море, казалось, улыбалось земле, земля — солнцу. Весь мир был залит светом, радостью и покоем. Таруси, захватив чашку кофе, вышел и сел на камень у края скалы. В это светлое, безмятежное утро под ласковыми лучами солнца он тоже вдруг ощутил неизъяснимую радость и счастье жизни. Омытые дождем скалы и камни так и сияли, купаясь в ласковых лучах солнца. Уставшие после бури волны лениво ластились к берегу, будто заигрывая и прося прощения за вчерашнее буйство. Белые чайки, которые вчера перед бурей с тревожным криком кружили над водой, теперь, почувствовав себя в полной безопасности, беззаботно парили над лазурной гладью моря. Рыбаки, спустившись к своим фелюгам и лодкам, приводили в порядок разбросанные ветром снасти и все свое нехитрое хозяйство. Вот они — кто с сетью, кто с удочкой — идут к морю, надеясь на богатый улов. И в предвкушении его глаза рыбаков уже заранее светятся радостью. Если даже не повезет, они все равно благодарны аллаху, пославшему после бури такое прекрасное утро.

Один за другим в кофейню стали подходить завсегдатаи: кто с сетями, чтобы их тут же починить, кто подкрепиться кофе перед тем, как спуститься в порт, кто-то уже шел с небогатым уловом, держа, как копье, удочку на весу, а кое-кто приходил в кофейню, чтобы просто убить время.

Появился и Халиль Арьян, с опухшими, покрасневшими глазами, отекшим лицом, взъерошенными волосами. Бедняга, очевидно, еще не пришел в себя после вчерашней «рюмки лекарства». Хмель пропал, а заботы остались. Наступил новый день, и надо думать, как заработать опять кусок хлеба.

— Как чувствуешь себя, Абу Мухаммед? — бросил он мимоходом. — У тебя случайно нет наживки?

Он выпил чашку кофе, взял свои удочки, баночки, маленькую корзинку и не спеша направился к берегу.

В кофейне начался обычный трудовой день. Точно каждый в свой час приходили постоянные посетители. Одни заказывали чай, другие — кофе, третьи — наргиле. Все плотнее становилось облако табачного дыма. Громче звучали голоса.

Немного позже обычного пришел Ахмад. Едва переступив порог, он закричал:

— А ну, кто хочет переброситься в басиру?

Абу Мухаммед недовольно покосился в его сторону: «Ну вот, явился, паршивец. Опять поднимет шум-гам!»

Около десяти часов в кофейню вошли полицейские, которые накануне наведывались дважды. Таруси поднялся им навстречу.

— У вас какое-нибудь дело ко мне? — спросил он сухо.

— Нет, просто так зашли… Ты что, посетителям не рад?

— Почему же? Гостям всегда рады. Кофёйня для всех открыта. Добро пожаловать! Только вот беда — угощать нечем. Война. На рынке ничего хорошего не найдешь, разве что чесотку можешь подцепить от приблудных собак.

Полицейские, поняв намек Таруси, натянуто улыбнулись. Чесотка в самом деле стала бичом для всего города. Ее лечили серной мазью или просто примочками с морской водой. Эту заразу занесли сюда, по всей вероятности, английские и французские солдаты. Нашлись, правда, люди, которые утверждали, что причина эпидемии в плохом питании. Но им резонно возражали:

— Все беды от них — от этих приблудных собак.

В городе иначе, как приблудными собаками, иностранных солдат никто не называл. Поэтому более чем прозрачный намек Таруси нельзя было не понять.

— Мы вчера приходили сюда, но не застали тебя.

— Не знал, что пожалуете, а то бы никуда не ушел. Ждал бы вас в кофейне.

— Ну, это не обязательно! У нас тут одно дельце есть. Хотели бы у тебя спросить…

— К вашим услугам. Пожалуйста, слушаю вас.

Полицейские замялись, не зная, как лучше начать.

— Ну, как вообще-то у тебя дела? — начал издалека один из них.

— Благодарение аллаху, пока не жалуюсь.

— К вечеру, наверное, торговля идет побойчее, людей ведь приходит больше?

Таруси посмотрел на полицейского в упор, отложив сигарету в сторону:

— Ты это о чем?

— Да просто так поинтересовался. А что, нельзя разве спросить?

— Почему же нельзя. Спрашивай, только пояснее. Нечего ходить вокруг да около.

— Мы хотели у тебя вот что узнать: Абу Хамид заходит к тебе, бывает у тебя вечерами?

— Как понимать ваш вопрос — как официальный или неофициальный?

— Неофициальный.

— Тогда я не буду на него отвечать.

— А если официально?

— Тоже не буду отвечать. Хоть в тюрьму сажайте.

Полицейские смешались — не ожидали такого ответа. Таруси поставил их в тупик.

— Думаем, до тюрьмы не дойдет, Таруси. Ты должен ответить на наш вопрос: придет он сегодня в кофейню или нет?

— Не знаю.

— Ну и на том спасибо.

— Всего доброго!

Полицейские ушли явно неудовлетворенные. Они хорошо знали Таруси. Если он сказал нет, то от него ничего уже не добьешься. Разве только осложнишь еще больше отношения с ним. Поэтому-то они и предпочли лучше удалиться. Когда у них и появлялось какое-нибудь дело, связанное с кофейней Таруси, то они действовали всегда исподволь, стараясь создать впечатление, что заходят просто так, как хорошие знакомые Таруси. Но он обычно не клевал и на эту удочку. «Если змея ластится к ногам, — говорил он, — это не значит еще, что ее можно совать себе за пазуху».

Что касается Абу Мухаммеда, то он глух и нем. Он твердо следовал совету, который дал ему однажды Халиль Арьян: «Когда тебя спрашивают о чем-нибудь, держись всегда крепче за букву «н», на все вопросы отвечай: «Нет, не знаю». Он так и делал. О чем бы его ни спрашивали, ответ был один: «Не я тут хозяин, а Таруси. Спрашивай у него».

Проводив полицейских взглядом, Таруси подошел к Абу Мухаммеду:

— Беги к Абу Хамиду и скажи: мол, там узнали. Он догадается, поймет, в чем дело. А если полицейские будут еще приходить в мое отсутствие, на их вопросы ничего не отвечай. Здесь кофейня, а не полицейский участок! А к ним на службу я не нанимался.

Таруси сел около стойки и закурил сигарету. «Да, Абу Хамиду теперь не придется слушать радио в кофейне, — подумал Таруси. — Но какая сволочь все-таки донесла?»

Таруси вышел из кофейни, постоял немного у обрыва и снова вернулся. Он мучительно раздумывал: кто же донес на него в полицию. «А может быть, это работа Абу Рашида?» — мелькнула вдруг у него скорее робкая догадка, чем уверенная мысль.

Таруси почти забыл уже драку с Салихом Барру. Он надеялся, что и Абу Рашид поставил на всем этом точку. Таруси в свою очередь старается сейчас как можно меньше вмешиваться в дела порта. Вроде бы на этом его конфликт с Абу Рашидом мог быть и исчерпан. А оказывается, назревает новый. Абу Рашид, выходит, оружие не сложил. Хочет опять дать бой. Что ж, не в обыкновении Таруси уклоняться от боя. Жизнь научила его не отступать перед трудностями, не обходить их, не лавировать, а смело идти в атаку, бороться из последних сил, до конца, до полной победы.

Таруси глубоко вздохнул, расправил грудь, будто готовился принять бой сейчас, сию минуту.

И вдруг он заметил в дверях знакомую фигуру — это был его старый приятель капитан Салим Рахмуни.

— Кого я вижу! — радостно воскликнул Таруси, поднимаясь ему навстречу. — Добро пожаловать, капитан Салим!

Они обнялись.

— А ну-ка, дай я на тебя посмотрю, — сказал Рахмуни, дружески похлопывая его по плечу.

— Рад служить тебе, капитан! — отчеканил Таруси.

— Ну что ж, принимай гостя, Таруси! Да хранит тебя аллах, дружище! Дай я еще раз тебя расцелую. Я только сегодня приплыл и сразу в порту узнал такую новость: Таруси, говорят, проучил Барру, да еще как проучил! Я, правда, этому мало удивился, сразу сказал: тот, кто молодец на море, молодцом останется и на суше. Но все же поцеловать тебя за это стоит. Специально пришел тебя поздравить.

— С чем поздравлять, капитан? Барру не стоит того, чтобы о нем столько говорить. Обычная портовая крыса. Но пакостит много. Давно пора от него избавиться.

— Только от него? А может, и от того, кто действует за его спиной?

— И тот тоже не вечен. С любого трона рано или поздно слетают.

— Ну что ж, говорят, лиха беда начало. А начал ты неплохо. Твой пример всех моряков сразу приободрил. Но ты теперь держи ухо востро. Всяких козней всегда можно ожидать.

— Похоже, что эти козни уже начались.

— А что такое? — насторожился Рахмуни.

— Полиция стала часто в гости заглядывать.

— К чему бы это? Подозревают тебя в чем?

— Кто-то, видно, донес, что мы радио тут слушаем.

— Что же они сказали?

— Пока ничего… Пока просто интересуются.

— Кем? Тобой?

— Нет, Абу Хамидом.

— Что же ты намерен предпринять?

— Предупредил Абу Хамида, чтобы он был осторожнее.

— Ты думаешь, их подослал кто-нибудь?

— По-моему, вопрос излишний, тут и так все ясно.

ГЛАВА 14

В утренние часы на городском базаре настоящее столпотворение: здесь город сталкивается с деревней и обманывает ее, как только может. Крестьяне продают свой товар оптовикам — всяким бакалейщикам, зеленщикам, а те в свою очередь, разумеется с соответствующей наценкой, перепродают его уже в розницу горожанам. Для каждого товара отведено свое место, свой ряд. Самая обширная площадь предназначена для овощей и фруктов. Здесь утром невозможно протолкнуться. Площадь обрамлена ларьками, лотками, прилавками, где продается все необходимое для крестьян. В центре в хаотическом беспорядке стоят повозки, тележки с овощами, зеленью, фруктами. Между ними толкутся носильщики, мальчишки-разносчики с корзинами за плечами, бродяги, ищущие случайного заработка, зеваки и просто праздношатающиеся, которых, наверное, гораздо больше, чем покупателей и продавцов. Чтобы просто пробиться через всю эту пеструю, шумящую, бурлящую толпу, необходимо потратить столько усилий и времени, что и покупать-то уж ничего не захочется. Тем не менее торговля идет довольно бойко. Громко кричат на все голоса продавцы и покупатели: одни, надрываясь, нахваливают свой товар, другие, стараясь перекричать торговцев, торгуются, называя свою цену. В воздухе жужжат тучи огромных мух, от которых только и успевай отмахиваться. Вот в эти часы городской базар напоминает поле боя. Шум, гам, толчея могут оглушить любого человека. А тот, кто оказывается здесь впервые, может подумать, что он является свидетелем нового вавилонского столпотворения или провозглашения анархии в царстве сумасшедших.

К овощному базару примыкает так называемый кузнечный ряд, разместившийся в узком грязном переулке под старыми арочными сводами. В этой вонючей каменной пещере кузнечные мастерские перемежаются мясными лавками и харчевнями. Здесь, не уходя далеко, можно купить и молоток, и баранью ножку, заказать серп и какое-нибудь мясное блюдо, приобрести дюжину дешевых ложек и отведать свежего супа с требухой. Точно никто не помнит, когда и как установился этот странный симбиоз с мясниками. Может быть, это чистая случайность, один из необъяснимых городских парадоксов, но, может быть, это соседство сложилось вполне закономерно, как результат смешения на базаре города и деревни. Но во всяком случае, этот кузнечно-мясной ряд был рассадником всякой заразы и символизировал собой такую же дисгармонию, как и все другие ряды, вместившиеся под низкими арочными сводами, да и сама базарная площадь в целом.

Облезлые, грязные стены и потолки, ставшие черными от сажи, густая сеть паутины по темным углам, разъедающий глаза чад кузниц, перемешанный с едким, щекочущим ноздри дымом от жареной баранины, — все это создает на пути прохожего удушливую преграду, которую можно преодолеть только не дыша, заткнув нос, чтобы не стошнило. Но тем не менее почти при каждой мясной лавке имеется своя харчевня, которая не испытывает недостатка в посетителях. Удары молотов о наковальню и отрывочные, как выдох, крики кузнецов перемешиваются со стуком разрубающих мясные туши топоров и протяжным завыванием лавочников, которые зазывают в эти харчевни посетителей.

В витринах лавок вывешены на обозрение огромные мясные туши, бараньи головы, ноги, требуха. Через эту мясную баррикаду почти невозможно разглядеть сидящих в харчевне посетителей, скрытых густым облаком дыма. Здесь — то ли перед кузницами, то ли перед лавками, это трудно понять — всегда толпится много приезжих крестьян и женщин-бедуинок в черных милайях[3].

Соседство кузнецов с мясниками удобно не столько покупателям, сколько самим хозяевам-продавцам. Когда в мясную лавку приходит посетитель и заказывает шашлык, а мангал еще не разведен, то хозяин с вертелами, на которых нанизаны кусочки мяса, бежит к соседу-кузнецу воспользоваться его огоньком. А бывает и наоборот — кузнец, к которому приходит крестьянин починить мотыгу или серп, идет «одолжить» огоньку к соседу-мяснику. Да и по внешнему виду трудно отличить их друг от друга.

В этом ряду была и кузница Абу Хамида. Каждый раз, когда Абу Мухаммеду приходилось за чем-нибудь идти к нему через весь базар, он проклинал все на свете, и прежде всего тот день и час, когда судьба столкнула его с этим человеком. «От него всегда одни неприятности», — думал Абу Мухаммед. С Абу Мухаммеда пролилось семь потов, пока он, пробившись через базарную толпу, не вышел к кузнечному ряду. Перед кузницей Абу Хамида, как всегда, разложив свои товары, надрывно кричал и громко хлопал в ладоши, зазывая покупателей, зеленщик Абу Самира. Этого крикливого соседа Абу Хамид терпел и даже выделил ему бесплатно постоянное место, как он говорил, исключительно по «политическим соображениям». Абу Самира полностью соглашался с высказываниями Абу Хамида и разделял его политические взгляды, ибо ничего при этом не терял, а только выигрывал. Он охотно поддакивал Абу Хамиду, когда тот почем зря поносил англичан и французов и восхвалял на все лады немцев.

Абу Хамид — широкоплечий, высокий, немного сутулящийся мужчина средних лет. В коротком пиджаке, в старом помятом тарбуше[4] и в не по росту коротких черных штанах, он напоминал и сам скорее торговца, чем кузнеца. Бездетный, он жил вдвоем с женой, так что его скудных доходов от кузницы им хватало. Он говорил, что участвовал в восстании против французов, хотел поехать также воевать против англичан в Палестину, да какие-то непредвиденные обстоятельства заставили его остаться сначала в Дамаске, а затем осесть в Латакии. Но хотя Абу Хамид непосредственного участия в войне не принимал, в душе считал себя ветераном войны и при каждом удобном случае разносил Англию и Францию в пух и прах. Искренность его чувств никто не ставил под сомнение, ибо не было ни одного араба, который любил бы своих поработителей. Абу Хамид был неграмотным, читать-писать не умел, в политике не разбирался. Поэтому, услышав, что Германия воюет с Францией и Англией, стал по всякому поводу и без повода везде, чуть ли не на каждом углу, кричать, что он истый приверженец Гитлера. Услышав о какой-нибудь очередной победе немцев, он радовался, как ребенок, воспевая ее как долгожданную победу над ненавистным врагом.

«Победа Германии, — кричал он, — это наша победа!»

И он действительно верил этому. Потом кто-то надоумил егр слушать радиопередачи из Берлина на арабском языке. Услышанные по радио новости он радостно передавал всем своим знакомым и даже малознакомым, просто встречным людям. Когда союзные войска выгнали из Сирии вишистов, берлинские передачи стало слушать негде, да и к тому же небезопасно. Абу Хамид теперь зачастил в кофейню Таруси, поняв, что там вечерами он опять сможет слушать арабские передачи из Берлина.

Услышав от Абу Мухаммеда, что в кофейню приходили полицейские и спрашивали о нем, он так оторопел, что даже отбросил молот в сторону.

— Только обо мне? — испуганно спросил он.

— Спрашивали тебя.

— А чего они хотят?

— Не знаю. Меня Таруси послал, у него и спрашивай.