Каменный пояс, 1989

Шелудько не подал виду, что ему больно. И для уверенности Фрол ударил его еще и еще раз, стараясь рассчитаться за все, что накопилось, за всю обиду, нанесенную ему другими.

До отбоя Шелудько не напоминал Фролу о себе. Он усердно чистил и мыл бледную заплеванную плитку в туалете, вычищал до блеска унитазы, надраивал до золотого сияния краники. После отбоя он заступил на пост возле оружейки, а Фрол пошел наводить порядок на своей территории. Он старался делать свое дело как можно качественнее, помня об остром наметанном глазе сержанта, от которого ни одна соринка не спрячется. Сержант всегда найдет причину придраться и заставить мыть и без того чистый пол, мести несуществующую пыль и гонять под потолком призрак паутины… «Так уж устроена армия, — думал Фрол, — чем больше вкалывает курсант, тем меньше будет нарушений…» И он с особым усердием мыл пол, мел пыль, гонял «паутину». Незаметно прошло время. Часы показывали полвторого ночи. «Негусто спать осталось, — подумал Фрол, проходя мимо Шелудько. — Через полчаса на пост».

Не раздеваясь, он повалился на кровать, забывая обо всем на свете. Требовательный голос сержанта и ощутимые толчки в плечо привели Фрола в чувство. Из темноты, тускло освещенной подслеповатым казенным фонарем густо-синего цвета, проглядывала фигура дежурного по роте.

— Вставай, Фрол, — толкал тот коленом. — Шелудько надо заменить.

Возле тумбочки, на которой чернел телефон, никого не было. Специальный постамент, сооруженный каким-то армейским рационализатором-умельцем, пустовал. Шелудько почему-то ползал возле койки замкомвзвода Дронова.

— Товарищ сержант, — скулил он, — замените меня, пожалуйста… Не могу нести службу… Нога опухла… Болит… Стоять не могу… Замените.

Тот перевернулся на другой бок и что-то недовольно пробурчал во сне.

— Ну что, — окликнул курсанта дежурный по роте. — Заменил тебя Дронов?

— Нет, — выдохнул тот обреченно.

— Ладно, иди спать, — великодушно проговорил начальник. — Фролов за тебя достоит.

Длинное лицо подчиненного не выражало радости от проявленной дежурным доброты, тем более уважения и подобострастия. И командир пожалел, что показал широту своей души. С «зелеными» этого делать не стоит. Лишнее. Все равно не оценят. Но изменять своего решения не стал.

— Это ты его отоварил? — спросил Ваганов у Фрола, наблюдая, как Шелудько под руки уводили в санчасть.

— Да я так, чуть-чуть.

— Теперь начнут копать. А если он заложит? Ведь тогда тебе хана. Повяжут.

— Что же делать?

— Припугнуть. Мол, если откроешь рот — на белом свете не жить. Меня посадят — Ваганов, мол, отомстит. Так и сказать. А он трус, испугается…

Не теряя времени, они двинулись в санчасть. Шелудько без сапога с задранной до колена штаниной сидел на скамеечке в коридоре, демонстрируя последствия службы. Друзья подхватили его под мышки и поволокли в туалет, как всегда пустовавший в эти утренние часы.

— Тебя смотрел врач? — спросил Ваганов.

— Не-е-е, — жалобно протянул Шелудько. — Он еще не пришел.

— Значит, так, скажешь, что ударился о койку пару раз. Понял? Упал и ударился. Сообразил?

— Ага. О койку ударился.

— И всем офицерам, сержантам, друзьям — всем, короче, так говори. Понял?

— Понял.

— По моему, не очень ты понял, для чего мы пришли…

— Понял, — закивал в страхе курсант.

Слова Ваганова глубоко запали в душу Шелудько, и он упорно молчал, кто бы его не спрашивал.

Допытывались офицеры о случившемся особенно упорно. «Ты не бойся, — говорил задушевно командир роты. Скажи только — кто, и в конце учебки поедешь в лучшее место, куда захочешь».

Замполит предлагал кроме удачного распределения более близкие и совсем заманчивые льготы — через воскресенье ходить в увольнение. «Еженедельно нельзя, — говорил он, — могут догадаться товарищи, что ты мой человек. А это ни тебе, ни мне не желательно». А через пять минут после ухода очередного посетителя в палату просовывал голову Ваганов, который тоже каким-то образом попал в санчасть, и требовал от Шелудько полного отчета о проведенной беседе. И, одобряюще похлопав курсанта по костлявому плечу, хвалил его за стойкость.

С уходом Шелудько в санчасть в роте стало как-то непривычно тихо и спокойно.

— Скучно, — несколько раз замечал Дронов перед строем. — Посмеяться не над кем. Как думаешь, Фролов?

Последнее время он стал особенно часто, даже по пустякам задевать его. То вдруг увидит, что сапоги плохо почищены, и заставит их почистить за полминуты. Если тот не укладывался, тренировка повторялась. И Фрол, чтобы уложиться в бестолковый норматив, огромными прыжками носился по казарме, давя табуретки, как скорлупу грецких орехов. В строю исходили хохотом от бесплатного аттракциона, а вечером до отбоя он ремонтировал мебель. За несколько дней так освоил эту новую для себя профессию, что вполне мог бы работать столяром. Молоток в его огромных ручищах лихо выстукивал, вгоняя гвозди в дерево.

«Выслуживается, — думал Дронов, исподтишка наблюдая за работой Фрола. — Но шиш тебе, зеленый, от меня таким образом не открутишься. Учеба только начинается. Сделаю я из тебя шелкового. Ты у меня узнаешь, что такое служба, поймешь, что сержантов надо уважать, а «дедушек» особенно».

И с утра для Фрола начиналось все сначала.

— Сапоги не чищены! — орал Дронов, и Фролов под общий гогот носился по роте, наводя беспорядок. Но, выбегая на улицу, обувь не чистил, так как на ноги уже сержант не смотрел. Главное — он развлекся. И Фролова-дурака кое-чему научил. Но на этот раз дело с сапогами не закончилось. Завтрак задерживался на неопределенное время, и Дронов решил продолжить развлечение, как обычно начинавшееся на утреннем осмотре.

— Фролов, — недовольно проговорил Дронов. — Ты очень неаккуратен. Зачем по моим сапогам прошелся своими ластами? А ну давай чисть, зелень!

Этот дешевый прихват был рассчитан на невнимательность курсанта. Ведь иной раз и не заметишь, на что наступил. Но Фролу уже был знаком этот прием. С особым подобострастием устранял свою «ошибку» Шелудько, надраивая замкомвзводу перед строем и без того блестящие сапоги. Помнится, в первый раз для пущей убедительности, Дронов сам себе наступил на сапог, оставив аккуратненький четкий отпечаток рифленой подошвы — чтобы не поцарапать ненароком глянец. Позже он не делал этого, но Шелудько все равно бросался, сломя голову, наводить блеск.

Фрол недоверчиво посмотрел на носок сержантского сапога. На нем четким серым рисунком проступал отпечаток подошвы. «Неужели оплошал? — в первое мгновение подумал он, но тут же остановил себя. — Не может этого быть! Дронов хочет, чтобы я, как Шелудько, лизал ему сапоги. Сам почистит!..»

— Ты слишком медленно выполняешь команду, Фролов!

— Не буду.

— Как не будешь? А кто наступал? Я, что ли? А ну давай, зелень поганая, хватай щетки и драй сапоги.

— Не буду!

Дронов не ожидал такого поворота событий и сейчас стоял перед строем как оплеванный. Курсанты притихли в ожидании. Такое в роте было впервые, чтобы курсант восстал против «отцов»-командиров.

— Ну ладно, — наконец выдавил Дронов. — Ты их мне вечером почистишь. А потом на всю ночь на очко пойдешь.

Весь день Фролов провел как во сне. Рота готовилась к стрельбам, и он со всеми бегал, целился из автомата, что-то записывал на лекции в тетрадь.

Ну, как он мог воспротивиться требованию сержанта? Как на это решился? Что с того, что унижается достоинство, методически и целеустремленно убивается в тебе все человеческое? Ведь все через это проходят и живы остаются, совершенно не ломая себе голову о совестливости. Кому нужны в армии эти высокие материи? Лишь бы армейские «законы» были незыблемы. Они гарантируют на всю армейскую жизнь беззаботную службу «дедам», легкую службу «фазанам» и вечную пахоту «пупам» и «зеленым». А Фрол выступил против, что же он делает? «Законы», устанавливаемые годами, передаваемые из поколения в поколение, за один раз не изменишь, и ему их не переломать. Ведь сержанты, если захотят, скрутят его в бараний рог. Это им раз плюнуть. Один против коллектива не попрешь. Ведь каждый из курсантов в глубине души надеется, что придет время и тогда он будет устраивать цирковые представления по типу Дронова. И эта надежда, эти розовые мечты придают им силы, они лезут из кожи вон, чтобы понравиться сержанту… Фрол ненавидел людей, добивавшихся успеха лизоблюдством. С Вагановым, правда, дело обстояло сложнее. Он земляк. Да и подход к сержантам найти умеет, с людьми ладит. Может, это и сблизило его с Дроновым…

Фрол так и не решил, что же ему делать вечером. «А, — подумал он, — что будет, то и будет…»

Вечером он не стал чистить сапоги Дронова, не пошел и туалет убирать.

Сержанты возмутились. Это надо же, курсант не выполняет их требований! Свои порядки желает установить! Не бывать этому, решили они на экстренном заседании.

Фролова вызвали в каптерку, на «беседу».

Знакомые все лица, отметил про себя курсант, окинув взглядом ночное сборище в тесной кладовой. Все до мелочей повторилось и на этот раз. Видимо, такие «беседы» сержанты проводили часто, решил Фрол. Уж очень все отработано. И в плотный круг берут — ни рук не повернешь, ни назад не отступишь. В этом положении с любой стороны жди удара. «Интересно, — думал Фрол, — как будут бить — ногами, руками?» Он не собирался защищаться, да и какой смысл — не успеет он поднять руку, как получит сзади и спереди. Ведь их здесь тринадцать человек собралось. Убить, конечно, не убьют, но отметелить могут чувствительно. Он и виду не подаст, что будет больно. Назло им. Хоть этим сможет постоять за себя. Вот только обидно, что так, толпой на одного… Эх, было бы это хотя бы в коридоре, он показал бы им, пусть и сам умылся кровью. Но он все же поднял левую ногу и прикрыл правую. Если будут бить ногами, то хоть не так больно. И, как бы подтверждая его мысль, чей-то сапог с силой уперся в подошву левого сорок пятого. В следующую секунду из-за спины близко стоящих сержантов Фрол увидел удивленную физиономию Дронова, и курсант понял, что бить по ногам — хобби его замкомвзвода. Еще несколько раз его пытались пнуть, но безуспешно…

Когда все порядком вспотели, старшина подал голос:

— Ну, хватит. Размялись. Надо и меру знать. Это для тебя, Фрол, небольшой урок. Если и он не пойдет впрок, то разговор будет другим. Иди.

Все расступились перед ним, и он, выходя, ощутил резкую жгучую боль в голени. От неожиданности он чуть присел, но тут же выравнялся и, стараясь не хромать, пошел в расположение. В темноте не видно было, что с ногой. Удар пришелся по старому ушибу, но кость цела. Голень быстро напухала, по ноге разлилась свербящая боль.

Ночью сильно потеплело, и утром все потекло. Еще вчера скованные твердым ледяным панцирем дороги развезло, и они превратились в жидкую кашу. Рота не стала обувать валенки. И Дронов, проклиная погоду, натянул свои лощеные сапоги. Ему совсем не хотелось их мочить, тем более мазать в грязи. Но сержант хорошо усвоил, что с командиром спорить бесполезно. Взяв автомат, он стал в строй.

Отдав последние указания, командир роты приказал Дронову вести людей на стрельбище. Старшина подъедет позже, когда получит боеприпасы.

Курсанты, услышав, что роту ведет Дронов, притихли, ожидая от него различных вводных. В этом деле он был мастак. На территории части не принято заниматься тактикой. Вполне хватит шести километров лесной дороги. Наслаждаясь последними метрами спокойной и размеренной жизни, они с силой шлепали сапогами по асфальту, разбрасывая во все стороны снег и воду. Но солдатское счастье слишком короткое. На этот раз оно заканчивалось за воротами части вместе с асфальтом.

— Газы! — заорал Дронов.

Словно ураган пронесся над ротой. Все нагнулись и на лысые головы стали натягивать противогазы. Через секунды подразделение превратилось в роту марсиан с одинаково облизанными мордами мраморно-белого цвета, стандартно круглыми стеклянными глазами. Нахлобучив поглубже на лысые головы, шапки, курсанты выпрямились.

— Бегом марш!

Что такое шесть километров в противогазах: это страшная усталость в руках и ногах, тяжесть во всем теле, пот, разъедающий глаза, который не утрешь — резина на лице. Это дыхание на пределе, когда кажется, что вот-вот упадешь замертво и больше не поднимешься…

Фрол на тренировках дома не столько бегал. Но сейчас он еле плелся сзади, прихрамывая на ушибленную ногу. Утром она еще больше опухла, и пришлось, пересилив боль, обувать сапоги. Скажи он замкомвзводу о ноге, сержант тут же приклеил бы ярлык «сачок». И машиной ехать не разрешил бы.

Фрол с завистью смотрел на курсантов, которым разрешили ехать в санитарке. Один натер ногу, другой растянул связку. И еще у одного что-то приключилось, и он старательно хромал, изображая из себя больного. Фролу там места не нашлось. Его ждали в строю. И теперь он, пересиливая боль, хромал по грязи. Но все бы ничего, будь противогаз ему впору. Маска оказалась на два размера меньше. Фрол раньше говорил сержанту, что необходимо заменить ее. Но тот или забыл, а может, вообще не захотел. Резина сплющила все его лицо. Видеть Фрол мог только одним глазом. Но он бежал, из последних сил бежал.

— Быстрее, падла! — услышал он голос Дронова. — Почему отстаешь? Бегом марш!

От удара прикладом автомата в спину Фрол чуть было не упал в грязь, но удержался и побежал дальше. Изо рта исходил не то стон, не то хрип, который звериным рыком вырывался из маски. Так не могло долго продолжаться.

Но сержант сам устал и дал команду «Шагом марш!».

«Доброта» Дронова была короткой, и через пару минут он диким голосом крикнул:

— Вспышка справа!

Фрол упал лицом на чьи-то сапоги, совсем замазав и без того мутный глазок. Но учение не закончилось.

— Противник с фронта! — бесновался командир.

Курсанты принялись нервно передергивать затворы автоматов, изображая стрельбу по «противнику». Но все были заняты не столько «стрельбой», сколько отдыхом. Еще и половины расстояния не пробежали, а сил не было. И сейчас каждый наслаждался скупыми секундами, стараясь отдышаться и немного полежать, пусть даже в воде, в грязи, но полежать, а не месить ногами вязкую и липкую, как жвачка, глину.

— Противник занял вон ту высоту, — крикнул Дронов, показывая на опушку леса. Метрах в ста от дороги темнел бугор, сплошь заросший мелким колючим кустарником. — Наша задача — атаковать и выбить с нее противника. В атаку! Вперед!

Все нехотя поднялись из грязи и побежали по глубокому рыхлому снегу к высотке с угрожающим воем «А-а-а-а-а!».

Фрола в последнее мгновение остановила команда сержанта.

— Ты что, оглох? — крикнул он еще раз. — Ранило меня. А если командира ранило, его надо нести. Садись!

Фрол хотел спросить, куда нести, но резина сжала челюсти, перекосила лицо, и ему не то что сказать, дышать было трудно. И он присел, подставив свои плечи сержанту.

«Лучше бы ты, зараза, убит был, — думал Фрол. — Закопали бы тебя, как собаку, возле дороги, лично еще утрамбовал бы землю над тобой, чтобы такие гниды больше не вылазили».

Он с трудом переставлял ноги по глубокому снегу, подгоняемый нетерпеливым командиром. Сержантские потные ляжки не давали повернуть голову, некогда надраенные сапоги грязными комьями терлись под мышками Фрола.

Несколько курсантов уже «выбили» «противника» на высоте и теперь дышали свежим воздухом, тайком, чтобы не видел сержант, оттянув от лица противогазы. Остальные продолжали выбивать «врагов» со склонов, вступив в рукопашную с колючим кустарником. Фрол с Дроновым подошел к высоте, когда на ней собралась вся рота. Все с удивлением наблюдали, как сержант катается на обессиленном курсанте.

— Давай наверх! Ну, что стал, корова! — Дронов подпрыгивал, шлепал Фрола по бокам ногами.

Фрол подскользнулся, едва не упав. Сержант со страха ухватился за его голову и закричал:

— Куда, дурак, прешь? Не видишь, скользко? Давай с другой стороны.

И тут на глазах всей роты сержант повалился в снег, а курсант, сорвав с лица противогаз, пошел к дороге. Побарахтавшись в мокром снегу, Дронов наконец вскочил и побежал за подчиненным. Догнав Фрола, Дронов схватил его за рукав. Но курсант резко отдернул руку, и сержант, не устояв, снова свалился в снег. Возле дороги он подскочил к курсанту спереди и замахнулся. Но Фрол, подсунув кулак под нос Дронова, тихо и зло проговорил:

— Уйди, зашибу до смерти.

Слова эти подействовали мгновенно. Сержант попятился:

— Я это запомню. Плакать будешь кровавыми слезами… Псих!

Рота, пораженная происшедшим, построилась на дороге. Оставшуюся часть пути прошли на удивление спокойно, без попутных тренировок. Дронов сник, погас и до стрельбища никакого интереса к курсантам не проявлял.

Фрол был на взводе. Не отойди тогда Дронов, прибил бы его на месте. И тот испугался. Струсил как любой подонок. Такие сильны только в толпе. А один на один — трусливая мразь, готовая на подлость исподтишка. Открыто такие бить боятся. Они нанесут удар в спину…

Фрол видел, как возле Дронова образовался плотный круг сержантов. Они бурно возмущались. «Теперь, — думал Фрол, — надо готовиться к «разговору» в каптерке, или еще к чему-то…»

Вскоре Дронов повел свой взвод отрабатывать упражнение на учебном поле и тренировал до тех пор, пока вконец у всех не закоченели пальцы. Чтобы знали, как поднимать голову и возмущаться.

На огневой рубеж Фрол вышел окончательно замерзшим. Мокрое белье, такая же одежда неприятно холодили тело, забирая последнее тепло. Он лег на успевшую намокнуть плащ-палатку, вжался всем корпусом в грязь, поймал на мушку мишень и нажал на курок. Автомат молчал. Даже щелчка не последовало.

— А, баран тупоголовый! — закричал над ухом Дронов. — Кто магазин подсоединять будет?

Он кричал так громко, что и в части, казалось, знают, что Фрол такой тупой — без магазина и патронов хотел поразить мишень.

Курсант засуетился, вытаскивая из подсумка непослушными крючковатыми пальцами магазин. Но что-то не получалось, и он мешкал.

— Да быстрее ты, окорок безмозглый! Не ты один здесь! Тюфяк! — закричал Дронов и ударил по голове флажком.

И тут Фрола подбросило на ноги, он мгновенно перезарядил автомат и… В последний миг Дронов попытался поднять руку, как будто мог защититься этим. В глазах его мелькнул дикий страх, и он успел крикнуть: «Фрол!» Но автомат в руках Фролова припадочно задергался. Дронова сразу же отбросило назад, и все поплыло перед глазами курсанта. Автомат все дергался и дергался, потрясая его тело. Оружие словно приросло, прикипело к его рукам, и Фролов ждал, когда же кончатся патроны. Когда? Почему их так много? Ведь должно быть только двенадцать! А они все не кончаются…

Фрол открыл глаза. Над ним склонился Ваганов.

— Ну ты и спишь, — проговорил он. — И стонешь, и зубами скрипишь…