Игорь Недозор.Контрудар

- Пулевое и два осколочных…

- Легкое задето… И кажется почка…

- П…ц ему!

- Х… вам, а не п…ц! Я не сдохну! - закричал генерал. - Не сдохну, слышите?!

Кто-то склонился над ним.

- Я не сдохну, - упрямо шептал Снегирев. - Пашков, Пашков, ты слышишь меня?

- Слышу, товарищ генерал…

Потом он вдруг увидел что-то и потянулся к автомату и тут же схватился за перебитую метким выстрелом руку, а в комнату ворвались черные тени.

До них все же добрались…

Мрак навалился на Снегирева, закружил, втягивая в бездонный, стремительно вращающийся колодец.

“Я умираю, - успел подумать он. - Ну и хорошо…”

Аргуэрлайл. Год Белого Солнца, месяц Цветения Трав по степному календарю. Великая степь. К востоку от Шароры.

Пыль ложится на изможденные лица, на тряпье, одежды и волосы. Постепенно превращаясь в плотное облако, она ползет вместе с караваном. Пыль эта видна издалека, за много километров. Предательская пыль. Нет ветра, чтоб развеять ее. Утомительно медленно оседает она на окостеневшие от жары и высохшие от безводья травы, но не может плотно закрыть белизну костей, лежащих у дорог.

Всюду следы смерти. Из-под кустов тамариска пустыми глазницами смотрят в гладкую дымчатую синеву неба черепа животных.

Иногда, словно жвала паука-великана, над чахлым кустом торчат ребра верблюда или скакуна. Встречаются на пути и целые кладбища из гниющих трупов животных, и тогда воздух наполняется таким смрадом, что уставшие люди задыхаются и, схватившись за животы, блюют желчью, корчась от тошноты.

Стонут верблюды, скрипят арбы, тихо блеют овцы, плачут или сквозь зубы шлют проклятия врагу люди. До крови натерты спины четвероногих, но им могут дать лишь краткий отдых. Потом старейшина рода вновь взберется на коня и молча продолжит свой путь, а за ним вновь потянется весь караван уставших, голодных, больных, раненных степняков, потерявших свой кров, своих близких, сам смысл бытия. Они покидают родной край, не зная, что их ждет впереди, не ведая, смогут ли когда-нибудь вернуться назад.

Жара выжимает последние капли пота, одежда пропитана солью, лица обожжены солнцем, но люди идут. Идут днем и ночью, боясь остановиться и отдохнуть, опасаясь ночевок и сна, страшась отстать друг от друга.

Их гонит враг. Жестокий, как демон ночи, бесчисленный, как саранча.

Жители Степи бегут на запад, на северо-запад и на юг. С нагорий Градира, с берегов Фентера и Аксу, Ит-ишесса и Арнис-Фоля, Акшанга и Саруна к границам Эуденноскариада и Конгрегации; бегут даже к берегам Океана и на вольные пастбища Шароры - дальних юго-восточных саванн.

Иногда старейшина остановит коня, чтобы подождать отставших, протрет платком затуманившиеся глаза и долго смотрит назад, стремясь увидеть родные горы, холмы и поля. Но ничто не радует взора, когда кочевья окутаны дымом пожарищ, когда горят сады и поля, когда на твоей земле властвует враг.

Беспорядочный поток беженцев, идущих по бездорожью, по оврагам и низинам, охраняют уцелевшие в битвах нукеры. Они не снимают кольчуг, колчаны их набиты стрелами, ни на миг они не опускают щиты и копья, только часто меняют коней. Воины молчаливы так же, как и старик, едущий впереди. Мрачные, как тучи, черные от солнца, их лица окаменели от отчаяния и ярости, глаза красны от бессонницы.

Когда передовые отряды вражеских лазутчиков появляются вблизи, нукеры отстают, чтобы защитить свой род. Смерть в бою им желанна - она избавляет от мук. Они больше не в силах видеть страдания своих соплеменников.

Чем больше льется крови, тем яростнее взгляд солнца. Чем больше смерти, тем безумней жара.

Старики умирают безмолвно. Роняют свой посох, медленно опускаются на дорожную пыль и лежат с раскрытыми глазами, пока кто-нибудь не прикоснется к их векам ладонью и не закроет их навсегда.

Слишком часто видны в степи свежие могилы, не успевшие осесть и зарасти. Никто не знает, чьи они. Своих или чужих? Проезжая мимо них, старики беззвучно повторяют молитвы. Умолкают дети.

Бывает, что глава каравана, едущий на могучем коне в окружении бывалых воинов и молодых нукеров, неожиданно повернет в сторону и остановится. Воины сойдут с седел и бросят на землю тяжелые щиты и копья. Холодным ветерком пройдет шепот.

Еще один мертвец лежит под пустым равнодушным небом.

Хоронят молча. Не зная ни имени, ни рода мертвеца. Не по вспухшему и почерневшему лицу, только по шлему, по кольчуге, по стрелам, впившимся в грудь или спину, узнают в усопшем врага или своего.

Но кем бы он ни был, о нем никто не скажет ни слова. Об усопшем не говорят плохо. Мстят только живым. Мертвых почитают - среди них уже нет врагов. Мертвые все равны. Добрые или подлые дела человека остаются лишь в памяти людской и становятся пищей для молвы, как труп становится пищей стервятников и шакалов.

Все шире поток беженцев. Осиротевшие дети, прибившиеся к каравану в поисках защиты. Семьи, потерявшие кормильца. Одинокие скитальцы, лишенные крова, родных. Люди, в чьих стадах весь скот угнан врагом или погиб во время джута. Все они присоединяются к этому шествию.

В ушах голодных детей, в ушах умирающих от жажды птиц и куланов, в ушах одиноких бродяг, в смертельном страхе избегающих человеческого общества и в ушах безымянных гонцов, мчащихся, не щадя ни себя, ни коня, в стороне от больших троп и дорог, стоит бесконечно тонкий, пронизывающий душу звон. Сухой свист кузнечиков и мошкары, звон раскаленного воздуха и окостеневших трав.

Ни людям, ни животным не скрыться, не убежать от этого томящего звона и зноя, от палящего Солнца.

Никуда не скрыться от свирепого врага, который может появиться возле тебя в любой миг, в любое время дня и ночи. Негде укрыться от солнца. Никто не знает где свои, где чужие…

***

Первый удар приняли на себя нукеры Восточных племен. Но у них не хватило времени объединить всех ополченцев в единую армию. И главное, не нашлось вождя, который смог бы стать во главе сопротивления.

Каждое племя, каждый род сражались в одиночку. По сто, по тысяче нукеров выходило навстречу шарканской коннице. Нукеры стояли насмерть, прикрывая отход своих родов в глубь степей. Но все новые полчища шарканов переходили границы у берегов Даргоса и Нарола. Шли бои на берегах Тене и Жеру.

В железные тиски конницы шарканов попали роды и племена от Кайсана до Балласа. Кануй, сулаты, албанды и суаны, алаирцы и рекканы бились разрозненно. Тысячники шарканов легко расправлялись с ними и проникали все дальше, в сердце степи. Они уже жгли посевы и пастбища майкенов, кедеев и конгратов. Лишь многочисленное племя аргынов еще не испытало удара шарканов. Их роды спокойно жили в урочищах Кибет-Аала и в необъятной Саарке-Тарг. Пока хан Яхом умолял ханов забыть прежние ссоры, объединить своих нукеров, пока между именитыми вожаками племен шла грызня, сам коварный повелитель шарканов Ундораргир посылал на помощь своим полководцам все новые и новые тумены.

Отчаянно, подобно тиграм, защищающим свое логово, подобно нетварям в боевом безумии, когда маги посылали их в атаку, дрались нукеры, дрались, не отступая ни на шаг. Но силы их иссякли.

Бросив дома, они уходили семьями во чрево гор и в глубь степи, в города-крепости Эудденоскариада - Аутар, Саграм, Ширгенг.

Инкай в ту пору увел свои кочевья в глубокие ущелья Терг-Карнийского нагорья. Он верил тогда, что шарканов прогонят. Надо было только переждать.

Но передовые отряды правой руки Ундораргира, Ангали, уже свободно рыскали по кочевьям Среднего жуза. Все больше людей попадало к ним в плен. Шарканы везли добычу к шатру своего повелителя. Несметные стада, тысячи рабов и рабынь гнали победители к верховному вождю, а тот одаривал ими верных слуг. Девушек, отобранных лично, Ундораргир отсылал в кочевья - работать и рожать подданных его новой империи. Впрочем, не всех. Сильные и крепкие степные красавицы дорого ценились на невольничьих рынках.

Приближался момент последнего решающего боя.

Ангали решил, собрав в единый кулак всю конницу, нанести удары по городам на окраине Эудденноскариада, одновременно сравнять с землей Сайрам, Ортанг, Рамит, захватить Торвикр и укрепиться там, создав базу для будущего окончательного разгрома всех врагов.

А они… они бежали в надежде спастись. Родина, близкие остались позади. Лишь слезы, горькие соленые слезы застилают глаза…

***

Только безымянным гонцам известно, где притаился уцелевший род, где спрятаны спасенные от угона за Ирвайские горы табуны ханов Южных племен или где, в скольких переходах от Арнис-Фоля, находятся ополченцы Западных племен и сколько сотен осталось от трех туменов Берика.

Люди научились молчать. Научились хранить тайну от неизвестных скитальцев. Инкай-старейшина знал, что больше уже нет возврата назад, что он не сможет спасти тех, кто еще остался в живых и верит в него. Но умереть - он умрет вместе с ними.

Было у него единственное желание. Он хотел умереть, как умирают вожаки израненной стаи волков. Защищаясь и защищая своих. Молча взывал к душам предков, к Священной Луне и Высокому Небу, чтобы они сохранили ему силу и спокойствие. И, зная безнадежность своей просьбы, он все-таки просил богов помочь ему найти маленький, тихий уголок на этой огромной, объятой огнем, разорванной в клочья раздорами ханов и нойонов земле. Клочок земли, где бы журчал родник, и имелось бы пастбище для скота, где бы дети и старики, еще верящие в него, в силу и разум старейшины, могли бы провести остаток своих дней. Ему лишь бы устроить, успокоить их.

А потом он готов на все. Согласен достойно принять любую смерть. Потому как страшно устал ото всего. Наипаче же от этих шарканов и их проклятого Ундораргира. Он ладен умереть хоть сейчас. Лишь бы, наконец, бежать от этой идущей следом за ним несчастной толпы.

Но удрать невозможно, все взгляды устремлены на него. В нем живет чувство вожака. Это чувство держит его в седле, сохраняет ему спокойствие. Он должен думать о спасении этих забытых богами людей до самой своей смерти. Так было каждый день во все эти долгие месяцы войны.

- Если суждено погибнуть всему нашему роду, срази меня сегодня, до заката этого жестокого солнца, - невольно вырвалось из уст Инкая, когда от встречного гонца он услышал весть о том, что полчища шарканов прошли через Эльгай и, уничтожив все кочевья, которые ютились там, вошли в Ортанг и Торвикр.

- Будьте вы прокляты, о Священная Луна и Высокое Небо! - застонал Инкай.

И крепко сжал камчу и оглянулся, еще не поняв сам, сказал ли он эти слова вслух или только подумал.

Он уже давно ехал молча. Не слыша никого, не видя ничего, погруженный в свои мысли. Давно исчез гонец, передавший ему тяжкую весть. Куда он помчался? И куда теперь нужно вести свой род ему, Инкаю? Дорога к Аулие-ата перерезана. Джун-гары впереди, шарканы сзади.

Может, и не надо никуда идти? Вдруг батыр Хонуу остановил шарканов и можно вернуться домой, в родные края?

Да разве мало в горах ущелий, скал, долин и неприступных высот, где можно спрятаться со своим родом? Нужны ли шарканам горы? Они обойдут их стороной. Им надобны табуны баев и ханов, богатства нойонов. Не пойдут же они через опасные перевалы, чтобы захватить маленький бедный род. Только нужно подальше держаться от своих богачей и владык.

Но как бы там ни было, Инкай не может уйти в неведомые края, не узнав исхода битвы нукеров Хонуу…

Не заметил, как остановил коня, как подъехал к нему сын. Самый младший из пятерых.

Единственный, оставшийся в живых. Трое пали прошлым летом в битве с шарканами. Четвертый погиб зимой во время джута: пошел на охоту, забрался слишком высоко в горы и случайно набрел на вспугнутого медведя. Не успев вытащить нож, попал в объятия зверя. Погибли оба - и зверь, и человек…

- Что случилось, что с тобой, отец? - тихо спросил Аракао.

Инкай всмотрелся в него и впервые увидел, что черный пушок, словно тонкое крылышко маленькой птицы, лег над верхней губой сына.

“Усы”, - подумал Инкай.

Сколько же ему лет? Он родился в ту весну, когда Инкаю исполнилось пятьдесят. Значит, ныне двадцать ему. И пятнадцать из них он провел без матери. Старшие братья любили его, баловали. Любил его и сам Инкай.

Лицо сына раскраснелось от жары. Шлем на голове был немного приподнят, на лбу виднелись капельки пота, под тонким чекменем, сотканным из верблюжьей шерсти, сверкали кольца кольчуги. Он был широк в плечах и ладно сидел на коне. Кинжал - подарок старшего брата - висел на боку. Колчан набит стрелами.

Старик вспомнил, что сын вчера с первого выстрела сбил коршуна, кружившего над падалью. У сына твердая рука и острый глаз, подумал он, и на мгновенье им овладело чувство успокоенности, чувство нежности к сыну.

- Что случилось, отец? - повторил сын.

- Жара, - ответил он. - Нам нужно скорее добраться до воды. Найти место для ночного привала.

- Река уже близко, так говорят нукеры, - ответил Аракао.

- Мы свернем с дороги, не пойдем к реке, - голос Инкая стал тверже. - Пусть подойдут остальные. Мы подождем их. Укроемся в ложбине за косогором. Там оставим арбы и волокуши. Спарим коней. Погрузим на них носилки с ранеными. Больных и детей посадим на верблюдов. Все лишнее оставим.

- Но люди не могут идти дальше, - сказал сын. - Они устали, голодны. Жара их доконала.

Старик не ответил.

- Эй, Кайяал, где ты?! - крикнул он, насупив брови.

- Я здесь, аксакал.

Запыленный, усталый воин с перевязанной головой, с длинными полуседыми волосами выехал из толпы и подъехал к старику, придерживая булаву, притороченную к седлу. За спиной у него торчало длинное самодельное ружье.

- Возьми с собой кого-нибудь из нукеров и скачи назад! Поднимись на вершину. Оглянись кругом. Протри глаза! Никто не должен знать, куда мы свернули с дороги. Стой там столько времени, сколько понадобится, чтобы сварить полказана бычьего мяса. А потом идите! Ищите Хонуу, найдите его нукеров. Победит он или погибнет - все одно, скачите назад и ищите нас в песках, там есть колодец, там корни саксаула уходят глубоко в землю. Принесите весть от Хонуу, и тогда решим, как нам быть дальше - вернуться в родные горы или ждать!

- Я понял тебя, Инкай, - ответил Кайяал.

- Я с тобой, Кайяал-ага! - Аракао пришпорил коня.

Кайяал взглянул на старика. Старик растерянно смотрел на сына. До сих пор Аракао не участвовал в сражениях.

Парень ждал благословения отца. Но отец молчал. Он молчал потому, что считал сына слишком молодым. А еще потому, что тот был единственным из пятерых, единственным оставшимся в живых. Кроме него, у старика’ не было никого - ни жены, ни снох, ни внуков.

Сын смотрел прямо. Старик на минуту закрыл глаза, По лицу пробежала тень, чуть побледнели скулы. Когда он вновь открыл глаза, Кайяал заметил в них боль. Но голос старейшины прозвучал спокойно и твердо:

- Благословляю тебя, сын. Будь достойным воином…

Инкай провел ладонью по бороде.

- Кайяал, подставь плечо, если у него надломятся крылья…

Кайяал молча наклонил голову…

- Ступайте! - властно сказал старик.

Женщина, стоявшая ближе других и слышавшая слова Инкая, молча подала Кайяалу бурдюк. Лицо ее было суровым, голова крепко обтянута черным платком. Кайяал прикрепил бурдюк к седлу и повернул коня к одинокой сопке, оставшейся в трех-четырех полетах стрелы за караваном.

Аракао придержал своего скакуна, чтобы пропустить Кайяала вперед, взглядом обвел истерзанный караван. Юный воин, сидевший на усталом вороном коне и державший за повод навьюченного верблюда, не спускал глаз с Аракао. Караван вновь двинулся вслед за Инкаем. Юный воин все еще не трогался с места.

- Ты чего стоишь? Трогай! - раздался чей-то голос.

- Сейчас!

Воин сорвал с головы шлем, и черные волосы упали на плечи. Это была девушка.

- Сейчас, я поправлю седло.

Она соскочила с коня. Начала перетягивать подпругу, не спуская глаз с Аракао. Наконец их взгляды встретились. Поправляя колчан со стрелами, парень еле заметно кивнул ей и, пришпорив коня, помчался за Кайяалом.

Девушка долго смотрела вслед. Потом прижалась головой к седлу. Плечи вздрогнули. Накалившееся стремя обожгло щеку. Она подняла голову к небу. На глазах были слезы.

- Проклятая жара! - вырвалось у нее.

Когда она вновь взглянула на людей, в ее глазах уже не было слез.

Рядом застонала женщина. Девушка оглянулась. Женщина, только что передавшая бурдюк с водой Кайяалу, сорвала с головы черный платок и упала, забилась в истерике. Возле нее, на развернутых лохмотьях, лежало красное, сожженное беспощадной жарой тело малыша. Малыш был мертв. Женщина только что взяла его из люльки, притороченной к седлу коня, и распеленала, чтобы накормить своей иссохшей грудью.

- Высокое Небо прокляло нас! - хрипела женщина, ударяясь головой о землю. - Мы все умрем!

Девушка подняла ее с земли и прижала к себе. Караван остановился. Женщина вырвалась из объятий девушки и снова упала в пыль.