Любовная лирика классических поэтов Востока

Я видел: пронеслась газелей стая, Вослед глядел я, глаз не отрывая, — Знать, из Кубá неслись они испуганно Широкою равниною без края. Угнаться бы за ними, за пугливыми, Да пристыдила борода седая. Ты, старый, очень старый, а для старого Уж ни к чему красотка молодая.

3

Отвернулась Бегум, не желает встречаться с тобой, И Асма перестала твоею быть нежной рабой. Видят обе красавицы, сколь ты становишься стар, А красавицам нашим не нужен лежалый товар. Полно! Старого друга ласкайте, Бегум и Асма, Под деревьями нас укрывает надежная тьма. Я однажды подумал (ту ночь я с седла не слезал, Плащ намок от дождя, я к селению Джазл подъезжал): О, какая из дев на вопрос мой ответить могла б, Почему за любовь мне изменою платит Рабаб? Ведь, когда обнимал я другую, — казалось, любя Я томился, и жаждал, и ждал на свиданье — тебя. Если женщины верной иль даже неверной я раб, Мне и та и другая всего лишь — замена Рабаб. Обещай мне подарок, хоть я для подарков и стар, — Для влюбленной души и надежда — достаточный дар.

4

Я покинут друзьями, и сердце мое изболело: Жажду встречи с любимой, вздыхаю о ней то и дело. И зачем мне совет, и к чему мне любезный ответ, И на что уповать, если верности в любящей нет? Кто утешит меня? Что мне сердце надеждою тешить? Так и буду я жить — только смерть и сумеет утешить.

5

В стан я племени прибыл, чьих воинов славны дела. Было время покоя, роса на пустыню легла. Там я девушку встретил, красивее всех и стройней, Как огонь, трепетали запястья и бусы на ней. Я красы избегал, нарочито смотрел на других, Чтобы чей-нибудь взор не приметил желаний моих, Чтоб соседу сказал, услаждаясь беседой, сосед: «Небесами клянусь, эта девушка — жертва клевет». А она обратилась к подругам, сидевшим вокруг, — Изваяньем казалась любая из стройных подруг: «Заклинаю аллахом — доверюсь я вашим словам: Этот всадник заезжий пришелся ли по сердцу вам? К нам войти нелегко, он же прямо проходит в шатер, Не спросившись, как будто заранее был уговор». Я ответил за них: «Коль приходит потайный жених На свиданье любви, никакой ему недруг не лих!». Радость в сердце влилась, как шатра я раздвинул края, — А сперва оробел, хоть вела меня воля своя. Кто же к ней, белолицему солнцу в оправе зари, Не придет повидаться, лишь раз на нее посмотри?

6

Возле Мекки ты видел приметный для взора едва След кочевий былых? Не блеснет над шатром булава, И с востока и с запада вихри его заносили, — Ни коней, ни людей, — не видать и защитного рва. Но былую любовь разбудили останки жилища, И тоскует душа, как в печали тоскует вдова. Словно йеменский шелк иль тончайшая ткань из Джаруба, Перекрыла останки песка золотого плева. Быстротечное время и ветер, проворный могильщик, Стерли прежнюю жизнь, как на пальмовой ветви слова. Если влюбишься в Нум, то и знахарь, врачующий ловко От укусов змеи, потеряет над ядом права. В Нум, аллахом клянусь, я влюбился, но что же? — Я голос, Вопиющий в пустыне, и знаю, пустыня мертва… Уезжает надолго, в затворе живет, под надзором. Берегись подойти — ни за что пропадет голова! А покинет становье — и нет у чужого надежды Вновь ее повстречать, — видно, доля его такова! Я зову ее «Нум», чтобы петь о любви без опаски, Чтоб досужей молвы не разжечь, как сухие дрова. Скрыл я имя ее, но для тех, кто остер разуменьем, И без имени явны приметы ее существа. В ней врага наживу, если имя ее обнаружу, — Здесь ханжи и лжецы, клевета негодяев резва. Сколько раз я уже лицемеров не слушал учтивых, Отвергал поученье ее племенного родства. Сброд из племени садд твоего недостоин вниманья, Я ж известен и так, и в словах моих нет хвастовства. Меня знают и в Марибе все племена, и в Дурубе, Там, где резвые кони, где лука туга тетива. Люди знатные мы, чистокровных владельцы верблюдов, Я испытан в сраженьях, известность моя не нова. Пусть бегут и вожди, я не знаю опасностей бранных, Страх меня не проймет, я сильнее пустынного льва. Рода нашего жен защищают бойцы удалые, В чьем испытанном сердце старинная доблесть жива. Враг не тронет того, кто у нас покровительства ищет, И о наших делах не забудет людская молва. Знаю, все мы умрем, но не первые мы — не исчислить Всех умерших до нас, то всеобщий закон естества. Мы сторонимся зла, в чем и где бы оно ни явилось, К доброй славе идем, и дорога у нас не крива. У долины Батта вы спросите, долина ответит: «Это честный народ, не марает им руку лихва». На верблюдицах серых со вздутыми бегом боками Лишь появится в Мекке, — яснее небес синева. Ночью Омара кликни — поднимется Омар и ночью, И во сне ведь душа у меня неизменно трезва. В непроглядную ночь он на быстрой верблюдице мчится; Одолел его сон, но закалка его здорова; Хоть припал он к луке, но и сонный до цели домчится. Лишь бы сладостным сном подкрепиться в дорогу сперва!

7

Он пробрался к тебе, прикрываясь полуночным мраком, Тайну он соблюдал и от страсти пылал он жестоко. Но она ему пальцами знак подала: «Осторожно, Нынче гости у нас — берегись чужестранного ока! Возвратись и дозор обмани соглядатаев наших, И любовь обновится, дождавшись желанного срока». Да, ее я знавал! Она мускусом благоухала, Только йеменский плащ укрывал красоту без порока. Тайно кралась она, трепетало от радости сердце, Тело в складках плаща отливало румянцем Востока. Мне сказала она в эту ночь моего посещенья, — Хоть сказала шутя, упрекнула меня без упрека: «Кто любви не щадит, кто упорствует в долгой разлуке, Тот далеко не видит, и думает он не глубоко; Променял ты подругу на прихоть какой-то беглянки, — Поищи ее в Сирии или живи одиноко». Перестань убивать меня этой жестокою мукой — Ведь аллаху известно, чье сердце блуждает далеко.

8

Я раскаялся в страсти, но страсть — моя гостья опять. Звал я скорбные думы — и скорби теперь не унять. Вновь из мертвых восстали забытые муки любви, Обновились печали, и жар поселился в крови. А причина — в пустыне покинутый Сельмою дом, Позабыт он живыми, и тлена рубаха на нем. И восточный и западный ветер, гоня облака, Заметали его, расстилая покровы песка. Я как вкопанный стал; караван мой столпился вокруг, И воззвал я к пустыне — на зов не откликнулся звук. Крепко сжал я поводья верблюдицы сильной моей, — А была она черная, сажи очажной черней.

9

Терзает душу память, сон гоня: Любимая сторонится меня, С тех пор как ей сказали: «Он далече И более с тобой не ищет встречи». Отворотясь, не обернулась вновь, — И увидал я щеку лишь и бровь. На празднике, с ним очутившись рядом, Она добычу прострелила взглядом И так сказала девушкам и женам, Как антилопы легкие, сложенным: «Он будет плакать и стенать, потом И упрекать начнет, — так отойдем!» И отошла девическая стая, Крутые бедра плавно колыхая. Как раз верблюды кончили свой бег, И караван улегся на ночлег. И было так, пока не возвестила Заря рассвет и не ушли светила. Мне друг сказал: «Очнись, разумен будь! Уж день настал, пора пускаться в путь На север, там тебя томить не станут, Не будешь там в любви своей обманут». И ночь ушла, и наступил рассвет — И то была горчайшая из бед.

10

Долго ночь не редела, душой овладела тоска, Но послала Асма в утешенье ко мне ходока. От нее лишь одной принимаю упрек без упрека, Хоть и много любил, и она не одна черноока. Но она улыбнется — и я уж и этому рад, Счастлив, зубы увидя, нетающих градинок ряд. Но ходок, увидав, что еще не проснулся народ, Возвратился и стал колотушкой стучать у ворот. Он стучал и стучал, но из наших никто не проснулся. Надоело ему, и обратно к Асме он вернулся. И рассказывать стал, прибавляя того и сего: «Хоть не спали у них, я не мог достучаться его, Где-то скрылся, сказал — у него, мол, большие дела. Так и не дал ответа». Но тут она в ярость пришла. «Я аллахом клянусь, я клянусь милосердным творцом, Что до самого раджаба я не пущу его в дом!» Я сказал: «Это старая ссора, меня ты прости, — Но к сердцам от сердец подобают иные пути. Вот рука моя, в ней же и честь и богатство мое». А она: «Ты бы раньше, чудак, протянул мне ее!» Тут к ней сводня пришла, — а они на подобное чутки, К деловым разговорам умеют примешивать шутки. Голос тихий у них, если гневом красавица вспыхнет, Но становится громок, едва лишь девица затихнет. Говорок у распутницы вежливый, неторопливый, А сама она в платье паломницы благочестивой. И ее наконец успокоила хитрая сводня: «Все то воля господня — сердиться не стоит сегодня».

11

В час утренний, от взоров не таим, Горел костер перед шатром твоим. Но кто всю ночь подкладывал алоэ, Чтоб он струил благоуханный дым?..

12

Я Зáйнаб свою не склоняю на встречу ночную, Не смею невинность вести на дорогу дурную. Не так луговина в цветах, под дождем животворным. Когда еще зной не растрескал поверхность земную, Как Зайнаб мила, когда мне она на ухо шепчет: «Я мир заключила иль снова с тобою воюю?» В гостях мы не видимся — если ж тебя и увижу, Какой-нибудь, знаю, беды все равно не миную. Меня ты покинула, ищешь себе оправданья, Но я неповинен, тоскую один и ревную.

13

Убит я печалью, горчайших не знал я разлук. В груди моей буйствует сердца неистовый стук. Невольные слезы струятся, свидетели мук, — Так воду по каплям прорвавшийся точит бурдюк. Она уезжает, уж руки проворные слуг На гордых двугорбых дорожный навьючили вьюк. К щекам моим кровь прилила и отхлынула вдруг — Я знаю, навек отъезжает единственный друг.

14

О сердце, страстями бурлящий тайник! А юность меж тем отвратила свой лик. О сердце, ты властно влечешь меня к Хинд, — Ты, сердце, которым любить я привык. Сказал я — и слезы струились из глаз, Ах, слез моих не был исчерпан родник. «Коль Хинд охладела, забыла любовь, Когда наслажденьем был каждый наш миг, — Погибнет, клянусь, человеческий род, Всяк сущий на свете засохнет язык!»

15

Я эту ночь не спал, томим печалью В бессоннице за ночь одну зачах. Любимое создание аллаха, Люблю ее и гневной и в сердцах. В моей душе ее всех выше место, Хоть прячется изменница впотьмах Из-за того, что клеветник злосчастный Меня в коварных очернил речах. Но я молчу, ее несправедливость Терплю без слов, ее напрасен страх. Сама же связь оборвала, как люди Веревку рвут, — суди ее аллах!

16

Мне говорят, что я люблю не всей душой, не всем собой, Мне говорят, что я блужу, едва умчит тебя верблюд. Так почему же скромно взор я отвращаю от всего, К чему, паломничая, льнет весь этот небрезгливый люд? Не налюбуется толпа на полоумного, из тех, Кого в мечетях и домах за ум и благочестье чтут. Уйдет он вечером, спеша грехи дневные с плеч свалить, А возвратится поутру, увязший пуще в ложь и блуд! От благочестия давно меня отторгнула любовь, Любовь и ты — два часовых — очаг страстей моих блюдут.

17

Глаза мои, слезы мои, что вода из ведра! Трепещете, веки, от горести красны вы стали! Что с вами творится, лишь милая вспомнится вам! Мученья любви, как вы душу томить не устали! Хинд, если б вчера ты рассеяла горе мое, Когда б твои руки, о Хинд, мою грудь не терзали!

18

И сам не чаял я, а вспомнил О женщинах, подобных чуду. Их стройных ног и пышных бедер Я до скончанья не забуду. Немало я понаслаждался, Сжимая молодые груди! Клянусь восходом и закатом, Порока в том не видят люди. Теперь себя я утешаю, Язвя неверную упреком, Ее приветствую: «Будь гостьей! Как ты живешь в краю далеком?» Всевышний даровал мне милость С тобою встретиться, с ревнивой. А ты желанна мне, как ливень, Как по весне поток бурливый! Ведь ты — подобие газели На горке с молодой травою, Или луны меж звезд небесных С их вечной пляской круговою. Зачем так жажду я свиданья! И убиваюсь и тоскую… Ты пострадай, как я страдаю, Ты поревнуй, как я ревную! Я за тобой не соглядатай, Ты потому боишься встречи, Что кто-то пыл мой опорочил, Тебе шептал кривые речи.

19

Что с этим бедным сердцем сталось! Вернулись вновь его печали. Давно таких потоков слезных мои глаза не источали. Они смотрели вслед Рабаб, доколь, покинув старый стан, Не скрылся из виду в пыли ее увезший караван. Рабаб сказала накануне своей прислужнице Наиле: «Поди скажи ему, что если друзья откочевать решили, Пусть у меня, скажи ему, он будет гостем эту ночь, — На то причина есть, и я должна достойному помочь». И я прислужнице ответил: «Хоть им нужна вода и пища, Мои оседланы верблюды и ждут вблизи ее жилища!». И провели мы ночь ночей — когда б ей не было конца! За часом час впивал я свет луноподобного лица. Но занималось утро дня — и луч сверкнул, гонитель страсти, Блестящий, словно бок коня бесценной золотистой масти. Сочла служанка, что пора беду предотвратить, сказав Тому, кто доблестен и юн, горяч душой и телом здрав: «Увидя госпожу с тобой да и меня при вас, чего бы Завистник не наклеветал, — боюсь я ревности и злобы. Смотри, уже не видно звезд, уже белеет свет дневной А всадника одна лишь ночь окутать может пеленой».

20

Вкушу ли я от уст моей желанной, Прижму ли к ним я рот горящий свой? Дыханье уст ее благоуханно, Как смесь вина с водою ключевой! Грудь у нее бела, как у газели, Питающейся сочною травой. Ее походка дивно величава, Стройнее стан тростинки луговой. Бряцают ноги серебром, а руки Влюбленных ловят петлей роковой. Влюбился я в ряды зубов перловых, Как бы омытых влагой заревой. Я ранен был. Газелью исцеленный, Теперь хожу я с гордой головой. Я награжден за страсть, за все хваленья, За все разлуки жизни кочевой. К тебе любовь мне устрашает душу, Того гляди, умрет поклонник твой. Но с каждым днем все пуще бьется сердце, И мучит страсть горячкой огневой. Мне долго ль поцелуя ждать от той, Что в мире всем прославлена молвой? Что превзошла всех в мире красотой — И красотой своей и добротой?

21

Сторонишься, Хинд, и поводы хочешь найти Для ссоры со мной. Не старайся же, нет их на деле. Чтоб нас разлучить, чтоб меня ты сочла недостойным, Коварные люди тебе небылицы напели. Как нищий стою, ожидая желанного дара, Но ты же сама мне достичь не дозволила цели. Ты — царская дочь, о, склонись к протянувшему руку! Я весь исстрадался, душа еле держится в теле. В свой ларчик заветный запри клевету и упреки, Не гневайся, вспомни всю искренность наших веселий. Когда ж наконец без обмана свиданье назначишь? Девичьи обманы отвратней нашептанных зелий. Сказала: «Свиданье — в ближайшую ночь полнолунья, Такими ночами охотники ловят газелей».

22

Велела мне Нум передать: «Приди! Скоро ночь — и я жду!». Люблю, хоть сержусь на нее: мой гнев не похож на вражду. Писал я ответ: «Не могу», — но листок получил от нее, Писала, что верит опять и забыла сомненье свое. Стремянному я приказал: «Отваги теперь наберись, Лишь солнце зайдет, на мою вороную кобылу садись. Мой плащ забери и мой меч, которого славен закал, Смотри, чтоб не сведал никто, куда я в ночи ускакал! К Яджаджу, в долину Батта мы с тобой полетим во весь дух. При звездах домчимся мы в Мугриб, до горной теснины Мамрух!» И встретились мы, и она улыбнулась, любовь затая, Как будто чуждалась меня, как будто виновен был я. Сказала: «Как верить ты мог красноречию клеветника? Ужели все беды мои — от злого его языка?». Всю ночь на подушке моей желтела руки ее хна. И уст ее влага была, как родник животворный, ясна.

23

Как изваяние святое, застывшее у алтаря, Она стояла неподвижно, светлей, чем вешняя заря. Но сверстницы ее выводят, и антилопой горделиво Она плывет походкой легкой среди подружек горделиво… Ее от взоров любопытных скрывали долго и упорно, И на щеках ее ликует румянец юный, непокорный. — «Ты любишь ли ее?» — спросили, и я ответил без запинки: «Моя любовь неизмерима, как звезды в небе, как песчинки. Мою похитившая душу — она достойна восхищенья: Как совершить она сумела — спросите! — это похищенье?..».

24

Не сказать ли мне всадникам, рвущимся вдаль, Что в колючей степи отдыхают — в пути: «Ваш привал затянулся, пора на коней! Ведь уж время настало Плеядам взойти. Затянулся ваш сон… Я же сон потерял: Думам тягостно жгучее горе нести». Друг мой горькое слово сказал мне о ней, — (Горьких слез не уйму — как беду отвести?) Он сказал: «Ты Сулейму скорей отпусти…». «Не могу, — мне ответило сердце, — прости…». Плачь со мною над тем, что таится в душе, И за страсть не брани — не могу я уйти…

25

О друзья, я так встревожен, ну, а вы, душой щедры, — К тем сверните ранним утром, кто свернуть готов шатры. Рода Зейнаб не браните — все печалюсь я о ней. Я — ее известный пленник, до исхода наших дней. Нашей встречи с нею в Хейфе не забыть — пока живу, Вспоминаю и волнуюсь, будто вижу наяву. Зейнаб в сердце воцарилась и господствует над ним, В моем сердце не оставив места женщинам другим. В мое сердце по-хозяйски не пускает никого, Лишь шутить мне дозволяет, ну, а больше ничего. Лишь ее люблю одну я, без нее — не жить ни дня! Только к ней стремлюсь, — за это не корите вы меня! У сестер она спросила, скрыть пытаясь сердца жар: «Как бы мне узнать сегодня — не подаст ли знак Омар, Чтоб условиться о встрече?..» «Мы пошлем за ним раба, Но держи все это в тайне… Да хранит тебя судьба!..» С той поры, как испытал я этой страсти торжество, Мое сердце — как ослепло и не видно никого…

26

Не брани меня, друг мой Атик, мне хватает забот без того, Мне хватает забот… Ты ведь сам напустил на меня колдовство. Ты меня не брани, ты ведь сам восхвалял ее тысячу раз, — Словно дьявол, несущий соблазн и подчас искушающий нас. В мое тело и душу мою всемогущая вторглась любовь, Сокрушив мои кости и плоть иссушив, подожгла мою кровь. Если б нас ты увидел своими глазами тогда, о Атик, В несказанную ночь нашей встречи — ты б радости тайну постиг. Я увидел из жемчуга пояс, обвивший ее, а на нем Из кораллов застежку, горевшую розовым нежным огнем… С той поры разлюбил я всех женщин — осталась в душе лишь она. Что другим говорю иногда я — пустая насмешка одна.

27

Говори тому, кто хочет исцелить меня: «Скорей Зейнаб приведи, и цели вмиг достигнешь ты своей, Чьи надежды и мечтанья — в Зейнаб, только в ней одной?.. Если ты мне, друг, не сможешь исцеленье принести, Никакой не сможет лекарь от любви меня спасти». Не забуду я той ночи, что провел я с Зейнаб милой, До поры, пока не скроет с головой меня могила… На небе луна сияла, а потом и мрак спустился, Спряталась луна за тучи — неусыпный сторож скрылся. От любви изнемогали до рассвета, до рассвета Мы, всю ночь не разлучаясь, но не преступив запрета. Проводите же так время в упоении безгрешном, Пусть завистники все лопнут и исчезнут в тьме кромешной.

28

О хулитель, завистник!.. От нас ты разлуки не требуй: Я ее никогда не покину, свидетель в том небо! Я не слышу того, что о Зейнаб твердишь, — уходи же!.. Замолчи! Ну, а впрочем, болтай, все равно я не слышу. Надвигаются сумерки — мы назначаем свиданье, Оставляя ретивых советчиков всех без вниманья. О, как жить мне, когда часть души потерял я навек? В состоянье ль такую утрату терпеть человек? Сна лишен и покоя под сенью родимого крова Я рассказом о Зейнаб, что свел бы с ума и святого… Это было в то давнее время и счастья и муки… Все минуло. Настало горчайшее время разлуки.

29

Кто может сердцу — без ума влюбленному — помочь, Что по красавице одной тоскует день и ночь?.. С достоинством, не торопясь, она свой держит путь. Как тонкий молодой побег, покачиваясь чуть. Когда ее я увидал, мой взгляд был поражен, Я был, казалось, ослеплен, был зрения лишен… В паломничества час ночной ее я повстречал Меж черным камнем и стеной, где Ибрахим стоял… Как раньше ни просил я встреч — не слышала мольбы, Пока не встретились в ту ночь мы волею судьбы. Она была среди подруг, с них не сводил я глаз: Красивы все как на подбор, стройны как напоказ. И белолицы и нежны, изыскан их наряд, И, скрытого огня полны, — как их глаза горят!.. Изящней антилоп — земли касаются едва! — И слушают — не пропустить! — они ее слова: Она сказала: «Здесь Омар! В душе моей испуг: Боюсь я, как бы он таваф нам не испортил вдруг. Сестра, окликни-ка его, чтоб он заметил нас, И тайный знак ему подай — пусть подойдет сейчас!..» «Я так и сделала, но он не двинулся в ответ…» …И вот тогда она сама пошла за мною вслед… При пробужденье — влажность уст… О, с чем сравню ее? Сок райских ягод и плодов — сладчайшее питье…

30

Мой друг потворствовал всем сердцем святой любви моей, А день свиданья поворотным стал для грядущих дней… Она пыталась птицей скрыться, желанью вопреки, Но помогла ее подруга мне закрепить силки… Когда мы оказались рядом, я понял в тот же час: Как две сандалии, мы схожи, все — общее у нас… Я ей сказал: «Спустился вечер… В пути — твоя родня… Ты не устала ли от скачки, не хочешь слезть с коня?». И, поддержав меня, подруги сказали: «На земле — Намного мягче и удобней, чем отдыхать в седле…» Ее подруги — словно звезды сверкали близ луны, Не торопясь они ступали, сияния полны. Я поклонился и с опаской все оглядел вокруг; О, как бы враг или завистник нас не увидел вдруг!.. И, край откинув покрывала, она сказала мне: «Поговорим, уж раз со мной ты, — забудем о родне…» Ответил я: «Пусть тратят время, шпионят — не беда! Не уследят! Я нашей тайны не выдам никогда!..» Была беседа наша краткой, в присутствии подруг, С таким уменьем врачевавших влюбленного недуг. Ее желанье с полуслова вмиг поняли они, И попросили: «Погулять нас пусти в ночной тени…» Она сказала: «Ненадолго…». Ответив: «Мы пошли…» — Исчезли вмиг, так антилопы скрываются вдали, — Дав знать тому, кто разумеет, что лишь из-за него Они сюда порой вечерней, страх поборов, пришли…

31

Длилась ночь и прошла, — посетил меня снова недуг. Снова сердце мое поразила красавица вдруг. Нум лицом благородна, великих достоинств полна, Ее речь — словно песня, нежна, мелодична, стройна. Словно с неба ниспослана, — радость и свет для души, И разумны слова, что она произносит в тиши. Обо всем, что увидел я сам, расскажу — не солгу. А чего я не знаю еще — описать не смогу. Ты скупа ли, щедра — воспевать тебя вечно готов, От меня не услышишь, о Нум, осуждающих слов.

32

Любовь к подруге вновь мне сердце взволновала, Любовь — что и ее ко мне любовью стала… О люди, как мне жить без взгляда, без привета Той, без которой нет ни радости, ни света?.. Как жить в разлуке с ней? Грустнее нет удела… Она, послав гонца, мне передать велела: «Гони клеветника, коль он придет с наветом. Я так люблю тебя — не забывай об этом!.. Я так люблю тебя — одну меня лишь слушай И помни — за тебя отдать готова душу… Не слушай слов врага, всех измышлений злобных, Что он спешит изречь среди себе подобных. Завистника гони: его удел — бесчестье!.. Исходит желчью он, когда нас видят вместе…». О, ты всегда со мной!.. Судьба тому виною, Что должен обходить твой дом я стороною… Любимая, к тебе хоть взором прикасаться Мне слаще, чем в раю нежданно оказаться…

33

Тебя одну я вспоминаю, когда не спится мне. Когда под утро засыпаю, приходишь ты во сне. Минута, словно бесконечность — когда ты далека. Когда ты рядом, даже вечность — быстра и коротка.

34

Этой ночью пришла она, горяча, нежна и мила, И летели часы без сна, и была эта ночь светла. Нежеланный пришел рассвет, но любимая не ушла. «Я тебя не покину, нет!» — со слезами произнесла.

35

Ты меня заворожила, оплела, заколдовала, Словно войском окружила, как страну завоевала. Ворожбу благословляю, прославляю колдовство — Славлю чудо поцелуя, чары взгляда твоего. Ты сказала мне: «До встречи!» Но когда, когда, когда? «Послезавтра!» — и смеешься, и лукавишь, как всегда…

36

Любимая так хороша! Лицо светлей луны, Что в полнолуние взошла и смотрит с вышины, А плечи — смуглые чуть-чуть, а кожа так тонка, А губы ласковы, а грудь — свежа и высока. Качая бедрами, нежна, она выходит в путь. И мне другая не нужна красавица — ничуть. Шагов знакомых слышу звук — она спешит сюда. Любую из ее подруг забуду навсегда. Одно я знаю — только в ней мой свет, и жизнь, и дух. Она нужна душе моей как зрение и слух.

37

У нее глаза газели, пробудившейся от сна. Изумляя целый город, мимо движется она. Растерялся я, смутился, зачарованный стою. «Кто ты?» — спрашиваю робко, сам себя не узнаю. Вдруг она мне отвечает: «Я — одна из многих дев, Что с тобою ищут встречи, даже стыд преодолев». «Неужели это правда?» — я спросил. Она в слезах Говорит: «К тебе любовью наказал меня аллах». Я в ответ: «Меня ты хочешь долгой мукой извести». А она мне: «Будем вместе муку общую нести».

38

Ты любишь милую — исток блаженства своего, Не превращай ее в кумир, в святыню, в божество. Приходишь на свиданье к ней — любви отдайся весь. Но слишком часто не ходи — успеешь надоесть. Не повторяй: «Люблю, люблю», восторги умеряй. Свиданий новых не проси, не плачь, не умоляй. Навязчив будешь — набежит нежданная беда: Любимая ответит: «нет» взамен былого «да».

39

Мое разорванное сердце — твои разящие глаза! Твоя походка — так под ветром с утра качается лоза! Так плавны, так неторопливы движенья стана твоего! Ты улыбнешься — воскресаю, ты отвернешься — все мертво. Никто не знал, что мы полюбим и нашу встречу не предрек. Любовь, разлуку и свиданье — все предопределяет рок.

40

Я до утра не мог уснуть — я был один, а не вдвоем. Не спорь с любимой, все равно она поставит на своем. Вернется — радость подарит, покинет — вызовет беду. Расстанусь — потеряю все, увижу — душу обрету!

41

Люблю ее, в разлуке изнывая — Она тоскует, радости не зная. Когда обида милую томит, Меня одолевает боль сквозная. Она повеселела — ожил я, Ее улыбка — обещанье рая. Она — и жажда, и глоток воды, Когда вокруг пустыня вековая. Она — мой свет. Беснуется во тьме Завистников назойливая стая. Она — хоть безоружна и слаба — Но властвует, всесильных побеждая!

42

С любимой я поссорился. Беда! Когда помиримся? Скажи, когда? Когда? Я гибну, голову теряю. К чему нам эта глупая вражда? Аллах! Спаси, я слабый, я безвольный, Себе я много причинил вреда. Аллах! Люблю — она меня забыла, Надменна, неуступчива, горда. Аллах! Люблю — и в наше время любят Без памяти, как в прежние года. Аллах! Люблю! Все отдаю любимой — И небеса, и землю — навсегда!

Джамиль ибн Абдаллах

(ок. 660 — ок. 701)

Переводы Н. Стефановича

1

Где дней моих прекрасное начало? Любовь Бусейны душу освещала. Когда разлуку долгую прервем И навсегда останемся вдвоем? Воспоминанье кровь из сердца выпьет: Спросила вдруг — зачем спешу в Египет? Клялась, что если бы не чья-то злоба, Мы не были б теперь несчастны оба. Сдержать рыданья не хватает сил, — Вот скорбь моя, что в сердце я носил. Нас разделяет слез моих поток, И дом ее становится далек. Ей повторял, что губит страсть такая, Она ж, насмешница: «Я это знаю». «Верни мне разум, — он почти угас». Опять смеется: «Только не сейчас…». Не хочет отвечать, не слышит даже. Любви оковы сброшу я когда же? Но пусть за зло добром воздастся милой, Которая мне душу истомила. Ей говорю: «Запомни, что в веках С тобою нас соединил Аллах. Любовь я проношу через года И вечную и новую всегда. Встают преграды, нам противореча, И страсть твоя не приближает встречи». Я долго жду, что ты исполнишь слово, Проходит жизнь, а чувство так же ново. Клеветникам за их дела в награду Пусть поднесут убийственного яду. Надеюсь, что для них уже готовы Надежные и крепкие оковы. Пусть женщины, мой скорбный слыша стон, Подумают, что я лишь в них влюблен. Смотрю на них, но сердцем не цвету, — Где нет Бусейны — вижу пустоту. Когда б я мог, измученный и хмурый, Ночь провести в том крае Вади-ль-Кура. Там дом ее, и там, в полях пустых, Быть может, голос милый не затих. Коварный рок мой путь стеснил и сузил, — Разорванной любви свяжу ли узел? Разлука кончится, — ведь как-то, где-то Сближаются далекие предметы. Быть может, к той, которой не забуду, Направлю вновь я моего верблюда? Найду ли путь в пустыне, в бездорожье, Где холмики на мертвецов похожи? Бусейна взором может упрекнуть, — Взволнованно вдруг затрепещет грудь… Когда идет — не смотрит и не слышит, Лишь плащ влачит, что так искусно вышит. Ревнивец муж, бранясь, как бесноватый, Дорогу к ней мне преградил когда-то. Чтоб пробудить во мне и гнев и страх, Бусейну в смертных обвинял грехах. Старались мы мгновенье устеречь, Когда он наших не заметит встреч. С путем ее соединив свой путь, Разумнее и осторожней будь. Свиданьем утоляется любовь, Но лишь расстанемся — бушует вновь… Хотят, чтоб воевал я непременно, Но только с женщиной война священна, Сраженья эти нас животворят, А побежденный и велик и свят. Я радостью печаль уравновесил, — Лишь с женщинами счастлив я и весел. Мне вспоминалась томительная ночь, Когда не мог я скорби превозмочь… Моя Бусейна с детства мне мила, — Любовь со мной мужала и росла. Скупой ведет всему унылый счет, Я от Бусейны многих ждал щедрот. Она же в ответ: «Быть щедрой ни к чему, — Я и скупая по сердцу ему…». Взгляните в сердце, — что я там таю? Одну любовь бессмертную мою. Узнай, Бусейна, молодая мать, Что обречен тебя лишь вспоминать. Когда же встретимся наедине, Когда ж за все отплатишь щедро мне? Пусть на вопрос: люблю я или нет, — Суровый край Зу-Дама даст ответ.

2

Друзья, посетите виновницу горьких томлений, Чьи губы как мед и что вся — словно запах весенний. Скажите, что я и дышать без нее не могу, — Друзья, перед вами навеки останусь в долгу. Зайдите к Бусейне с приветом моим на устах, Пусть дождь животворный пошлет ей великий Аллах, Расскажете после, — я так нетерпеньем томим, Взволнована будет ли этим приветом моим? О, если любви нашей прежней волшебная связь Еще существует, не кончилась, не прервалась И чувство ее не остыло, судьбе не сдалось, — Из глаз ее хлынут потоки безудержных слез. Но если коварными, если шальными ветрами В душе у любимой задуто священное пламя И если сердечный союз наш врагами расколот, — В очах ее темных суровый увидите холод. Ужели взаимности нашей оборвана нить? Не может Бусейна предать, обмануть, изменить. Избавь и спаси нас от всякой разлуки, о боже, И в мире земном, и в небесных обителях тоже. Хочу, чтобы рядом с Бусейной меня схоронили, — Какое блаженство лежать по соседству в могиле! Любовью измученным, смерть, ты даруешь покой, Так что же ты медлишь, зачем не приходишь за мной? О трудная страсть, о потерь и напастей начало, — Подобного мне ты, наверно, еще не встречала? Жестокая скорбь в этом сердце царит истомленном, Любовь не прогонишь отчаянным криком и стоном. Все женщины тусклы, лишь образ единственный светел, — Кто видит луну, тот бесчисленных звезд не заметил. С Бусейной сравниться красавицам прочим невмочь, — Есть много ночей, но одна лишь Священная ночь. О бедное сердце, всем пламенем вечной любви, Всей болью своею любимую благослови. Но если к Бусейне никто не зайдет из друзей, — Что делать я буду с любовью и мукой моей? Рыдает, подругу свою потеряв, голубок, Я тоже стерпеть бы покорно разлуку не смог. И как же не плакать от скорби суровой и едкой, Когда и голубка так жалобно плачет на ветке? Твердят: «Околдован», — не зная, что это судьба, Что здесь ни при чем колдовство, ни при чем ворожба. Но, солнцем клянусь, мы сердца разделенные свяжем, Пустыней клянусь, с фантастическим чудным миражем, Звездою клянусь, что на небе мерцает впотьмах, И свежестью листьев на спутанных, темных ветвях, — Клянусь, что Бусейне я верен останусь одной, Чей взор, как вино, — от него я навеки хмельной. Мне вспомнилась ночь под покровом развесистой ивы, И были глаза лучезарны, темны и красивы. И я тосковал, и слеза, упадая из глаз, Как жаркий огонь, как смола раскаленная, жглась. Я эту же ночь непременно еще повторю, И вновь, как тогда, мы багровую встретим зарю. Звучала, как музыка, наших речей красота, Сладчайшими были Бусейны любимой уста. Господь даровал мне ту ночь и сиянье рассвета, Во веки веков я ему благодарен за это. Всю жизнь, о Бусейна, тебе подарить разреши, И бренное тело мое, и бессмертье души. Когда б за мгновенье той ночи святой и блаженной Безбрежную вечность мне вдруг предложили в замену, Я выбрал бы краткость былых незабвенных минут, — А после пускай одинокую жизнь оборвут. О, губы Бусейны, — в них есть чудотворная сила, Она бы и мертвых дыханьем своим воскресила. Когда бы другую воспел я в твореньях своих — Мой голос мгновенно заглох бы, сорвался, затих. Разорванной цепи мы с ней разлученные звенья, И это надолго, быть может, до дня Воскресенья…

3

Друг, зачем так горько укорять Лишь за то, что к ней стремлюсь опять? Постучится ли к Бусейне кто-то? В небе звезд тускнеет позолота, Путь ночной не близок, но куда-то Так влекут хмельные ароматы… Ты ушла, и ты невозвратима, На устах твое осталось имя. Мрачен день, когда тебя не ждешь, Он на годы долгие похож. Если мы не встретимся и впредь, — Предпочту исчезнуть, умереть… Если бы себя переупрямить, Усмирить бушующую память. Отзовись на зов моей любви, Или, если надо, умертви. Пересудов злых, клянусь аллахом, Сторонюсь я с суеверным страхом. Я смиренно принял наш разрыв, Сердце окончательно разбив. Пусть казнят, но буду я беречь Трепетную тайну наших встреч. В жизни нет разлуки, а умрем — Мы и там останемся вдвоем. Жду тебя, — не так ли нищий ждет Богачом обещанных щедрот? Жду тебя томительно и долго, — Или ты отдать не хочешь долга? Ты теперь мне кажешься все чаще Тучею, дождя не приносящей. Сердце полно яда и скорбей, — Исцели его или убей…

4

Ты утром, брат, иль в час дневной жары Покинул Сельмы пестрые шатры? Поговорим немного, — может быть, Смогу словами душу облегчить. Когда от страсти сердцу невтерпеж, Лишь в любящем сотрудника найдешь. Любимая, — давно ль в последний раз Я видел блеск ее огромных глаз? Сказала мне: «Что знаем мы одни, Ты от людей заботливо храни. Когда ко мне ты устремляешь взгляд, Глаза твои о страсти говорят. Мой каждый взор так жадно не лови, Чтоб не открыть другим своей любви. Молчи всегда, чтоб сплетник и фискал, Про чувства наши всем не рассказал. Будь осторожным, скрытным в самом главном, Чтоб наше тайное не стало явным. Не надо на меня смотреть при встрече, — Твой взор красноречивей всякой речи… Ведь я на подозренье, вся родня Давно уже преследует меня. Тебе я прямо говорю об этом, Но мы не поддадимся злым запретам. Семью мою пугает наш союз, — О, берегись, я за тебя страшусь. Ты сам не знаешь, что тебе грозит, Как много бед, напастей и обид. А повод у врагов все тот же самый: Ведь ты из Неджда, мы же — из Тихамы. Не знаю, как тебе прийти сюда? Кругом враги, опасности, беда. Мы сблизились, вражду преодолев, И это всех приводит в страшный гнев». Ответил ей: «Нет поводов для страха, Ведь гибнет тот, кто прогневил аллаха». Но ты мрачна, и я в тоске глубокой, Так больно мне от каждого упрека. Я чувствую, желаешь ты упорно, Чтоб клялся я другим в любви притворной. Глаз не свожу с небесной высоты, Мне кажется, что небо — это ты… Твержу теперь другие имена, Хотя одной душа навек верна. Любовь порой, чтоб избежать беды, Скрывается под маскою вражды.

5

Торжествуют сегодня враги веселясь, Оттого что с Бусейной разрушена связь, Оттого что любви обрывается нить, — Убеждают меня потерпеть, не спешить. Быть разумным? Но этого мне не дано. Осмотрительным? Мне угрожают давно. Даже сами понять вы способны едва ли, Для чего за Нубейха ее отдавали. Друг на друга обманами нас натравив, Вы ускорили этот недобрый разрыв. И рыдала Бусейна, когда мы при встречах Вспоминали о наших тревогах прошедших. От нее оторваться не властен я разом, Потому что она мой похитила разум. Сколько горя обрушилось вдруг на меня! Все друзья мои плачут, тоскует родня. А подруги Бусейны, стройнее газелей, Чьи жемчужные зубы, как снег, заблестели, Заслоняют ее от палящего зноя Покрывалом парчовым с густой бахромою. Лишь окликнет, и сразу, шаги убыстряя, К ней спешат, словно птиц беззаботная стая. Собрались, откликаясь на голос знакомый, Словно белые чайки вокруг водоема. Хоть взглянуть на нее если б жизнь помогла, Мимоходом, украдкой, в пути, из седла… Мы такому не верим, мы сказкой зовем, — Чтоб убитый скорбел об убийце своем. Ухожу ночевать только к нищим куда-то, Хоть семья у меня и знатна и богата. О шатер, утаивший любви благодать, — За тебя мою жизнь я хотел бы отдать! Я хочу, чтобы этот волшебный шатер Ароматную тень надо мной распростер. В миг разлуки терпеть я старался сначала, Но заплакал навзрыд, и Бусейна рыдала. Чем же я виноват? Нестерпимо жесток Незаслуженный мною напрасный упрек. Гнет разлуки не будет смягчен и уменьшен Ни весельем беспечным, ни ласками женщин. Ты не щедрая, нет, — невозможным дразня, Только скупостью ты покорила меня. Но напасти меня не сразят, не убьют, Терпелив и вынослив я, словно верблюд. На путях, что храбрейшим доступны едва ли, Я оставил следы, отпечатки сандалий…

6

Хочу преодолеть страстей моих ознобы, Чтоб сердце наконец и отдохнуть могло бы. Находит любящий исход страстям своим, И лишь моей любви огонь неугасим. Не первый раз томлюсь от страсти я горячей, Но в прошлом поступать умел совсем иначе. Вчера во тьме ночной, негаданно-нежданно, Исчезли всадники, не стало каравана. Здесь с нею вечером была ее родня, А утром кружатся лишь стаи воронья. Мученья жгучие меня не пощадят, Теперь не властен я вернуть ее назад. Разлука горькая, как беспощадный меч, Который жизнь мою готовится пресечь. Но я не слабый трус, себе я знаю цену, Пред волею судьбы я не склонюсь смиренно. Свой жребий осознать кто мне теперь поможет, Когда безумен я, с ума сошел, быть может? Взглянул я пристально, сознанье затуманя, — То был последний взгляд в минуту расставанья… Душа моя к тебе безудержно стремится, Тоскует, мечется, как раненая птица. И если о любви мне кто-то говорит, Я плачу о тебе, отчаянно, навзрыд. Стремится взоров рой к тебе опять прильнуть, Но слез моих поток им преграждает путь. Лишь сердца скупостью Бусейна отчего-то Решила отвечать на все мои щедроты. Бусейной милою любуюсь я: она, Как пальма на холме, красива и стройна. Но скупость выдает нахмуренная бровь, — Зачем же уповать на нежность, на любовь? То, что упущено, не воротить опять, На скупость скупостью я буду отвечать. Простившись навсегда, не ожидая встреч, Все узы прежние ей удалось рассечь. Я потерял ее, сомнений в этом нет, И на любовь свою я наложу запрет. Отвергла ты меня, — чего же я тоскую? Быть может, полюблю когда-нибудь другую. В ответ на страсть мою ты стала вдвое суше, Теперь и ты мое узнаешь равнодушье. Невинный, лишь твоим я осужден законом, — Простившего тебя считай тобой прощенным…

7

Слышу, — Мерван, самый грозный из наших владык, Хочет меня изловить, чтоб отрезать язык. Надо спасаться, — пусть крепкие ноги верблюда Быстро меня через степи уносят отсюда. Сердце заныло, я был разрыдаться готов, Края родного заслышав отчаянный зов. С болью ответил я вестнику вечной любви: «Я отзовусь, только ты окликай и зови…». Я возвратился к подруге, любимой давно, Сердце раскрыл, — мне любовь утолить не дано. Люди решили, что я заболел тяжело, — Знаю лекарство, что сразу бы мне помогло… Если зайду к ней на несколько кратких минут, Наше свиданье, быть может, грехом назовут? В ней — колдовство, и колдует Бусейна над нами, Но не встречается с ведьмами и колдунами. Если бы она овдовела — любил бы вдову, Выдали замуж — замужней дышу и живу. Те имена мне всегда и милей и дороже, Что на любимое имя хоть чем-то похожи. Жизни моей уступлю я охотно частицу, — Пусть ее жизнь дорогая за это продлится. Кто-то сказал, что Бусейна приедет в Тейма, Лишь потеплеет, как только отступит зима. Время проходит, кончается жаркое лето, — Где же Бусейна? Быть может, скитается где-то. В воле твоей, чтобы жизнь моя сразу разбилась, В воле твоей — оказать мне великую милость. Ты до того истомила мне сердце, дразня, Что и враги поневоле жалеют меня. Так я измучен, что высох от горькой тоски, Что надо мной будут плакать теперь голубки. Если бы я заболел, вдруг лишился бы ног, — Только тебе о спасенье молиться бы мог. Знаю, от яда змеи, от укусов и ран Вдруг исцелит, о Бусейна, лишь твой талисман. Нас и в разлуках сближает желанье одно, Даже свиданьям — любви утолить не дано. Не охладили меня клевета и хула, От пересудов любовь моя только росла. Знаешь ли ты, что уста твои меду подобны, Что без тебя я скитаюсь, как призрак загробный? Как я боюсь умереть, пред тобой не раскрыв Все мои чувства, страстей моих каждый порыв. Встреча придет, и, опять этой встречей томим, Душу раскрыть забываю пред взором твоим…

8

Вдруг узнаю: решил совет семейный Отъезда не откладывать Бусейны. Не надрывайся, сердце, потерпи, — Пусть караван скрывается в степи… Рассудок мой ты омрачила бредом, — В игре любой стремишься ты к победам. Одним — любить, другим — терзать безбожно: Стремленья наши противоположны. Как хочешь это чувство назови, — Такой нигде не встретишь ты любви… Приказывай гонцу седлать коня, — Ты душу в дар получишь от меня.