Любовь к истории (сетевая версия) ч.2

В ЧК ленинского периода (и, шире, в партии) деятелей, подобных Дзержинскому и бабелевскому товарищу Симену, было много. Их электричество заставило содрогнуться весь мир, породило не только новые формы диктатуры, но и новые формы искусства, чуткого ко всякой сильной энергетике.

Потом, конечно, на смену «святым людям» пришла прагматическая и цепкая генерация сталиноидов. Этим заканчивается всякая революция. Я могу точно назвать дату, когда время большевистского аскетизма официально завершилось: 9 февраля 1932 года секретным постановлением Политбюро был отменен «партмаксимум», мешавший советскому чиновничеству радоваться жизни. Всё встало на свои места. Зло стало довольствоваться услугами несвятых порученцев, которые в конце концов разменяли большевистский драйв на партзарплаты «в конвертах», персональные пайки и спецдачи.

Святые рыцари Зла, впрочем, в мире не перевелись. Просто они сменили одни доспехи на другие. Именно к этой категории относятся современные террористы: фанатики, которые во имя Идеи (не имеет значения, какой именно) взрывают себя вместе с ни в чем не повинными людьми.

Святые от Дьявола — это подвижники Идеи, которая больше человека. Вот признак, по которому безошибочно определяется черный цвет нимба.

У святого со стороны Добра никакая, даже самая распрекрасная идея не может быть больше человека. И никогда святой от Добра не пожертвует ради Идеи жизнью другого — только своей собственной.

Из комментариев к посту:

tsarev_alexey

Есть слепые, которые видят не то, что есть, а то, что кому-то хочется (они обычно снизу); есть зрячие, которые видит, что есть, но соглашаются врать из инстинкта самосохранения и т. д. (они обычно повыше); остальные (те, кто видит и не соглашается), как правило, вымываются, и система потихоньку становится тоталитарной. Умножаем на некоторый длительный промежуток времени для формирования соответствующих привычек — и на выходе получаем уже рефлексы. «Стальные глаза, холодная голова, горячее сердце, чистые руки» и дальше с песнями…

imageobserver

Добро и Зло вообще очень условные категории. Уж слишком они абстрактны. Поэтому не верю ни в святых, ни в альтруистов. Если человек отказывается от своей жизни, от этой пошлой мещанской жизни, с семьей, с детишками, с бытом, который заедает, и жертвует собой ради Большего Добра, значит что-то с этим Большим Добром не так. Жертвуя собой «ради других», человек пытается навязать этим другим свою жертву, а значит, свое понимание, что есть Добро с Большой Буквы. Если бы мы не навязывали друг другу свои ценности (мы им — свою Демократию, они нам — свою Духовность), а просто жили, и любили бы тех, кто рядом с нами, а не абстрактное Человечество, мир был бы лучшим местом.

ludamiro

«И никогда святой от Добра не пожертвует ради Идеи жизнью другого — только своей собственной.»

Шахиды жертвуют своей, прежде всего СВОЕЙ, жизнью во имя ИДЕИ, а гибель других людей для них индульгенция для входа в рай. Но со святостью это не имеет ничего общего. Это безумный фанатизм. Да и все революции подпитываются энергией фанатиков Идеи. И ничего общего с добром и святыми этот фанатизм не имеет. Люди сгорают в пламени революции как поленья в печи. А потом на пепелище создаются легенды и мифы о Зле и Добре. Только почему-то Зло иногда выглядит как Добро, и наоборот. Да и есть ли в Жизни чистое Зло и чистое Добро?

vic_borisova

При всей любви и уважении никак не могу согласиться с Григорием Шалвовичем! Нет никаких святых от Зла, и быть не может. Хотя бы потому, что никто не служит Злу — ни чекисты, ни фашисты, ни маньяк Чикатило. Трагедия в том и состоит, что все сражаются за Добро… Но понимают его по-разному! Отличие между Злом и Добром только в методах.

Пожизненное

24 мая, 2011

«И не могут они, милая, ни одного дела рассудить праведно, такой уж им предел положон…»

А.Н.Островский

Исторический приговор храброго судьи Данилкина оставлен в силе Мосгорсудом. Случилось то, чего все ждали, но во что все-таки не хотелось верить.

Платону Лебедеву оставалось сидеть в тюрьме один месяц, Михаилу Ходорковскому — пять месяцев.

То, что срок чуть-чуть сбавили, выглядит гаденько. Могли бы преспокойно и больше скостить, это ничего бы не изменило. Вполне достаточно было бы оставить подсудимых за решеткой до следующего марта. А там к нам навечно вернется всё молодеющий Владимир Владимирович, и уж этот христианин-всепрощенец на свободу Ходорковского не выпустит никогда.

Как, впрочем, и нас с вами.

Из комментариев к посту:

pfifff

что-то я уже совсем запуталась и не знаю, кому верить. нет, свое мнение на этот счёт у меня, конечно, имеется, но верить-то кому-то надо. хочется..

kladuhujnavse

Говорят, Путин держит слово, которое дал Ходорковскому при личной встрече. Что посадит его надолго…

astreia_spb

Вечно молодеющий — это в точку. Каждый раз при взгляде на экран ТВ не могу не отметить тюнинг Вождя. То личико отшлифовано, то укольчиками подправлено, то блестит как на гламурной вечеринке. Вот и мешочки под глазками пропали. Аттракитвности это, мягко говоря, не прибавляет. Скорее наоборот.

Севастопольские рассказы

25 мая, 2011

В Севастополе я увидел и услышал столько всего интересного, что хочется поделиться. Не всем, конечно (не такой я щедрый), а лишь тем, что мне не пригодится для книжки. Сделаю-ка я мини-серию небольших постов с названием «Севастопольские рассказы» (в смысле рассказы севастопольцев — моих консультантов, специалистов по истории города). Это всё факты более или менее известные, но для меня они внове. Каждая из этих историй у меня сжалась в хокку. Напомню, что трехстишье я буду помещать в твиттер, а рассказик к нему (то, что называется, «между строк») — сюда.

1. Призраки суши и моря

В коротеньком междупосте от 17 мая, пытаясь сформулировать свое первое впечатление, я написал, что в Севастополе мне «на новенького» мерещится некая трудно формулируемая странность: будто город густо населен призраками.

Так оно и есть. Могу доказать с цифрами в руках. Это один из тех городов, большинство жителей которого умерли (причем страшной смертью) в расцвете лет, оставив после себя сгусток неизжитой духовной и эмоциональной энергии, которая медленно рассеивается (а может и вовсе не исчезает). Не такой уж я мистик, но есть во мне некое внутреннее чувствилище, которое остро реагирует на подобные вещи. Что-то такое слышится мне в воздухе и почве, какой-то звон оборванных струн, когда я стою на Бородинском поле, или на поле Аустерлица, или под Плевной, или у Ватерлоо.

Истинный герб Севастополя должен бы быть таким:

андреевский флаг из перевернутых факелов, символов безвременно угасшей жизни

Севастополь на вид — жизнерадостный город, белокаменно-зеленый, но мне показалось, что он — как есть, целиком — вполне пригодился бы для еще одной главы моих «Кладбищенских историй».

Судите сами.

Перед началом первой осады, в 1854 году, в городе жили 45 тысяч человек.

За неполный год в Севастополе и его окрестностях оборвалась жизнь 650 тысяч людей — немногим меньше, чем в блокадном Лениграде за три года. На одного довоенного севастопольца, йо-хо-хо, пятнадцать мертвецов…

До осады…

И после…

Во время второй осады 1941-42 годов история повторилась. На сто тысяч довоенных севастопольцев пришлось триста тысяч (по некоторым данным и больше) убитых — наших и немцев.

Земля здесь густо нашпигована осколками и костями; воздух — неупокоенными душами.

Не веселей дела и на рейде. Моряки прежних времен верили, что корабль живое существо и у него тоже есть душа. Большая бухта Севастополя — несчастливое место для кораблей. В 1854 году здесь затопили весь Черноморский флот, в 1916 году взорвался линкор «Императрица Мария», в 1918 и 1942 немцы топили корабли, в 1955 на глазах у города сгинул линкор «Новороссийск».

Да и сегодня как-то невесело. Великолепный рейд почти пуст, по углам жмутся две жалкие кучки: одна — российский флот, другая — украинский. Но если чуть немного подождать, увидишь выстроившиеся в шеренгу корабли-призраки. Они все здесь, никуда не делись: и «Три святителя», и «Двенадцать апостолов», и фрегат «Флора», и «Мария» с «Новороссийском».

На рейде большом легла тишина, а землю окутал туман…

Из комментариев к посту:

drakonit

Интересный очень взгляд на наш Город. Да, крови тут пролито очень и очень много, и трагедий произошло немало.

Но все же Город не кладбищенский, это скорее покой старой крепости, нежели покой кладбища. И память эта светлая. Те, кто пали тут, пали с осознанием своей правоты и веры в то, за что дерутся, как в песне известной "здесь похоронены сны и молитвы, слезы и доблесть, прощай и ура…"

Напротив, у нас есть преемственность, светлая память о них, а не страх. С детства играл на старых батареях, бастионах, как и все севастопольские мальчишки на раскопки ходил — по окопам, дотам, ну не было страха, горечи какой-то, отторжения — они все наши, часть Севастополя, пока мы их помним, пока их дело продолжаем. Напротив, на этих местах какой-то покой ощущаешь, чистоту души, уверенность приходит. Ну как в светлом храме.

Севастополь — это не кладбище — это обнаженная грань рубежа, постоянный передний край борьбы за русское дело. Более русский имперский Город, чем сама нынешняя ужатая со всех сторон Российская Федерация, Город вечной обороны и борьбы (последняя столица Белого движения в европейской части России как-никак).

И в то же время удивительно светлый, гостеприимный для тех, кто его понимает Город. Сколько видел людей, которые просто заболевали Севастополем, рвались и рвутся сюда с самых разных мест мира.

И люди здесь особые. Начиная с детей огромный интерес к истории, не как к чему-то пыльно-музейному, а с осознанием своей причастности. Не случайно тут мощнейшее поисковое движение, люди сами ухаживают за памятниками и кладбищами по мере сил.

По цифрам уточню:

— потери наших под Севастополем в Крымскую войну, включая умерших от ран, до 50 тысяч, столько же у противника. Общее число жертв всей войны 1854–1855 годов — от Владивостока до Белого моря, до Крыма, Кавказа и Балкан, включая умерших от болезней — до 300 тысяч человек. Так что 650 тысяч крайне запредельно завышенная цифра.

— потери врага под Севастополем во 2-ю оборону свыше 150 тысяч, наши потери не менее 200 тысяч, включая десятки тысяч пленных.

Если говорить о павших наших бойцах, нужно вспомнить и десятки тысяч павших при освобождении Города.

Севастопольские рассказы-2. Забытые герои

6.06.2011

У меня, как у всякого литератора (и вообще всякого человека), есть набор тем, на которых я, что называется, зациклен. Думаю, вы знаете этот синдром по себе: воспринимая новую информацию, вы ее эмоционально «фильтруете» — какие-то явления просто принимаете или не принимаете к сведению, от других начинаете вибрировать. Таковы и мои впечатления от Севастополя. Мое зрение было заранее сфокусировано на вещах, которые никогда не оставляют меня равнодушным. Вас в этом многослойном городе наверняка зацепило бы что-то иное, своё. В общем, у кого что болит, тот о том и говорит.

Одна из тем, давно не дающих мне покоя, это несправедливость истории. (Отчасти мы касались ее, когда обсуждали национальных героев).

Да, разумеется: я отлично знаю, что память потомков избирательна и формируется случайным, а то и тенденциозным образом. Сплошь и рядом на роли героев попадают персоны, этого звания не заслуживающие. Меня удручает не это. Ну, пользуются посмертной славой придуманные политработниками 28 панфиловцев. Пускай, не жалко.

Но как же бывает горько, когда проглянет из прошлого краешек чего-то по-настоящему героического, но забытого или вовсе не замеченного.

В Севастополе получилось так, что эта чувствительная для меня тема возникла дважды за один и тот же день.

Когда я осматривал Балаклавскую бухту (надо было для работы), мой консультант В. Н. Гуркович, специалист по крымской истории, вдруг начал с жаром и чуть ли не дрожью в голосе рассказывать про невероятное сражение, разразившееся на балаклавских холмах 14 сентября 1854 года. Сотня солдат, в том числе отставников-инвалидов, с четырьмя пушчонками в течение многих часов вела бой со всей наступающей британской армией, да еще и эскадрой в придачу. Командовал балаклавцами подполковник Матвей Манто. Он вместе с другими ранеными в конце концов был захвачен в плен, где героев содержали с большим почетом.

Владимир Николаевич сравнивал этих солдат с фермопильскими спартанцами, призывал меня написать про подполковника и говорил, что сам-то пишет о нем много лет, но никому это не нужно. Мне показалось, что это главная обида жизни моего консультанта. Я уважаю такие обиды: когда человек оскорблен не за себя, а за кого-то, кто давным-давно умер, не сват, не брат и даже не предок.

Очень странно, конечно, что героическая оборона Балаклавы не стала хрестоматийным эпизодом российской истории. Может быть, причина в том, что большинство гарнизонных солдат были греками, и с официальной точки зрения казалось неприличным прославлять инородцев, когда христолюбивое воинство терпит поражение за поражением. А может быть, просто рядом не оказалось полезного очевидца в лице какого-нибудь флигель-адъютанта.

Ни портрета подполковника Манто, ни изображений того боя в просторах интернета я не обнаружил. Поэтому считайте, что герои запечатлены вот здесь:

Никто не забыт и ничто не забыто

Однако про балаклавскую оборону хоть какая-то память сохранилась. Я потом припомнил, что читал про это у Сергеева-Ценского и у Тотлебена.

Но в тот же день вечером сотрудник шереметьевского музея Данил Бержицкий показал мне нечто совсем уж щемящее. Музей (частный и, кстати сказать, очень хороший) находится на Северной стороне в бывшем Михайловском равелине, который после боев последней войны много лет находился в руинированном виде.

Михайловский форт до реставрации. Из коллекции Д. Бержицкого

Во время осмотра экспозиции я, уже забыл в какой связи, упомянул о своем хобби — люблю фотографировать старинные граффити (как-нибудь потом сделаю об этом пост). Данил сказал: «Тогда пойдемте на чердак. Кое-что покажу».