Избранное - Романы. Повесть. Рассказы

— Вот-вот, — сказала мисс Тэйлор.

Терапевтическое отделение лечебницы Мод Лонг было разложено по постелям и дожидалось ужина.

— Все как есть почти в точности, — сказала мисс Валвона. — Стоит вам, бабуня Тэйлор, только справиться с гороскопом — и сразу узнаете, будут ли у вас нынче посетители. Или эта ваша дама, или тот джентльмен: звезды всегда предскажут.

Бабуня Тротски приподняла иссохшую головенку, с лицом низколобым и курносым, и что-то сказала. За последние недели она сильно сдала, и расслышать ее стало невозможно. Мисс Тэйлор разгадывала ее слова быстрее всех в палате, но мисс Барнакл еще быстрее изобретала их.

Бабуня Тротски повторила то же самое, то есть неизвестно что.

— Хорошо, бабуня, — отозвалась мисс Тэйлор.

— Что она сказала? — полюбопытствовала бабуня Валвона

— Я не вполне разобрала, — сказала мисс Тэйлор.

Миссис Ривз-Дункан, которая, если верить ей, некогда была владелицей бунгало, обратилась к мисс Валвоне:

— Вы обратили внимание, что в только что прочтенном нам гороскопе речь идет о званом вечере, а посетительница явилась к бабуне Тэйлор в три часа пятнадцать минут пополудни?

Бабуня Тротски опять подняла свою несуразную коническую головенку и заговорила, усиленно кивая в подтверждение своих слов этим жутковато-изумительным черепным изваянием. Тут уж взялась толковать бабуня Барнакл:

— Она говорит — плевать на званый вечер. Какая, говорит, разница, что там предсказывают звезды, когда тут эта гадина сестра только и дожидается зимы, чтобы уморить всю палату пневмонией. Вы, говорит, гадайте по звездам, может, отгадаете, кого положат на наши койки. Вот что она говорит — а, бабуня Тротски?

Бабуня Тротски, снова подняв голову, мучительно силилась что-то выговорить, но потом изнеможенно откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Это самое она и сказала, — утвердила бабуня Барнакл. — И что верно, то верно. Вот придет зима, и некоторые особливо беспокойные у нее, голубушки, недолго протянут.

Негромкий ропоток прокатился по рядам постелей. Он стих с появлением сестры и возобновился, когда она вышла из палаты. Зоркие глаза мисс Валвоны глядели сквозь очки в прошлое — этой осенью такое бывало часто, — и она видела воскресный день, отворенную дверь кафе, дивные сорта мороженого, которые готовил ее отец, и слышала чудесный гул фисгармонии, от сумерек и до закрытия.

— О, наш маленький зал, и пломбиры, и снежнянки, которые у нас продавались, — проговорила она, — и отец за фисгармонией. Снежнянки торчком в вазочках, такие твердые, продукция высший сорт. Посетители все говорили мне: «Как жизнь, Дорин», даже если заходили с девушками после кино. А отец садился за клавиши и играл первый класс. Он ее, фисгармонию, купил за пятьдесят фунтов, а по тем временам, между прочим, это были изрядные деньги.

Бабуня Дункан обратилась к мисс Тэйлор:

— А вы хоть попросили эту вашу даму как-то за нас похлопотать?

— Не то чтобы попросила, — сказала мисс Тэйлор, — но упомянула, что нынче у нас все не так благополучно, как было прежде.

— Ну сделать-то она что-нибудь сделает? — настаивала бабуня Барнакл.

— Она ведь сама не член больничного комитета, — пояснила мисс Тэйлор. — У нее приятельница в комитете. Тут надо не спеша. Я, знаете, не могу на нее давить: что ей стоит взять и просто отказаться? В общем, пока чего, нам, знаете, лучше спокойно потерпеть.

Сестра прошла обратно мимо бабунь, угрюмых и притихших; только бабуня Тротски, уснувшая с открытым ртом, издавала стоны, сопенье и храп.

Да, подумала мисс Тэйлор, молоденькие сестры тоже очень помрачнели с тех пор, как попали под начало сестры Бестед. У бабуни Барнакл она, конечно, мигом стала именоваться сестрой Бесстыдь. Может статься, именно ее фамилия, в дополнение к возрасту — сестре Бестед было пятьдесят с лишком, — возбудила немедленную враждебность бабуни Барнакл.

— Когда им за пятьдесят, они все становятся чисто надзирательницы из работного дома. Нет, ежели сестре в больнице за пятьдесят, ей никакого доверия. Им и невдомек, что теперь, после войны, кое-что законным порядком положено совсем иначе.

Эти соображения в свою очередь подействовали на других обитательниц палаты. Но почва для недовольства была подготовлена неделю назад, когда стало известно, что уходит еще молодая старшая сестра.

— Новости, вы слышали? Настоящие перемены. Что там по звездам видать, а, бабуня Валвона?

И когда однажды утром заступила сестра Бестед — жилистая и пожилая, в очках и с раздражительно дергающейся щекой, бабуня Барнакл, едва глянув на нее, объявила, что дело яснее ясного.

— Ну хоть сейчас в работный дом. Вот увидите, что будет. От кого лишние хлопоты или кто вроде меня — ничего не попишешь, Брайтова болезнь — не может удержаться, все не жилицы. Зимой пневмония, куда от нее денешься, — вот она себя и окажет.

— А что, вы думаете, она сделает, бабуня Барнакл?

— Сделает? Да ничего она делать не станет. Вот и все тут. Погодите-ка до зимы, вы будете лежать пластом, а ей хоть бы хны. Тем более ежели у вас нет родственничков или тому подобное, чтобы поднять шум.

— Другие-то сестры пока что ведь ничего, бабуня.

— Погодите, с ними тоже дождетесь.

И дождались. Ничего особенного: просто сестры трепетали перед новым начальством. Они подтянулись, стали исполнительней, однако бабуни взирали на это с недобрыми мыслями и убийственными подозрениями. Когда заступала ночная смена, напряжение спадало, и поэтому с вечера до утра вся палата кричала и стонала. Бабуни вскрикивали во сне и со сна, в тревоге пробужденья. Они опасливо принимали успокоительное и наутро спрашивали одна другую: «Я как, спокойно спала?» — не зная толком, кто кричал, сама ли она или соседка.

— И все это записывают куда надо, — твердила бабуня Барнакл. — Что с кем ночью делается, все как есть записывают, a утром сестра Бесстыдь берет и читает. Может, кому непонятно, как оно зимой обернется?

Поначалу мисс Тэйлор пропускала эти разговоры мимо ушей. Что правда, то правда: новая сестра была дерганая и строгая, на шестом десятке и вдобавок перепуганная. Но все утрясется, думала мисс Тэйлор, когда с обеих сторон приобвыкнутся. Она жалела сестру Бестед — ужасный возраст! Тридцать лет назад, думала мисс Тэйлор, мне перевалило за пятьдесят, и я начала стареть. Какое это нервозное занятие — старение, насколько старость легче! В те дни она почти что готова была оставить Колстонов и поселиться с братом в Ковентри: тогда имелась такая возможность. Ее ужасно тянуло прочь от них; за двадцать пять лет постоянного общения с Чармиан она совершенно преобразилась. После пятидесяти и вправду казалось нелепо оставаться в услужении у Чармиан — ни в привычках, ни во вкусах она не сходилась с теми горничными, каких встречала в путешествиях, а по интеллекту была выше их на голову. Первые два года своего шестого десятка она прожила как на иголках, не зная, то ли ей уехать в Ковентри и стать домохозяйкой при своем овдовевшем брате, то ли по-прежнему каждое утро будить Чармиан и молча наблюдать измены Годфри. Все эти два года пребывания в нерешительности она прямо-таки изводила Чармиан: всякий месяц угрожала уходом, укладывала платья Чармиан так, что они появлялись обратно на свет божий безобразно измятыми, уходила когда вздумается на художественные выставки, и Чармиан впустую вызванивала ее.

— С вами сейчас гораздо труднее, — говорила ей Чармиан, — чем было во время вашего климакса.

Чармиан пичкала ее всевозможными лекарствами, но она со странным злорадством выливала пузырьки в унитаз. Наконец она отлучилась на месяц, провела его с братом в Ковентри и обнаружила, что ей претит весь уклад тамошней жизни: противно было отправлять брата по утрам на службу, противно стирать ему рубашки, противен вечерний вист по грошику. У Колстонов же всегда собирались особенные люди, и гостиная Чармиан была выполнена в черно-оранжевых тонах. В Ковентри мисс Тэйлор все время не хватало тех волнующих обрывков разговора, которые она привыкла улавливать на вечерах Чармиан.

— Чармиан, милая, а вы, скажите честно, не думаете, что мне бы лучше всего покончить с Борисом?

— Да нет, Борис-то мне, пожалуй, нравится.

Не хватало телефонных звонков среди ночи:

— Тэйлор, милая, это вы? Позовите, пожалуйста, Чармиан к телефону, можно? Скажите ей, что на меня нашел стих. Скажите, что я хочу прочесть ей свое новое.

Так оно было тридцать лет назад. А за десять лет до того звонки были совсем другие:

— Тэйлор, скажите миссис Колстон, что я в Лондоне. Гай Лит. Да, Тэйлор, ни слова мистеру Колстону.

Такие сообщения мисс Тэйлор иногда и не передавала. В то время сама Чармиан переживала трудный возраст, и готова была по-кошачьи ластиться к любому мужчине, того захотевшему, даже к Гаю, своему прежнему любовнику.

К пятидесяти трем годам мисс Тэйлор утихомирилась. Ей стало нипочем видеться даже с Алеком Уорнером. Она всюду ходила с Чармиан, часами сидела слушала в рукописи ее книги, высказывала суждения. Возникали сложности с прислугой, прислуга уходила, и Джин Тэйлор временно замещала ее. Когда Чармиан постриглась под мальчика, мисс Тэйлор последовала ее примеру. Когда Чармиан приняла католичество, мисс Тэйлор тоже воцерквилась — собственно, лишь затем, чтобы сделать приятное Чармиан.

Со своим братом из Ковентри она виделась редко, а когда виделась, то поздравляла себя с благополучным избавлением. Однажды она рекомендовала Годфри Колстону поостеречься. Нервическое подергивание в углу рта, появившееся у нее на пятом десятке, постепенно прекратилось.

Так оно будет, думала мисс Тэйлор, и с сестрой Бестед, когда она притерпится. Пройдет подергивание.

Вскоре, однако, мисс Тэйлор почувствовала, что дергунчик у новой сестры вряд ли сам собой исчезнет. Бабуни были так взвинчены из-за нее, что она, чего доброго, и вправду уморит их пневмонией, случись у нее такая возможность.

— Вам надо поговорить с доктором, бабуня Барнакл, — говорила мисс Тэйлор, — если у вас и в самом деле такое ощущение, что вас неправильно лечат.

— С каким еще, в задницу, доктором! У них рука руку моет. Что им, скажите на милость, какая-то старуха?

Единственно только, что никакой сонной одури в палате и следа не осталось. В головах у всех прояснилось, словно от шоковой терапии. Бабуни и думать забыли про свои завещания и перестали грозить друг другу и больничному персоналу лишением наследства.

Миссис Ривз-Дункан, однако, сделала большую ошибку: когда к обеду подали то ли жесткое, то ли несвежее мясо — бог весть, как уж там было, — она пригрозила сестре Бестед своим поверенным.

— Приведите-ка мне старшую сестру, — потребовала миссис Ривз-Дункан. — Приведите-ка ее сюда.

Затребованная сестра вошла в палату и строго прошествовала к постели.

— Да, бабуня Дункан, в чем дело? Быстренько, я занята. В чем еще дело?

— Это мясо, любезная моя… — В палате все тут же почуяли, что бабуня Дункан делает грубую ошибку. — Я оповещу свою племянницу… Мой поверенный…

Почему-то именно слово «поверенный» взорвало сестру Бестед. Все бы ничего, если б не это слово. Очевидно, ей можно было грозить врачом, старшей сестрой лечебницы, своей родней — и она бы только стояла со злобным видом и дергающейся щекой и сказала бы разве что «У вас, как я погляжу, ум за разум заходит» или «Извольте, дорогая моя, жалуйтесь вашей племяннице». Но при слове «поверенный» ей, как на другой день выразилась бабуня Барнакл, будто свечку в задницу вставили. Она вцепилась в спинку кровати и орала на бабуню Дункан добрых десять минут. Огненный поток, извергавшийся изо рта сестры Бестед, разбрызгивал, точно искры, отдельные слова и фразы:

— Старая гадина… грязная старая гадина… жрут… кряхтят и базарят… Я тут верчусь с восьми утра… верчусь и верчусь как проклятая… Надрываешься и надрываешься, и все ради кучи никому не нужных, дряхлых, пакостных…

Сестру Бестед немедленно отправили домой в сопровождении санитарки. Ох, если бы, думала мисс Тэйлор, если бы только мы старались быть милыми, благовоспитанными старушками, с нею бы утряслось. Но какие же из нас милые старушки…

— Скорпион, — объявила через четыре часа бабуня Валвона, хотя она, как и все в палате, еще не оправилась от потрясения. — Бабуня Дункан — Скорпион. «Уверенно следуйте своим путем. Чужой успех может оказаться весьма существенным для вас». — Бабуня Валвона опустила газету. — Вам понятно, о чем это? — спросила она. — Звезды, они не подведут. «Чужой успех может…» Замечательное предсказание.

О происшествии доложили старшей сестре лечебницы и врачу. На другое утро старшая вела расспросы, явно надеясь наперекор очевидности как-нибудь оправдать сестру Бестед, ибо заменить ее было трудновато.

Старшая наклонилась к мисс Тэйлор и сказала ей тихо и доверительно:

— Сестра Бестед день-другой отдохнет. Она переутомилась.

— Видимо, да, — сказала мисс Тэйлор, у которой ужасно болела голова.

— Опишите мне свои впечатления от этого инцидента. Сестра Бестед, кажется, была как-то спровоцирована?

— Видимо, да, — сказала мисс Тэйлор, оглядывая склоненную над ней безмятежную физиономию и мечтая, чтобы она отодвинулась.

— Сестра Бестед, она что, была груба с бабуней Дункан?

— Чрезвычайно груба, — сказала мисс Тэйлор. — Хорошо бы перевести ее в другую палату, где пациенты помоложе и работа полегче.

— В нашей больнице, — сказала старшая, — легкой работы нет.

Бабуни большей частью были так расстроены, что даже и не порадовались нескольким дням отсутствия сестры Бестед, ибо, стоило только общей нервозности немного приулечься, бабуня Барнакл с подвыванием заявляла:

— Погодите-ка до зимы. Вот начнется у всех пневмония…

Тем временем у бабуни Тротски случился второй удар. К ее одру вызвали двоюродного брата, и постель огородили ширмой. Он показался из-за нее через час — все с той же зеленовато-черной шляпой на голове, голова и шляпа сотрясались, и смутное еврейское лицо было испятнано слезами.

Бабуня Барнакл, сидевшая в кресле, подозвала его: «Псст!»

Он послушно подошел к ней.

Бабуня Барнакл кивнула в сторону постели за ширмой.

— Отошла, или как?

— Чтобы да, так нет. Чуточку дышит, только не умеет говорить.

— А кто виноват, знаете? — сказала бабуня Барнакл. — Это все старшая сестра устроила.

— Сестру не имеет. Я у нее самый близкий родной брат.

Подоспела санитарка и выпроводила его из палаты.

Бабуня Барнакл объявила всем и каждому:

— Сестра Бесстыдь уходила бабуню Тротски.

— Ну как, бабуня, это у нее второй удар. Всегда же бывает второй, сами знаете.

— Сестра устроила скандал, и пожалуйста.

Узнав, что сестру Бестед не прогнали и никуда не перевели, что она вернется на другой день, бабуня Барнакл оповестила доктора, что она отказывается от дальнейшего лечения, что завтра она выписывается и всем расскажет почему.

— Ну зачем вы это, бабуня, — сказал врач.

— Пусть только сестра Бесстыдь вернется, я сразу уйду, — сказала бабуня Барнакл.

— Куда бы это? — спросила санитарка.

Бабуня Барнакл злобно ощерилась. Она почувствовала, что санитарка над нею насмехается, небось знает, что она провела три месяца в тюрьме Холлоуэй тридцать шесть лет назад, шесть месяцев двадцать два года назад и потом вразбивку еще несколько месяцев. Бабуня Барнакл поняла, что санитарка это самое и имеет в виду, сказав «Куда бы это?» таким особенным голосом.

Врач насупился в сторону санитарки и сказал бабуне Барнакл:

— Ну зачем вы это, бабуня. У вас нынче плохое кровяное давление. Ночь-то как прошла? Поди, беспокойно?

Тут уж бабуня Барнакл, которая и правда провела ночь хуже некуда, совсем разнервничалась.

Бабуня Тротски между тем поправилась настолько, что ширмы убрали, и сейчас она забормотала во всеуслышание, разбрызгивая слюни. Самый вид бабуни Тротски, самый звук ее попыток что-то такое сказать вконец вывели из себя бабуню Барнакл. Она глянула в лицо врачу.

— Эх, доктор, чувствую-то я себя не слишком, — сказала она. — И совсем уж мне плохо становится, когда ежели при этой гадине сестре. Чего и не хочешь, может случиться.

— Ну ладно, ладно, она тоже, бедняга, перетрудилась, — чуть не пропел он. — Все мы вам помогаем, как умеем. И вам тоже, бабуня, стараемся помочь.

Когда они ушли, бабуня Барнакл шепнула мисс Тэйлор:

— Миленькая, вид у меня не очень?

— Да нет, бабуня, вы прекрасно выглядите. — Вообще-то лицо бабуни было все в багровых пятнах.

— Слышали, чего мне доктор сказал насчет кровяного давления? Это он, что ли, врет, чтобы я не устраивала лишнего шума?

— Может, и не врет.