Помоги проекту - поделись книгой:
Эжен Ле Мульт
МОЯ ОХОТА ЗА БАБОЧКАМИ
Из воспоминаний детства
«Маленький бретонец, сейчас я стукну тебя головой о купель; скорей разобьется гранитная купель сия, чем крепкая твоя бретонская голова», — так сказал по-бретонски славный каноник, крестивший меня в Кемпере в январе 1883 года (я родился 31 декабря 1882 года). Он попросил у моего отца разрешения добавить к ритуальным формулам христианского крещения эти слова, веками бытовавшие в нашем краю. Вряд ли следует добавлять, что «стукнул» он меня чуть-чуть и что моя крепкая бретонская голова с честью выдержала этот удар. Впоследствии всякий раз, когда я слишком своевольничал, отец с досадой напоминал мне эти памятные слона, добавляя: «Каноник, который тебя крестил, не ошибся».
Отец не подозревал, насколько он близок к истине; я как был упрямцем, так и остался им навсегда. Вся моя жизнь тому свидетельство, и не случайно я рассказал о своем крещении по бретонскому обычаю. Если я стал тем, каков я сейчас, то обязан я этим своему упорству, своему упрямству: я поставил перед собой цель, следовал ей и достиг ее.
Но почему же я поставил перед собой именно эту цель? Почему я стал натуралистом и посвятил себя энтомологии, вместо того чтобы стать инженером дорожного ведомства, хотя отец мечтал, чтобы я сделал именно эту карьеру? Мне трудно ответить на это «почему», но я попытаюсь объяснить, как все это случилось.
Еще в детстве во мне обнаружились задатки того, что я впоследствии назвал своим призванием. Начну с анекдотических случаев.
Когда мне было пять с половиной лет, мой отец, в свободное время занимавшийся геологией и ловлей насекомых, нашел среди прибрежных скал на живописном полуострове Крозон, между Брестским рейдом и бухтой Дуарнене, где мы проводили каникулы, великолепный обломок горного хрусталя. Это была огромная глыба — или мне она такой тогда показалась, — почти совсем круглая; бесчисленные ее грани отливали прелестным лиловым блеском, как у настоящего аметиста. Я был ослеплен и не мог ею налюбоваться. Отец решил взять на память не весь обломок, а только самую красивую его часть, которую он и отделил от куска. Я подобрал с полу разбросанные осколки. Отец не возражал, однако предупредил меня: «Если хочешь, можешь с ними поиграть, но мы оставим их тут, на Крозоне». Он был весьма экономен: вместе с моими сокровищами наш багаж стал бы значительно тяжелее и пришлось бы платить за лишний вес. Но искушение было слишком велико. Воспользовавшись тем, что мама на минуту ушла из комнаты, я засунул бесценные камешки в чемодан, под стопку белья и кучу платьев. Подумав, я добавил еще мешочек с мельчайшим песком и галькой прелестной окраски, которые собрал на пляже.
Когда наши вещи взвесили, отец очень удивился: они стали тяжелее на двадцать два килограмма. Я трепетал при мысли, что моя проделка обнаружится. К счастью, все выяснилось только в Горроне, когда мама стала распаковывать чемоданы. Она с обычной своей добротой заступилась за меня и даже сумела развеселить отца. И вдруг отец, вместо того чтобы выбранить меня, сказал: «Молодец! Продолжай в том же духе!»
Так я стал коллекционером. Я собирал кремни, раковины и растения. Они были так красивы, имели такую совершенную форму, такой удивительный цвет, что мной все сильнее овладевала страсть к открытиям.
Когда мне было лет шесть-семь, в один ненастный день отец, как обычно, взял меня с собой на рыбную ловлю. Но вот пошел сильный дождь, и отец решил уйти домой. А я увлекся. Уходить мне не хотелось, и я уверил отца, что мой плащ не промокнет.
— Ну, как хочешь! — сказал отец и ушел.
Час спустя я притащил домой большую форель. Никогда не забуду, сколько трудов потребовалось мне, чтобы вытащить ее из воды; еще чудо, что не порвалась леска. Дрожа всем телом от волнения, я продел под рыбьи жабры веревочку и с торжеством понес домой свою добычу.
— Папа! Я поймал форель, в ней пять кило!
— Не болтай зря! Если она весит десять граммов, и то хорошо! — охладил отец мой пыл.
Когда мы взвесили рыбу, в ней оказалось около килограмма.
Отец не мог скрыть своего удивления: никогда еще ему не попадалась такая рыбина!
Приблизительно в эпоху «чудо-форели» отец, окончательно уверовав в мою любознательность, купил мне «полное оборудование натуралиста». Стоит ли говорить, что состояло оно всего-навсего из традиционного сачка для ловли бабочек!..
На следующее лето в Бретани я начал охотиться за бабочками. Любопытная подробность, достойная упоминания: в числе первых бабочек, которые я поймал, оказалось несколько желтых медведиц Гера. Это были редкостные образчики, но я тогда не придал этому никакого значения, ибо меня — еще одна забавная подробность! — куда больше интересовали красные бабочки того же вида. Как же я смеялся впоследствии, узнав, что красная распространена повсеместно, а все коллекционеры мечтают о желтых, действительно редких бабочках!
Но будь то желтые или красные бабочки, я не особенно увлекался ими. Гораздо большее впечатление произвело на меня открытие в дюнах Керлор: мы с отцом обнаружили там огромных гусениц толщиной в палец и длиной в 7–8 сантиметров. Сначала я боялся даже притронуться к ним: они были такие огромные и все время выбрасывали какую-то жидкость! Отец с трудом уговорил меня преодолеть свое отвращение; я наконец набрался храбрости и стал их собирать.
Мы унесли с собой сотню этих гусениц и поместили в ящик, наполненный мелким песком, чтобы они могли в свое время превратиться в куколок. Это превращение заинтересовало меня. Я с восхищением следил, как неуклюжие гусеницы превращаются в изящных бражников молочайных. Гусеницы бражников молочайных живут на молочае, богатом горькими ядовитыми соками, и питаются этим растением. Не прелестные пестрые камушки, не рыбы самых странных форм, а именно это превращение гусеницы в куколку и выход из куколки бабочки заставили меня призадуматься над неистощимыми тайнами природы.
Отца забавляло мое наивное удивление, однако он продолжал относиться вполне серьезно к моим первым шагам на поприще энтомологии. Как только из куколок вылетали бабочки, он учил меня, как их умерщвлять. Тогда еще не применяли ни эфира, ни цианида, а пользовались ваткой, смоченной в бензине.
Однако я погрешил бы против истины, если бы сказал, что мою судьбу решила поимка каких-то особенных, редчайших экземпляров бабочек. На самом деле своими первыми восторгами энтомолога я обязан весьма обыкновенной бабочке.
Как-то весенним днем 1889 года я заметил на столбе у входа в горронскую церковь тополевого ленточника, дневную бабочку с яркой, пестрой окраской нижней стороны крыльев. Теперь, вспоминая этот случай, я называю эту бабочку «обыкновенной», но тогда мне она показалась необычайно огромной и чудесной. Весь дрожа от волнения, я поймал ее, посадил в свой берет и надел берет на голову, чтобы моя пленница, упаси бог, не улетела.
Вернувшись домой, я, худо ли, хорошо ли, расправил бабочку, и она долго была гордостью моей коллекции.
Поощряемый отцом, я не бросал своих ребяческих занятий энтомологией. Увы, им суждено было прерваться через три года, когда меня определили живущим пансионером в Донфронский коллеж. Материальное положение отца ухудшилось в связи с его работами, о которых я расскажу в свое время, и он был вынужден отдать меня в это недорогое учебное заведение. Справедливости ради следует сказать, что репутация этого коллежа была весьма почтенной и я получил там хорошее образование.
Нелегкими были мои школьные годы. Я немного прихрамывал из-за вывиха бедра и с первых же дней стал козлом отпущения для большинства своих соучеников, здоровых и озорных сынков землевладельцев, которые не упускали случая подразнить меня, унизить, ударить. Но я не уступал им.
До сих пор в моей памяти свежо воспоминание о том, как я отплатил за все издевательства сыну часовщика, который был гораздо сильнее меня и особенно жестоко меня изводил. В один прекрасный день, когда чаша моего терпения переполнилась, я хватил своего обидчика головой в живот и, рванув его за ногу, повалил на пол. Затем, став коленом на грудь моего поверженного врага, я отодрал его довольно сильно за уши.
— Получай! Вот тебе за понедельник, вот тебе за среду!
И в довершение я раздавил его великолепные золотые часики:
— Отнеси их домой, отцу, пускай он их тебе починит!
Мои ответные удары завоевали мне уважение среди некоторых сорванцов, однако не избавили от преследований. Только после того, как я задал трепку одному молодому надзирателю, страдавшему тем же физическим недостатком, что и я, все мальчишки прониклись ко мне уважением. Поначалу наш надзиратель относился ко мне с симпатией, но затем перешел в лагерь моих противников. Как-то среди ночи я «нокаутировал» надзирателя (меня взбесило то, что он без всякого на то основания заявил, будто я пустил в дортуаре по полу деревянный шар), и мои бывшие недруги, вскочив с постелей в ночных рубашках, с торжеством пронесли меня по спальне. Их хромоножка оказался «таким молодчагой»!..
Трогательный эпилог: мои бывшие соученики по Донфронскому коллежу несколько лет назад сделали мне честь и пригласили председательствовать на их ежегодном банкете. Я дал свое согласие. И вот я снова очутился среди своих преследователей, теперь уже немолодых, утомленных жизнью людей, которые встретили меня весьма радушно. Я произнес небольшую речь, и, надеюсь, они уловили скрытую в ней дружескую иронию: «Благодарю вас, друзья мои, от всей души. Без вас, без тех мучений, которых я натерпелся в вашем обществе, я, возможно, не мог бы закалить свою волю; вы сделали из меня человека». Вот, примерно, что я им сказал.
Итак, мы с вами отклонились от энтомологии. Во время пребывания в коллеже я занимался ловлей бабочек только случайно, и моя коллекция не пополнилась новыми экземплярами.
Единственным моим развлечением во время коротких каникул было участие в работах отца. Несколько лет назад он начал борьбу против грозного врага культурных растений — майского жука. Вред, причиняемый этим насекомым сельскому хозяйству Европы, исчислялся тогда миллионами золотых франков в год. Мой отец решил организовать «Союз по уничтожению майских жуков». При поддержке министра земледелия Франции он привлек к делу учителей тех краев, где свирепствовал майский жук, и они мобилизовали на борьбу с вредителем своих учеников. Дети во время пахоты собирали белых «червей» — личинок майских жуков, а муниципалитет принимал личинок и перерабатывал их на удобрение.
В один прекрасный день отец, разглядывая собранных им личинок, заметил, что некоторые из них издохли и покрылись каким-то налетом, похожим на плесень. Отец предположил, что имеет дело с естественным заболеванием жука, и проделал множество опытов, стараясь заразить этим недугом здоровых личинок. Это ему удалось. Отец сообщил о результатах своей работы профессору Сорбонны Альфреду Жиару; тот выпустил книгу о болезнях майского жука, в которой с похвалой отозвался о труде отца, чем доставил ему большое удовольствие.
Помню, как к отцу приезжали представители различных иностранных фирм и предлагали ему уехать из Франции и на очень выгодных условиях разрабатывать его метод борьбы с майским жуком за границей. Но мой отец предпочел скромное жалование в шесть тысяч франков, которое выплачивало ему французское правительство. Он неутомимо продолжал трудиться вплоть до того дня, когда, истратив на опыты все свое личное состояние и состояние моей матери, вынужден был покинуть Европу, где ему грозила нищета.
Он согласился принять пост начальника строительных работ на гвианской каторге. Колониальные чиновники в Гвиане получали в три раза больше, чем чиновники в самой Франции; только таким способом отец мог расплатиться с долгами и содержать семью.
Мне было тогда пятнадцать лет. Известие о нашем отъезде наполнило мою душу счастьем. Незадолго перед этим я узнал, что моя мечта, заветная мечта стать морским офицером, рухнула из-за хромоты. Родители не соглашались, чтобы мне сделали операцию ноги: в ту пору это было серьезным риском. Меня утешала только мысль, что мне все-таки суждено увидеть новые горизонты. И вдруг я узнал, что отец решил оставить меня во Франции! «Перейдешь в лицей Лаваль», — заявил он. Я восстал. Помню почти слово в слово то, что я написал ему тогда: «Значит, ты уезжаешь и хочешь оставить своего сына! Что ж, скажу тебе откровенно, ты только выбросишь зря деньги на мое образование, потому что я не смогу найти в себе достаточно мужества для работы. Неужели ты лишишь меня радости путешествия! Нет, ты так не поступишь! Умоляю тебя, возьми меня с собой. Это вовсе не значит, что я брошу учиться, ведь в Кайенне есть лицеи». И я добавил: «Просьба моя — плод долгих размышлений. От твоего ответа зависит мое будущее».
Я получил от отца несколько кратких строк, которые тоже навеки запечатлелись в моей памяти: «Твое желание слишком сильно, чтобы я мог возражать. Поэтому беру тебя с собой; но, если ты поймешь со временем, что был неправ, пеняй на себя и не упрекай меня».
Эта книга послужит доказательством того, что мне не пришлось упрекать своего отца. Я отнюдь не считаю, что всё определяют обстоятельства; напротив, я думаю, что подлинное призвание проявит себя при любых обстоятельствах.
Знакомство с Гвианой
Первое путешествие в Гвиану поразило меня. В сущности, я был еще ребенком! Приключения начались для меня сразу же по выходе из порта Сен-Назер. Все восхищало меня на пароходе «Франция»: роскошные салоны, огромные столовые, обильная пища, которую там подавали. К несчастью, мои сестры и я отдали дань морской болезни в Гасконском заливе, который никогда не бывает тихим. Но в скором времени море успокоилось.
В районе Азорских островов стояла прекрасная погода. Когда пароход проходил мимо острова Сан-Мигел, тамошние жители приветствовали нас на португальском языке. Пышная растительность — переходная ступень к тропической флоре — восхитила меня.
Этот остров стал для меня как бы прообразом того земного рая, который я столько раз рисовал в своем воображении, и поэтому я очень огорчился, что наша «Франция» не вошла в гавань.
Эту весть принес один из судовых офицеров, который добавил для нашего утешения, что мы можем отсюда послать письма близким.
Это меня заинтриговало: как же уйдет почта, раз мы не будем делать остановку? Через несколько минут тайна открылась.
Матросы взяли бакен и прикрепили к нему герметически закрытым ящик с нашими посланиями. Началось своеобразное состязание: с десяток лодок устремились к нашему пароходу. Все наперегонки старались схватить бакен. Мне объяснили, что в ящике лежат не только наши письма, но и несколько золотых монет — награда самому искусному гребцу.
Примерно через двое суток после Азор мы увидели первых летающих рыб. Некоторые падали на палубу нашего парохода.
Время от времени на расстоянии сотни метров перед пароходом вставали косые фонтаны — их выбрасывали кашалоты.
Хотя мы находились в открытом море, мне удалось поймать бабочку, широко известную в наших краях, — дневной павлиний глаз; думаю, что ее занесло сюда бурей.
На седьмой день путешествия перед нами возник американский военный флот. Только что началась испано-американская война.
Больше всего мне нравились белые парусники, бороздившие океан. Ночами я подолгу стоял на корме и не отрываясь смотрел на вспененную винтом воду и фосфоресцирующие волны.
Наконец раздался крик рулевых: «Земля!» Перед нами был Пуэнт-а-Питр. Как только пароход стал на якорь, его в мгновение ока окружили сотни пирог, где сидели негры и мулаты, мужчины и женщины. Все эти люди хлынули на палубу, предлагая пассажирам купить кто сувенир, кто тропические фрукты.
Мама (я говорю именно «мама», а не «отец»: ему все это было не в диковинку — он проделал великолепное путешествие из Сен-Назера в Колон; в качестве сотрудника Лессепса он ездил в Панаму и руководил строительством наиболее значительной части канала), — мама, сестры и я буквально не спускали глаз с гваделупских женщин, которые пробирались сквозь толпу и шли таким ровным шагом, выпрямив стан, что корзины с фруктами, стоявшие у них на голове, даже не колыхались.
Я с удивлением заметил, что кое-кто из торговцев предлагает пассажирам экземпляры огромных жуков-геркулесов. Хотя у всех этих насекомых, наколотых и расправленных крайне неумело, не хватало лапок, я все-таки не удержался и купил несколько штук.
В Фор-де-Франс мы пересели на маленький пароход «Город Танжер», который должен был доставить нас в Кайенну; по сравнению с нашей «Францией» он показался нам просто карликом.
Все стоянки на Малых Антильских островах и дальше привели меня в восхищение. Особенно понравился мне Парамарибо — главный город Голландской Гвианы, иначе называемой Суринам. Столица Английской Гвианы, Джордтаун, произвела на нас огромное впечатление своими современными зданиями, множеством пристаней, набережных, кипучей жизнью.
После этой живописной колонии нас особенно жестоко разочаровал Кайеннский порт: наше суденышко вынуждено было остановиться за несколько километров не доходя до порта, так как вода была сплошь затянута илом.
Пришлось нам добираться до суши на набитых битком шлюпках.
Наконец мои родители, сестры и я очутились в Кайенне, где меня ждало первое огорчение: в городе не было средней школы. Приходилось временно отказаться от мысли продолжать учение. Отец решил отдать меня в ученики к господину Кербеку, чья аптека помещалась напротив кафедрального собора. Конечно, решение это было не из блестящих, но отец утешался мыслью, что один его дядя тоже был аптекарем в Морле.
Господин Кербек оказался очень покладистым начальником, а его жена относилась ко мне с чисто материнской заботой. Я получал кое-какие поблажки, — например, при первом же представившемся случае покидал аптеку и с сеткой в руках бежал в сквер ловить бабочек. Куда веселее было гоняться среди петуний за яркокрылыми бабочками, чем отвешивать хинин или ипекакуану! Жалованья я не получал, и совесть моя была чиста. Окончательно освободился я от последних угрызений совести, когда отец прочитал мне письмо, полученное им от профессора Жиара:
«Дорогой мой друг, вы находитесь в прекрасной стране, где для энтомолога работы непочатый край. Ваш Эжен интересуется естественными науками: не позволяйте ему упустить неповторимый случай заняться серьезными изысканиями, изысканиями, из которых он сможет извлечь немалую пользу».
Мы жили в километре от тюрьмы, расположенной на берегу моря. Я не раз сопровождал отца в его походах. Он наблюдал за строительством дамбы, которая должна была защитить тюрьму от морских бурь. Я испытывал огромную жалость к ссыльным, к этим несчастным людям с изможденными лицами. Я твердил себе: «Они платят свой долг обществу», я понимал, что они должны понести кару; но я не хотел примириться с тем, чтобы эта кара была бесчеловечной, жестокой! Больше всего я мечтал о том, чтобы помочь им...
Моя работа в качестве аптекаря (вернее, приказчика) надоела мне сверх всякой меры. Отец, заметив мое уныние, устроил меня писцом в Управление каторжных работ.
В то время мне было шестнадцать лет. Мне поручили копировать планы, перебелять служебную переписку: тогда еще не существовало пишущих машинок. Привыкнув в школе писать кое-как, наспех, я, естественно, не мог похвастаться красотой почерка. Отец, в отчаянии от моих каракуль, решил дать мне несколько уроков каллиграфии. Очень быстро я приобрел красивый, четкий почерк. Что касается планов, то чертил я их мастерски (по рисованию в коллеже я постоянно получал первую премию), и директор, господин Симон, не преминул меня отличить. Он назначил меня помощником секретаря при начальнике своей канцелярии.
Восемь или десять месяцев я занимал эту нудную должность. С удовольствием я вспоминаю только работу, связанную с прославленным обитателем каторги Дрейфусом. Мне было поручено вскрывать его переписку. Получал он писем не меньше, чем какой-нибудь министр. Корреспонденция на его имя приходила со всех концов света, и особенно много из Америки; кроме того, ему присылали много книг. Я с завистью глядел на прекрасные почтовые марки, наклеенные на конверты и пакеты. Их полагалось срывать, чтобы убедиться, не написано ли что-нибудь на обратной стороне. Книги тоже осматривали со всех сторон; разрезали даже переплеты. Я помогал при этих проверках и, признаться, получал при этом удовольствие, правда меньшее, чем при ловле бабочек.
Во время своего отпуска я совершил два интересных путешествия.
В первый раз я сопровождал отца в его поездке в лагерь для заключенных в Орапу. Паровой катер, на который мы погрузились, тащил за собой баржу с припасами. Лагерь находился в центре Гвианы, на берегу реки Орапу. Мы плыли по естественному каналу. По этому каналу шириной в двадцать метров можно двигаться лишь во время приливов. На берегу стояли рощи тропических деревьев; порой их сплетенные могучие ветви закрывали от нас небо. Десятки километров мы проплывали под этим мощным сводом.
Над каналом в сумеречном свете я впервые увидел паривших над самой водой огромных дневных бабочек из группы Морфин: Ахилла, Леонта и несколько редкостных Менелаев. Надо сказать, что энтомологи часто называют бабочек именами, заимствованными из мифологии, не вкладывая в это никакого символического значения. Дают им также латинские названия, в зависимости от того, в какой местности или области они были обнаружены. Так, я нашел возле Байе бабочку, которую окрестил «bajocayensis», что по латыни означает «обитатель Байе».
Никогда еще я не видел порхающих на свободе Морфин, но вообще-то этих бабочек знал. Каждые каникулы я еще ребенком посещал Брестский арсенал и, уж конечно, его крошечный музей естественных наук, где была коллекция бабочек и насекомых — дар морских офицеров. Там я впервые увидел Морфо, красота которых поразила меня. Именно тогда во мне проснулась мечта побывать в тех странах, где резвятся на воле такие прекрасные создания.
А теперь я не только видел их воочию, но и мог ловить. Мне удалось, не выходя из лодки, поймать несколько Ахиллов; к сожалению, среди них не было ни одного Менелая.
Пристать к берегу нам не удалось, потому что вдоль всего канала среди пышной тропической растительности шла полоса ила, вернее, болото, опасное для пешехода; мы решили не рисковать. Там, где кончается канал, кончаются и болота и начинается река Ла Конте, которая в десять, если не в двадцать раз шире Сены; берега ее безопасны для ходьбы.
Только к ночи мы добрались до лагеря Орапу, где встретили радостный прием: нас ждали еще вчера и уже начали беспокоиться.
На следующий день, пока разгружали баржу, мы отправились в соседний округ: надо было решить, где рубить лес для топлива. На вельботе мы поплыли по притоку реки Орапу, по обоим берегам которой рос непроходимый, девственный лес. Здесь мы высадились и отправились в путь с нашим эскортом, состоявшим из шести ссыльных китайцев; каждый из них был вооружен мачете. Три человека из военной охраны сопровождали нас с карабинами через плечо; карабины взяли и мы с отцом.
Мы проникли в те места, где до нас еще не ступала нога человека. Никто не заглядывал сюда — ни негры, ни индейские племена.
Я больше орудовал сачком для ловли бабочек, чем карабином. Не зря я взял с собой сачок. В сумерках тропического леса порхали еле заметные хорошенькие прозрачные бабочки из семейства сатиров, принадлежавшие к роду Каллитера. Их можно разглядеть, когда сквозь листву пробивается луч света. Я поймал несколько таких бабочек.
Но скоро я забыл о бабочках. Мы услышали грозный рев; скорее всего он напоминал неестественно громкий и протяжный собачий лай. Наши китайцы стали как вкопанные и тревожно переглянулись. Вооруженные стражи постарались нас ободрить, если только можно употребить здесь это слово: «Ничего, это ягуар рычит!»
Мы шли вперед, а вслед за нами несся рев; к первому ягуару вскоре присоединились другие. Мы определили, что ревут семь хищников. «Пять самцов и две самки», — заявили наши стражи и добавили, что «лучше не стрелять, потому что, если подстрелишь самку ягуара, самец непременно бросится на охотника».
Целый день хищники следовали за нами по пятам; мы слышали их рычание, слышали, как они с шорохом пробираются сквозь листву метрах в пятнадцати от нас, но увидеть их нам не удалось. Вскоре мы добрались до реки и пошли по берегу. Вглядываясь в волны реки, я заметил каймана. Я выстрелил ему в глаз; мне показалось, что я его убил, но он с головокружительной быстротой нырнул в воду. И только на следующее утро, когда мы возвращались из лагеря Орапу, я увидел, как по реке плывет брюхом вверх сраженный мною кайман.
Мы нагрузили нашу баржу ценным деревом и древесным углем и тронулись в обратный путь в Кайенну. Примерно через полкилометра нам пришлось сделать остановку: баржа дала течь. Пришлось остановиться и чинить судно. Вдруг со своей шлюпки я заметил возле берега в тине (уже начался отлив) анаконду длиной примерно в три с половиной метра, которая грелась на солнышке. Я не растерялся — до сих пор горжусь проявленным мной тогда присутствием духа, — попросил у стражника-рулевого дать мне карабин и с первого же выстрела раздробил спинной хребет змеи. Когда змея с трудом поползла к воде, я послал стражников на вельботе (мы тащили его на буксире вместе с баржей) поймать ее. Они накинули веревочную петлю на шею змеи, дотащили ее до шлюпки и стали добивать веслами. Наконец, решив, что анаконда подохла, они взвалили ее на борт шлюпки, но она нашла в себе достаточно силы, чтобы ударить хвостом, как бичом, одного из ссыльных, которому потом пришлось пролежать четыре дня в лазарете. С трудом удалось добить громадную змею.
Во время дальнейшего путешествия мы занимались тем, что потрошили анаконду. Шкуру громадной змеи я решил высушить и сохранить.
На следующий день я занялся шкурой моей анаконды: растянул ее на большой доске и положил сушиться в тени, присыпав предварительно квасцами. Хозяин дома, который мы снимали по улице 14 июля, красавец негр, по имени Онемарк, подошел поболтать со мною:
— Уверен, что вы гордитесь своей добычей. Но если бы вы видели то чудовище, которое утащило одного моего приятеля, то на вашу анаконду и смотреть бы не стали.
Я попросил рассказать о происшествии.
— Я и трое моих приятелей, — стал рассказывать Онемарк, — промывали золотоносный песок в болотистом рукаве реки; у каждого из нас был за спиной карабин, и мы мирно трудились. Вдруг мы увидели, что в четырех-пяти метрах от нас, там, где рукав впадает в реку, вода заклокотала, словно закипела изнутри. Со сказочной быстротой этот вихрь приближался к нам. Из воды выскочило какое-то библейское чудовище и бросилось на нашего товарища. Этим чудовищем и была анаконда длиной в двенадцать, а может быть, в четырнадцать метров. Товарищ, оглушенный ударом, не сопротивлялся, и змея, схватив его не то за щеку, не то за ухо, потащила в реку и исчезла вместе с ним так же молниеносно, как и появилась. Мы замерли от ужаса, мы даже не выстрелили. А нашего несчастного друга, без сомнения, анаконда проглотила.
Теперь расскажу о втором своем путешествии. На этот раз я отправился в Ояпок с капитаном фрегата, нашим дальним родственником.
Капитан Морню, выйдя в отставку из военного флота, был назначен командиром небольшого сторожевого корабля, несшего береговую службу. Бывшее военное судно находилось теперь в распоряжении Гражданского управления Гвианы. Мы должны были завезти свежие припасы в тюрьму, расположенную на Серебряной горе.
Поделиться книгой: