Помоги проекту - поделись книгой:
Но бить его здесь и сейчас — бессмысленно.
Не поймет и не поверит. Не поверит, что никто на самом деле от него не хотел решительно ничего, что он в неурочный час оказался в неподходящем месте, и вся эта его бравая инициатива не только полная самодеятельность, но и, по многим параметрам, злостное вредительство. Он хотел как лучше, и ему, и мне.
Господи, спаси меня от благосклонных — с недоброжелателями я как-нибудь сам разберусь.
— Главное в нашей работе — нечеловеческий фактор, — с саркастическим воодушевлением изрекает фурия.
— Главное в нашей работе сейчас, — мрачно говорит Максим, — постараться, чтобы журналисты не сочли нас персонажами телесериала.
И уточняет.
— Ситкома.
И уточняет.
— Плохого.
Он в долю секунды осознал и переоценил всю обстановку, всю показную, тщательную заурядность ее, и восхитился: в университете подобралась хорошая команда. Очень хорошая. День начался ординарно; разумеется, все они отлично изучили привычки Морана: прибывать на службу к 9-55, начинать утро с большущей чашки кофе — две трети сливок, натуральных, и растворимый кофе только для запаха, — и десятичасовых новостей. Включать телефоны и персональный компьютер, только в очередной раз убедившись, что мир еще движется по своей орбите и во вполне предсказуемом направлении.
Ни секретарша в приемной, ни встретившиеся коллеги, никто не дернулся, не шевельнул плавником, не показал так или иначе свою осведомленность. Все штатно. Все ждут сигнала, приглашения, официального подтверждения.
Полковник Моран, пожалуй, испытал приятное возбуждение. В желудке плескались горячие сливки, а на душе, вместо гнева, которого он ожидал от себя же — предвкушение и азарт.
Экран он выключать не стал. Тем более, что полюбоваться было на что.
— Заходите, коллеги. У нас как раз рабочий материал сам собой к завтраку пришел.
И громкость вверх, пока они все рассаживаются. Нет, дорогие мои, я не поражен стрелой в пятку, у меня прекрасное утро, я первый проректор дома сего, проректор по академической политике и организации учебного процесса и я намерен и впредь формировать академическую политику в глубине полночной чащи…
Они отодвигают стулья, рассаживаются за длинным столом — деревянная грубая рама, между двумя стеклами песок, ракушки, галька, сухие водоросли, обрывки сетей, все это с мягкой матовой подсветкой. Красивая, удобная вещь, и гасит напряжение.
— Вы же обязательно устроите охоту на ведьм, — говорит с экрана крючконосый партизан и спаситель детей, обращаясь к этакому обобщенному образу Совета вообще и Европы в частности. — Вы же не можете не устроить. Вам на этих мальчиков и девочек наплевать трижды. Мне, в общем, тоже — но вы же у нас все обрушите, просто потому что вам и на нас наплевать. Нет, господа, третьего раза не будет. Мир, он стал маленьким. Всерьез. Может быть, я поступил как дурак. Может быть, существовал лучший, ваш, белый способ все закопать тихо. Но мы устали. Нам надоело быть складом вашего мусора. Вечным побочным эффектом ваших игрищ. Хотите резаться? Делайте это на свету и у себя. А лучше, повзрослейте наконец. Все. Больше у меня нет комментариев.
— У него нет комментариев. Все прочее у него есть. А комментариев нет.
Проректоры в полном составе, плюс оба заместителя, итого семь человек. Деканы, числом четыре — то есть, без декана факультета управления, как и ожидалось. Ученый секретарь. Один представитель союза студентов, один представитель СНО. То есть, Ученый совет филиала малым составом, кворум в наличии.
Если вместо декана факультета управления посчитать оратора — вполне правомочная замена, — то явка составляет 100 %. На экране — смуглый узкоглазый, скуластый молодой человек. Стригли его явно под ежик, но чуть-чуть перестарались, поэтому ежик получился совсем куцым, а главной чертой лица стал нос — узкий и горбатый, он торчал даже не как птичий клюв, а как птичий или корабельный киль. Меч-рыба какая-то. Существо для быстрого плавания в плотной среде.
Мелкий флорестийский партизан. Судя по истории с детенышем да Монтефельтро — давно уже прикормленный. А теперь какой-то мелкий же член тамошнего правительства.
Второй раз за неполный год меч-рыба украшает собой теленовости и новостные сайты, к обеду подтянутся таблоиды. Даже для креатуры корпораций или Сообщества — очень неплохо. Стиль… тоже хорош. Кое-как пострижен, черт знает во что одет, никакого глянцевого блеска, характерного для больших политиков. Очень дорогой проект, и очень продуманный, до мелочей, безупречный. Хоть сейчас на семинар.
Грамотный ответный ход.
— Что ж, — качает головой Саша Лехтинен, проректор по развитию и перспективным проектам, — на твоем месте я была бы польщена. Это они быстро развернулись, это они за несколько часов — и бортовым залпом по тебе. Скажи, а ты чего ждал, когда звонил Щербине?
С того места, где сидит Моран, Лехтинен видна скорее как точка, как острие длинного узкого предмета, передвигающегося с большой скоростью. Металлического предмета. Масштаб не определен. Может быть, наконечник копья, а может быть головной вагон «Ночной Стрелы» Новгород-Киев. Пока не приблизится, не узнаешь, а дашь приблизиться — сам виноват.
— Я просчитался, — говорит Моран, и раздельно повторяет для ясности. — Я сделал ошибку. Я попытался
— Ты думаешь, это было операцией с самого начала?
— Хотел бы я… Но не думаю. Вернее, я думаю, что мы под огнем, но вот это, — Моран кивает в сторону замершего экрана, — импровизация. Скорее всего, этот сумасшедший меня так понял.
— Нужно было любые переговоры с ним вести через адвоката, — назидательно говорит Саша. Здесь нет смысла спорить, она любит оставлять за собой последнее слово, и пусть, тем более, что она совершенно права. Нужно было.
Впрочем, тогда они нашли бы другой способ, другой лаз, может быть — другой инструмент. Они не успокоятся. С того дня, как они вышли на свет, они не стесняются в средствах.
— Полковник, у нас, детоубийц, у всех, конечно же, есть свои планы, идеи и замыслы. Отдельные и совместные. — Дьердь Левинсон смотрит на коллег, чуть наклонив голову, будто сейчас пойдет солнечных зайчиков лапой ловить. Всегда было интересно, как выглядит задушенный солнечный зайчик, но, увы, приносить их на подушку проректору не входит в обязанности главы оперативно-тактического факультета. Сам ловит, сам ест. — Но часть из них, как я подозреваю, носит… слишком радикальный или слишком панический характер. Так что, в нарушение субординации, я хотел бы выслушать старшего.
Декан оперативного — самый молодой здесь, моложе Морана на четыре года, когда-то это было значимой разницей, теперь просто игра. Отлично. Все идет правильно, все идет отлично, так, как надо.
— Коллеги, — полковник слегка кивает, неторопливо и почтительно. — В настоящее время нас атакуют силы, которые нет смысла лишний раз называть вслух. Их намерения предельно ясны: получить контроль над всем университетом, и наш филиал, как наиболее успешный, выбран первым. К сожалению, мы не можем в полной мере рассчитывать на Совет, как никогда не могли на него рассчитывать, — короткий вздох. — Подтасовки, передергивания, клевета и искажения — обычные средства политики, используемые на этот раз против нас. Не мне вам объяснять. Тем не менее, на нашей стороне то, что всегда служило нашими преимуществами. Высочайший уровень образования, организации, дисциплины и полная прозрачность деятельности. Результаты ежегодной аттестации, проверок, инспекций и комиссий. Авторитет и отношение большинства выпускников, их лояльность. Мы можем выиграть эту войну. И я намерен ее выиграть.
Пауза.
— Чтобы оградить нас от прессы, паникеров и излишней шумихи, я перевел филиал в режим ограниченного доступа. Мы объявляем — на две недели раньше графика, но неожиданность всегда полезна, — ежегодные плановые учения. Далее… я готов выслушать ваши предложения.
— А вы не боитесь, — вот сейчас прыгнет и придушит очередного, поиграет и придушит, а как же. Спарринг-партнер из него был отличный. — что они увидят в этом подтверждение сегодняшней истерики — и просто придавят нас силовым путем? Со своей стороны скажу, что лично мне в этом случае останется только поднять лапки. Рисковать жизнями студентов я не стану.
С его стороны… не видел бы я тебя в Африке и на Папуа, и на Кубе, черт бы ее побрал, не работай я с тобой столько лет, мог бы и поверить.
— Могут и увидеть. Только я почему-то уверен, что в ближайшие часы пресса как-то прознает о том, какое оборудование ты, Дьердь, и ты, Саша, и вы, Вальтер, да и вы, Ангус, заказывали — и получали — в последние несколько лет. Если Совет считает нас вменяемыми, силового вмешательства не будет. Если Совет решил, что мы сошли с ума, его не будет тем более.
— И почему бы это? — хихикает декан факультета спецопераций. С виду совершенно несерьезный человек, ухмылочки, ерничанье, шуточки-прибауточки, клоунада… того гляди, колесом пройдет, старый шут. Работает он так же — они не говорят «служим», «это вы служите, а мы работаем» — с прибаутками. Точечно. С микронными допусками. — Моран, выкладывайте свои фиги из кармана.
— Да нет у меня ничего в карманах, — фыркает в ответ Моран. — Но если мы сумасшедшие, то мы тяжело вооруженные сумасшедшие, правильно? И обучены неплохо. И студенты хоть наполовину, но лояльны будут к нам… Это мы знаем, что не будем драться. — Тут, в конце концов, все взрослые люди. — А Совет… с вами в ближайшее время наверняка свяжутся, попробуют связаться и прощупать.
Это стандартная мера, ее применят в любом случае. Азбука. За столом переглядываются. Глаза блестят, выражения лиц меняются… слегка. И всем уже понятно, почему на совещании нет декана факультета управления. Единственного гражданского факультета в филиале. Штатского. Он не пришел не потому, что впал в панику и растерялся. Наоборот. Он не пришел, чтобы на вопрос «что планирует руководство филиала?» честно ответить «не знаю».
Полковник Моран обводит взглядом коллег. Не все, может быть, согласны в деталях. Не все будут безропотными исполнителями. Но они запомнят, что у них было не меньше четырех часов форы — первое письмо Морану переслали около 5 по местному времени, — а именно он смог предложить им твердую почву, уверенность и курс.
Он по-прежнему их командир, в частности, потому, что никому из них Совет ничего не предложил заранее. Что неудивительно. А следующий ход… Моран благосклонно кивает молодому человеку на экране, будет очень простым. И что самое приятное, не потребует ни грана лжи и притворства. Правда, только правда, ничего, кроме правды — и вся правда. И да поможет нам Бог.
Кстати, нужно бы проверить — как там Цветы.
Ты просыпаешься на новом месте в восемь утра. Минут пять лежишь на спине, чуть запрокинув голову. Дышишь. Собираешь из сонных глубин детали — рычаги, колесики, шкивы. Маленькое упражнение, можно сказать, зарядка. Давным-давно, еще во время учебы, ее выбрасывал в новый день, как кита на берег, панический страх — а вдруг во время сна все уйдет? А вдруг однажды она не найдет себя? Никакую? Ни новую, ни нестерпимую старую? И тогда отец Лоренцо сказал «представь себе, что ты — часы». И научил собирать механизм. А потом превращать его в человека. Каждое утро. Тогда это стало защитой от страха. Теперь было просто приятно.
Здесь, в университетской гостинице, можно было замечательно выспаться. Тишина, не та, глухая и тупая, которую дает звукоизоляция, а естественная. Окна выходят на реку, между рекой и зданием только стена, луга, никаких дорог. Продумано и это. Уютный угловой номер с двумя спальнями, отличное оформление — этника, местный стиль, натуральные материалы, технологии неброски и ненавязчивы. Одних режимов гидромассажа…
Телефон по-прежнему не принимал сообщений и звонков извне. Лэптоп не видел ни одной точки доступа. Демонстрировать способность — и готовность — пройти через эти барьеры не хотелось, пока еще не хотелось, тем более, что Анаит подозревала: сейчас начнутся гости. Не могут не начаться. Полуофициальные визиты, цветы, конфеты, добрые пожелания, прощупывание почвы, сплетни, доносы, намеки… самая противная часть работы инспектора.
А полковник будет следить, анализировать, искать связи, и едва ли не важней ее самой для него то, как поведут себя люди вокруг нее… и возможность хотя бы наступить на тень неофициального наблюдателя Совета в филиале. Моран думает, что такой наблюдатель есть.
Сюрпризов оказалось два. Во первых, в дверь постучали. Не позвонили, не вызвали. Дробный, аккуратный сухой звук, которого она не расслышала бы, из-за двери ванной. Но она была не в ванной. А человека на пороге не смогла опознать сразу. Потому что лицо и верхнюю часть туловища ему заменял букет сирени. Замечательной, дикой, дачной фиолетовой сирени, крупноцветной, неправильной, неуправляемой, ненавидимой цветоводами хуже одуванчиков.
В октябре. В Новгороде, где осень. Меньше чем за сутки. Узнать, добыть, преподнести.
Анаит привыкла к красивым жестам в свой адрес, может быть, поэтому и умела оценить не только техническую сложность, но и сам букет. Простой, без упаковки, сбрызнутый дождем, ветки, кажется, ломали руками. Это было прекрасно.
Можно было простить гостю даже явление на полчаса раньше, чем она ожидала первого визитера — а впрочем, невинные и наивные инспекторы по утрам не должны слишком явно готовиться к посещениям, а красивые женщины зрелых лет, опять же, по утрам, не должны выглядеть слишком официально. Хорошо, что она успела выспаться, простоять свое под упругой контрастной водой, высохнуть, слегка, акварельно, утренне наметить лицо.
Но вполне возможно, что долговязый длиннолицый человек в морском свитере установил как минимум прослушку — и деликатно подождал, пока она произведет все эти манипуляции.
Сначала они поселили сирень во все подходящие емкости. Потом она сварила кофе. А потом вежливый человек, декан факультета управления, «вспомнил», что «забыл» представиться. Впрочем, добавил он, Ивану Петровичу Смирнову имеет смысл представляться именем и фамилией только в одном случае. Если он здесь — единственный.
Смирнов, кажется, определил момент, когда кофе не только оказался внутри, но и пробрался по сосудам, оказал свое действие и приятно защекотал где-то в лопатках — то ли крылья режутся, то ли давление выравнивается, — эта точность и чуткая внимательность Анаит что-то напомнила, прямо связанное с Новгородом, — а потом подал лист бумаги в прозрачной папке.
— Один из двадцати семи, — уточнил он до того, как Анаит пробралась далее заголовка.
— Проректор Моран сказал мне, что звонил… господину Щербине.
Щербине… Так вот кому подражает Максим. Ее просто сбила разница в стиле. Тут они почти полная противоположность. Но вот это удобство, уют вокруг, уют угаданных и мгновенно исполненных желаний — это общее. Внимание-скорость-точность-компетентность. И склонность к драматизму. Конечно, он знал, что незамеченным ему сюда не прийти. Так отчего же не с кустом сирени?
Вчера Анаит просто взяла контейнер с токсичными отходами, с услышанным от Морана абстрактом разговора, заперла покрепче и пошла знакомиться с территорией и ее порядками. Ломиться через выставленные препоны, чтобы убедиться — все закончилось не очень плохо… увы, слишком дорого. Сегодня, пожалуй, переживать поздновато; но ни слова о том, что вышло из разговора, который был якобы реконструирован, нет.
— Вы не знаете случайно, — она махнула листком, — обошлось?
Сложная подача. Она была почти уверена, что гость просто не поймет — и нет так нет.
Иван Петрович Смирнов — право же, удачная профессиональная шутка, «меня зовут никто», слегка морщится.
— К сожалению, я не знаю. Ничего сиюминутно непоправимого, кажется, не случилось. Во всяком случае, как видите, они работают — и ответ отыскали быстро. Вряд ли это обошлось без Максима. Значит, более или менее в порядке.
Для гостя это тоже вопрос не технический; приятное открытие. Совпадение важного, личных этик, порядка сборки мира случается реже, чем совпадение вкусов, привычек или характеров. Много реже.
Теперь можно осторожно впустить в себя смысл этой… работы. Этой выходки. Этого фейерверка.
— Вы считаете, это хороший ответ?..
— Не знаю, Анаит Александровна. Я бы сказал, что не очень… но я почти уверен, что моих коллег этот оборот застанет врасплох, как застал меня. И он многих выведет из-под удара. Может быть, в дальней перспективе — это хороший ответ.
Неприятно толкнуть привычным жестом знакомую дверь в расчете на то, что она, как всегда, открыта. Можно вывихнуть руку. Влететь в нарисованную на бетонной стене дверь… очень тяжело. Уже видя перед носом краску, глянец, трещинки, винишь себя в слепоте и самонадеянности.
Анаит громко, отчетливо, со страданием разочаровывалась в госте — все так же заинтересованно улыбаясь и вежливо глядя ему в глаза. Он ощущал, ощущал вполне, и она это видела, и разочаровывалась еще глубже.
Заслужил.
— Понимаете, — сказал гость, — теперь руководству филиала придется создать стратегию. Какую-то. И она должна будет хотя бы внешне выглядеть трезвой и здравой. А это дает время. Я к вам потому с утра и пришел, чтобы этим временем как-то воспользоваться. Вы, как я заметил, человек чуткий. И вы тоже педагог по профессии. Мне кажется, вы должны были обратить внимание на вещи, которые… пропускали ваши предшественники. Антикризисный комитет или синьор Сфорца, или даже Максим, кажется, надеются предложить университету компромисс. Как вы думаете, — он смотрит на Анаит прямо, — может ректорат позволить себе компромисс?
Прекрасное чуткое и тонкое видение, шагнувшее из северного дождя, из утреннего тумана, стремительно таяло, блекло, меркло. Облезало. Оставался… профессионал здешнего завода, такой же, как и многое другое. Болото под зеленой травкой.
Заранее записал в расход всех студентов и выпускников, а потом пришел к ней…с этим.
— Иван Петрович, — сказала она, вот теперь его и по имени легко было называть, просто здесь на севере так принято, вежливое обращение. — А себя вы не относите к ректорату?
Он удивленно поднял на нее глаза.
— Ах да, конечно же. Относил. И отношу. Просто я могу себе позволить и компромиссы, и многое другое. Не потому что мое положение чем-то отличается формально или юридически, а потому что хочу. О чем бы ни думал Моран, когда звонил Максиму, о чем бы ни думал сам Максим — они развязали мне руки. Мне долго объясняли, что будет с выпускниками, если я пожелаю чего-то большего… нежели возможности быть деканом лазарета. И сами все взорвали. Но я не знаю, что сейчас делается вовне — и я пришел к вам.
Она уже хотела сказать что-то резкое об издевательствах и проверках, о том, что ее заблокировали — и зная имя ее отца, трудно не знать этого… Пробку из памяти вышибло резко, но поздновато.
«Очень хороший человек, очень добрый и
Это… это возраст, усталость, раздражение. Гнев. Этого нельзя себе позволять. Чтобы поведение и манеры, точность подстройки просто вытеснили из сознания уже закачанную туда, уже разобранную почти информацию… много, много лет с ней такого не бывало. Но и студентов таких она не видела давно. А в таких количествах — никогда.
— Иван Петрович, как давно вас шантажируют открыто?
— Я занял пост декана восемь лет назад. Через год сменился начальник факультета, то есть, тогда уже декан факультета внутренних войск. Начались… определенные меры, нескольких курсантов хотели отчислять. Их перевели ко мне. Я довольно быстро захотел подать жалобу в Общественный совет.
— И тогда вас познакомили с текущей политикой?
— Да, можно сказать так. До того меня не беспокоили, я с головой нырнул в переустройство своего факультета и никому не мешал… Дело в том, Анаит Александровна, что предыдущее руководство было немногим лучше нынешнего, в человеческом смысле. В профессиональном, насколько я могу судить, оно много ему уступало. Понимаете, здесь раньше все было намного хуже. Во всех отношениях. Когда Моран принялся наводить порядок, на него молиться были готовы. Я помню эти времена, я уже был замдекана… У нас почти никто не почувствовал, что реформы свернули не туда. А я слишком зарылся в дела своего факультета — по нам предыдущий режим ударил очень сильно — и упустил момент, когда еще можно было что-то сделать. Мне — что-то сделать. Мне не хотелось повторять эту ошибку. Насколько я знаю нашего полковника, он оставил вас без связи. Я принес вам кое-что помимо сирени.
— Что же? — спрашивает Анаит, чтобы как-то разбавить скорбный монолог. Интереса нет. Даже теперь, когда она поняла, в какую ловушку попал этот человек. Он гражданский в зоне боевых действий. Хороший гражданский, не орет, не мечется, делает, что может, но тут ему не место. Его нужно вытащить, вылечить — и отправить заниматься своим делом. Он не виноват, бедный Иван Петрович, что Анаит в нем померещился товарищ. В крайнем случае — противник.
— Импульсный передатчик. Мощный. Наш карантин пробьет. И ключ к нему. От перехвата не застраховано, но расшифровывать ваше послание будут от восьми часов до двенадцати, если повезет.
Если бы, если бы нельзя было полностью полагаться на характеристики Максима — и то только потому, что характеристики он составлял по просьбе Джона, — Анаит позвала бы Сона: выставить гостя как провокатора. Он не провокатор. Он добронамеренный гражданский, и он не знал, кого сюда прислали — другого гражданского, представителя какой-то фракции… или человека, которому есть что противопоставить здешним бешеным лисам. Он должен был как-то проверить, как-то узнать, с кем имеет дело. Негодный человек не спросил бы про Максима, не возмутился бы бездействием. А годный, но неграмотный — обрадовался бы передатчику… Бедный Иван Петрович.
Минутная стрелка на больших часах с настоящей — накануне проверено — кукушкой подползает к цифре 12. Во Флориде сейчас почти 5.
— Давайте посмотрим новости, Иван Петрович, — примирительно говорит Анаит. — Думаю, они того стоят.
— Ку-ку, — соглашаются часы.
И вот на часах десять, на больших, видных из любого угла спальни, часах над дверью — и рядом, за спиной, пусто, и давным-давно пусто, и не пахнет ни кофе, ни шоколадом, ни хотя бы живым и теплым. Изъяли и не вернули. Разбудили в половину четвертого, не дав проспать и часа, и — на тебе.
Где-то в памяти, между первым сном и вторым, осталось ощущение — цапнула за ворот, удивляясь, что под пальцами не галстук, а майка какая-то, просчитала весь стоящий за этим манифест, хихикнула: «Я бы на твоем месте в пижаме пошла…», и дальше в сон, пытаясь втиснуться в картинку, из которой уже вылиняла, выбралась, и теперь в сухую шкурку назад не влезешь, отращивай новую.
Встать, пойти, найти и оторвать наконец избалованному господину Сфорца голову; выдумал же — в любое время, по любому поводу требовать к себе. Спасите-помогите. А мы, между прочим, занимаемся чем? Контрабандой. А там никаких сюрпризов быть не могло.
Вечно у вас все горит, все взрывается. Хуже Бюро.
Причем в Бюро все горит и взрывается, потому что местные жители — народ основательный, заводной и технически грамотный. И преступления совершает обычно с размахом, выдумкой и полной самоотдачей. Вот вы когда-нибудь расследовали двойное убийство-самоубийство, где виновник торжества сначала украл два авиационных реактивных двигателя (на этой стадии к делу и подключилось Бюро), потом как-то установил их на свой вездеход, сжег ими жену, уговорив «постоять, посмотреть — все ли правильно» — и сам разбился в ноль, въехав в скальную поверхность 25 километров спустя? Особенно патологоанатомы радовались. Кейс тогда целых три новых выражения подхватила. А старший группы был счастлив, что ревнивцу не пришло в голову таким образом ограбить банк.
Но это — Винланд. А в корпорации Сфорца люди как-то умудряются играть за обе стороны. Сначала создадут кризис во-от такой ширины, потом решают.
Дайте уже человеку хотя бы выспаться, я не себя имею в виду. Дайте выспаться моему мужу, пока я не взялась искать в вас не совесть, но инстинкт самосохранения.
На этой мысли зубная щетка завершила цикл и Кейс поняла, что успела встать, принять душ и вообще поводов не выходить наружу более нет.
Поделиться книгой: