Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь было на удивление много девушек, больше чем Анаит ожидала — может быть, треть от общего состава. Хорошие лица — сосредоточенные, с четко отмеренной, осознанной мимикой. Минимум косметики, максимум сознания своей уникальности.
Студенчество, как ему и надлежит, ожесточенно препиралось.
— Учебник должен делать только одно, — с привычной монотонностью повторял здоровенный блондин, наполовину вылезающий спиной в проход. — сообщать факты, располагая их в понятном порядке. Если вы думаете, что это такая простая задача, я вас тут всех разочарую. Историки над каждой мелочью годами бьются, устанавливая, что тут факт, что он мог значить и как он с другими событиями увязывается. Чтобы не получалось как в той пародии «В таком-то году жители города Кельна видели плывущего по реке дракона и от такого их удивления во Франконии случилась социальная революция.».
Слушали его с нетерпеливым вниманием, как быстро думающие, но хорошо воспитанные люди слушают человека, привыкшего медленно и подробно повторять отлично известные им аргументы.
— Уже тут, уже пока мы разбираемся, где здесь факт — можно наворотить до небес и поколения сбить с толку, потому что сами знаете, мы тут худо-бедно варим в своих профильных специальностях. А во всем остальном — что сдавал, то и запомнил. А этот ваш Хендриксен, он же выбирает, чем нас повкуснее накормить, чтобы у нас, значит, мотивация не отвалилась. Творец великого прошлого…
Анаит насторожилась — и немедленно услышала альтернативную точку зрения. Излагал ее симпатичнейший мулат с карибским выговором; само по себе интересно: обычно абитуриенты из того региона поступали в Александрийский или Токийский филиалы. Но у Новгородского самый высокий рейтинг.
— Факты, последовательности — это справочник. Обработка — это аналитика. А нам нужна концепция, нам нужна метафора и даже парадигма. Мы должны знать, зачем все это было и зачем есть сейчас. Смысл и способ смотреть на вещи. Мы не историки! Мы должны знать, чему мы служим. Когда я читаю это, я знаю — зачем.
— Я тебя разочарую… кстати, у Хендриксена ты этого не найдешь — и понятно почему. Знаешь, кого предпочитали альбийцы брать в свои службы, когда они только на ноги становились? Юристов. Это почти необходимость была — высшее юридическое. Потому что правильно организованная голова, — блондин потюкал себя огромным пальцем по лбу, лоб отозвался радостным деревянным звуком. — это сила. Но это совсем старые времена. А вот когда уже после революции, после всех этих «мир хижинам» и прочей глупости аналитические службы воссоздавали — знаешь кого туда брали? Кто там был первым поколением? Историки — античники и медиевисты. Потому что им не нужны были метафоры, они их сами производили, если надо. Зато они видели, что есть на самом деле. И умели поднять картину из разрозненных деталей. Близкую к истине — а не ту, что им приятна.
Анаит как-то поняла, что центром компании на самом деле являются не спорщики, и уж тем более не внимательно слушающий, и не менее внимательно жующий коллектив человек в пять-шесть. Цезарь, которому предстояло подвести итог спору, был двуглав: сидящие на одной табуретке, слившиеся как сиамские близнецы — во внешней левой вилка, во внешней правой нож, еще пары рук словно бы и нет, — парень и девушка, одинаково астеничные, с удлиненными конечностями, и гибкие словно лианы. Старшекурсники. Было в них, даже в молчаливом методичном пережевывании салата, что-то бунтарское, но не подростковое, а упрямое по-бычьи, не вязавшееся с внешней хрупкостью. Анаит взяла парочку на заметку еще до того, как услышала слова.
— Жуйте, — уронила наконец девушка, презрительно улыбаясь. — Тут лучше жевать, чем говорить. Люди всегда будут делиться на тех, кому нужны воспитатели и на тех, кому нужны преподаватели. Жаль только, таблички на входе не хватает — «Оставь мышление, всяк сюда входящий».
Анаит показалось, что последняя фраза предназначена лично ей, хотя она внимательно изучала почву, на которой рождались теории. Полы бывшей монастырской трапезной того стоили. Цветная плитка, пригнанная друг к другу так, что кажется — весь пол вырезан из одного куска камня, а узор из клеточек просто каприз природы. Цветы, птицы и звери, непривычные очертания. Красота земная и рукотворная…
— Но многим нужны воспитатели.
— Но не здесь. — У молодого человека и выговор такой же. Начинает лениво, растягивая, а потом прикусывает хвосты. — Сюда должны приходить те, кто уже закончил с детским садом. Так что на вопрос, что выбирать — учебник Хендриксена или учебник Стефановского, отвечаю: Стефановского. Одну его часть. Под названием «библиография».
Это могло быть провокацией, хотя внутренние связи в группе казались сложившимися довольно давно. Старшекурсники, имеющие возможность покидать территорию. Явная оппозиция. Ну что ж, полковник Моран удивится, если она не сделает ни одного ответного хода. Не отреагировать на провокацию — пожалуй, хуже чем отреагировать «правильно».
Анаит задержалась с пирожным, потом долго мыла руки, пока наконец, не отследила выходящую парочку, уже без компании. Очко в пользу теории провокации.
Оба — под метр восемьдесят, темноволосые, с яркими оленьими глазами. Очень экзотичная пара, откуда они? Подойти, представиться. Позволить себя рассмотреть еще раз, внимательно и с легким вызовом. Где мы могли бы побеседовать? Во дворе? Потому что погода хорошая?
— Потому что третьи уши — лишние. — Девушка явно тяготела к афористичным высказываниям.
— Четвертые, вы хотели сказать?
— Третьи. Как третьи руки, — пояснила девица.
— Вам все равно что-нибудь о нас расскажут, — молодой человек.
Кажется, это был намек на многоуровневое доносительство… а может, не вполне хорошее владение идиоматикой.
Восточно-славянские языки в этом смысле — одно огромное многоуровневое минное поле.
— Я из Крыма, а вы откуда-то еще южнее, я полагаю.
— Александрия. Но поступали сюда.
— Нам говорили, что настоящая стартовая площадка — только в Новгороде.
— Даже правду сказали.
Дальше можно не спрашивать. Ясно, что недовольны, ясно, чем недовольны, ясно, насколько давно и безнадежно. Даже если все остальное приманка, это — правда.
— Я пока не знаю, о чем вас спрашивать.
Снять изображение и добыть ее данные, все, включая статус, они могли и за время перерыва. Если раньше не знали.
— А можно спрошу я? — молодой человек слегка наклоняет голову. — Вы же слушали наш разговор.
— Признаюсь, слушала.
— А какой бы учебник выбрали вы?
— По меньшей мере оба. Один, чтобы составить представление о прошлом службы безопасности. Второй… догадайтесь сами.
Парочка вполне невинно держится за руки. Если не обращать внимания на то, что пальцы слегка шевелятся, как бы случайно, если не видеть в этом постукивании осмысленные ритмы. Параллельный разговор. Персональный код. Неплохо. Вслух они реагируют, только обсудив что-то между собой.
«Узнать фамилии и подарить Джону. Хотя бы на практику. Прелестная пара».
Услышанное для них как минимум неожиданно, признак превосходства. И отчего-то вызывает доверие. Воздух ощутимо теплеет.
А там, где теплеет, там тает лед и начинается паводок. Здешний пошел вниз по руслу с целеустремленностью, обещающей интересные времена всем, кто живет рядом с устьем. Молодые люди провели в теплых каменных объятиях несколько лет. Они были справедливы, взвешенны, отдавали должное. Учебная программа хороша — но отравлена методами преподавания: формированием ценностей, как известно, должна заниматься младшая школа, а не университет. От подкожной муштры, как ни странно, свободен только «гражданский» факультет, управления — рай и оазис. У них все вовне, все ясно и проговорено. На всех прочих главное правило — волшебные слова «сами должны понимать».
Молодые люди были настроены очень решительно. Центробежные силы бурлили в них, сдерживаемые только карьерными соображениями, хотя пара намеков на то, что меньше дрессируешься — выше летишь, уже промелькнула. Еще в них с избытком хватало того холодного интеллектуального высокомерия, на грани снобизма, которое в любимом заместителе синьора Сфорца было сглажено возрастом и хорошим обществом, а в двадцатилетних александрийцах — судя по всему, более чем простого происхождения, кстати, опять же как и… — представлено в химически чистом виде. Даже той снисходительной терпимостью к менее развитым обитателям планеты, что свойственна интеллектуалам в энном поколении, молодые люди похвастаться не могли. Нетерпеливая нетерпимость, скоропалительная требовательность — в избытке. Еще не кимвал, но хорошая заготовка.
И знакомая до зубной боли, до натянутой кожи на затылке манера мыслить. Упор на скорость и точность линейных логических построений. Два реактивных паровых катка. То первое уважение было… иерархическим. Признанием, что она, Анаит, способна простроить цепочку на два звена дальше их самих. Да еще на чужом поле. Страшно подумать, что они бы сделали с Джоном… обожествили бы, наверное.
Теперь Анаит очень хотелось познакомиться с лояльными студентами. Нелояльных она, кажется, поняла в степени, достаточной для первого впечатления. И еще — шофер, он же охранник, он же немного связист и самую малость аналитик. Он учился в Токио, только закончил лет тридцать назад. Очень нужно обменяться впечатлениями. Жизненно необходимо.
Они прощаются — вежливо и дружелюбно. Молодые люди найдут ее, если захотят. А отчеты… отчеты и опросы выпускников, уже попробовавших жизни в большом мире, не содержат нужного. Неуверенности в походке. Привычки — почти всеобщей — проверять взглядом людей рядом с собой. Того, как проложены дорожки. Ветра, которого нет.
— Скажите, доктор, — девушка не представилась, но знает, что безымянной останется недолго. — а почему мы?
— Потому что в столовой вы сели так, чтобы вам было неудобно.
Маленький щелчок по задранным носам оба воспринимают с удовольствием и как должное. Ужасно. Просто ужасно.
— Сон, — говорит она чуть позже, найдя своего спутника в университетской автомастерской, точнее, в учебном классе, одновременно мастерской. — Как тебе в этом инкубаторе меритократии?
Сон-хёк возводит глаза к потолку, потом вежливо берет Анаит под локоть и выводит наружу.
— Нас заперли, вы в курсе?
— Во всяком случае, предприняли добросовестную попытку. Скорее всего, им интересно, как мы будем обходить эти ограничения.
— Конечно, — кивает Сон. — Что касается вашего вопроса, то мне кажется, нам не следовало сюда приезжать. Психологам и педагогам тут делать нечего, сюда нужно было присылать этолога.
— Боже мой, Боже мой… как же мне было стыдно!.. — И до сих пор, и выговорить все это вслух можно только спрятав лицо, уткнувшись носом в колени любимой жены — повинную голову и меч не сечет.
Любимая жена хрустит зеленым яблоком. Хорошо, что не по затылку.
— А тебе, между прочим, все очень сочувствовали.
— Еще лучше! — И кто все?.. — Ну я этого Деметрио…
— Глупости, — изрекает Кейс. — Твоя обычная чушь. Никто почему-то не удивился. Вот почему бы, а?
Почему, почему. Потому что. Потому что общественное мнение в лице корпорации прекрасно осведомлено, что один из сотрудников безопасности, заместитель по особым проектам — истеричный дурак. Что несколько хуже даже, чем истеричная дура. Потому что упомянутый заместитель вместо реакции в соответствии с ситуацией, или хотя бы с инструкцией…
— Мы тут все уже запомнили, — продолжает любимая, она же единственная жена, — что при помощи волшебного слова «обязательства» из тебя можно вить гнезда. А твой проректор тебя сколько лет знает?
Кейс берет с тарелки новое яблоко. Ярко-зеленое, пахнущее кислым соком.
— Я ему, этому Морану, памятник поставлю, — задумчиво говорит она. — За собственный счет. Посмертно. Очень он вовремя вломился.
— Вовремя для чего?
Непонятно — и о чем бы только не спрашивать, прижавшись щекой к теплому хлопку, к бедру, подставляясь слегка липким от сока пальцам, которые обводят кружки вокруг позвонков на шее. О чем бы не — только не думать, не напоминать себе, как было и холодно, и пусто, и совершенно непонятно, как же пролезть в игольное ушко со всем багажом, и страшно, больше всего страшно возненавидеть тех, кто — вроде бы — виноват, кто вынудил. Разразиться младенческим воплем: «Я же не хотел, вы меня заставили!». И щелчок прокатывающейся через щель карточки, и… выволочка, неожиданная и неожиданно страшная. Страшнее рассыпающихся из рук шариков.
По спине резко тюкают очень острым кулачком. Несколько раз. Для вящей ясности, наверное.
— Чтобы — ты — понял. Во-первых, что они сволочи и им нельзя никого учить. Ты вообще думал, что случилось бы, — удивительно мирно шипит Кейс, — если б ты отказался от своих слов — или… убежал, как пытался? А во-вторых, что так вообще нельзя. Никто не бывает всегда хорош для всех, даже если эти все не ублюдки песьей матери.
Это — тоже потом было — после десятка эпитетов и лестных характеристик, которые подняли бы не только расслабленного, но и Лазаря заставили бы подскочить и начать стыдливо суетиться по хозяйству. На нелепое щенячье «Но как?..» — «А вот так. Побудешь для разнообразия сволочью на деле. Запомнишь, может быть, не понравится. Выбирай, перед кем…»
Пугала, наверное, простота и очевидность выбора. Легкость. Предать жену и Франческо, и мистера Грина, и всех остальных, и эту, уже его страну — или господина полковника Морана. Такой несложный выбор, такой соблазнительный. Такой… подлый.
Оказывается, он так гордился безупречностью по отношению к тем, кого воплощал Моран. И дева уж готова была броситься с высокой башни, лишь бы сохранить невинность.
— Ты дурак и меня не слушаешь. Перестань рыдать и подумай, что было бы. Мне видно, почему тебе не видно? Ну заткнулся бы ты, но твое личное дело изъято уже, и его не подделаешь. И свидетелей того, как тебя ломали — весь факультет. Два. Их как заткнуть? А если они все тоже заткнутся, ну вдруг… ты представляешь, что начнется?
— Там хуже. Там все настолько хуже — нет, лучше бы я днем застрелился, насколько. — Истерика осталась далеко и казалась прошедшей бесследно, он даже мог шутить о ней. А вот об очередном приступе вопиющего непрофессионализма — пока не получалось. — Потому что угадай кто угадай кому несколько лет подряд выдавал ценные и начисто незаконные указания по учащимся. Это еще проверить надо, но Моран так сказал. А все мы, и не только мы, помним, где состоит этот кто, и он же засветился как распоследний кто.
— Какая что завела нас в этот лес? — хихикает жена.
— Скорее, какая что будет нас отсюда вылезать. Потому что замолчу я или нет, если Моран не уймется, расследование будет все равно. На любом расследовании, — Максим сдвигается, садится боком, так, чтобы чувствовать живое, настоящее существо рядом. — синьор Антонио всплывет первым и кверху брюхом: он надавал Морану слишком много советов. А с ним и за ним брюхом кверху всплывет Сообщество и весь Антикризисный комитет. Еще расследование покажет, каковы были эти методы и что они давали… я-то ничего такого не замечал, я думал, что система правильная. Но выпускники за последние десять лет все почти живы, работают, карьеру многие сделали…
Кейс задумывается, прикрывает глаза.
— Никто же уже не докажет, что Антонио действовал от имени Антонио. Твоих однокашников через одного перережут без допроса. Просто потому что. На всякий случай. А если бы ты заткнулся, то… — Кейс резко скрещивает пальцы обеих рук. — Лояльность, сечешь? Ты уж лучше протестуй, пожалуйста. Погромче. Мне это место дорого как семейная реликвия, а тут его потравят как осиное гнездо.
Максим кивает… так плохо и так отвратительно.
— О чем он думал, когда звонил мне?
Кейс наклоняет и выворачивает голову как выпь, чтобы посмотреть ему в лицо.
— О том, что ты был хорошей марионеткой, а теперь сломался. Наверняка. А больше ни о чем.
Троих ярко выраженных «лояльных» студентов — мальчика с Карибов, его приятеля и их одногруппницы, — оказалось, опять же, более чем достаточно для первого впечатления, и впечатление это было ошеломляющим. Во всех троих в избытке хватало того же интеллектуального высокомерия, что уже неприятно поразило Анаит; но хуже, много хуже того — под слоем снобизма обнаружились глубочайшая неуверенность в собственной этической состоятельности, жажда морального водительства и наставничества. Несамостоятельность, убежденность в человеческой неполноценности… опирающаяся как раз на то самое интеллектуальное превосходство. Они словно бы впитали вместе со знаниями свою ущербность, ограниченность в нравственном отношении, возвели ее в разряд непререкаемых истин.
Впрочем, отвратительное личное впечатление довольно быстро было с лихвой перекрыто тем, что троица сообщила в ответ на вопрос «почему не видно первокурсников».
Звучало-то все довольно безобидно. Закончившие в свое время «установочный интенсив» молодые люди относились к нему со знакомой любому педагогу смесью гордости и напускного равнодушия: так дети, успешно прошедшие через ритуалы приема в коллектив, отзываются о ритуале и тех, кому еще только предстоит испытание. Разве что эти дети еще и неплохо представляли себе, что с ними делали и зачем — а потому гордились собой несколько больше, чем обычно.
Трехмесячный интенсивный курс, необходимый для дальнейшего обучения, включал в себя решительно все — от скорочтения до медитационных практик, — и проходящих отсекали от любой внешней информации. Восемнадцатичасовой ежедневный практикум, расписанный по минутам и битком набитый всем, и физическими упражнениями, и аудиокурсами, без отдыха, но с оздоровительными процедурами типа электросна.
— Идешь себе на тренажере, а в ушах языковой курс, а перед носом учебник — и через неделю уже думаешь, что год прошел, и что ты вообще тут родился.
— Как меня глючило! — восторженно дополняет курносая девочка. — Смотришь на белую стенку, а по ней уравнения бегут…
— А сколько заваливает? — спросила Анаит.
— Не знаю, — ответил карибский мальчик. — Ходили слухи, что каждый второй или больше.
Ходили, значит, кто-то запускал. На практике отчисление с первого курса составляло вполне обычные 5–8 процентов, потому что основной отсев, естественно, шел при поступлении. Но, разумеется, слухи прибавляли первокурсникам значимости и уверенности в себе.
Тут, впрочем, и выпускники были искренне уверены, что неудачных старшекурсников тихо ликвидируют. В новгородский филиал вместе с этологами можно было посылать фольклористов. На практику, для сбора материала. «Современный городской фольклор спецслужб и профильных учебных заведений». На целый ряд диссертаций материала хватит…
Например «Изменения в образе трикстера на материале историй о Максиме Щербине». И интонационный рисунок записать обязательно. Нисходящие и восходящие. Возмущение. Восхищение. Такое чудовище было… Странно, что с ним за время учебы ничего не случилось, по всем правилам должно было. Аллергия какая-нибудь или еще что-то естественное. Может, за талант пожалели. А может кто такого и заказал. Но «безопасника» из Щербины так и не получилось, что ж это за сотрудник службы, которого любой житель планеты теперь знает в лицо? Ну зато он в политике преуспел.
Политика, судя по тем же интонациям, была делом неправильным. Туда попадали только плохие мальчики и девочки. С ума сойти.
Кстати, вы про «поправки Щербины» слышали? Это к университетскому кодексу поправки — так нарушить, чтобы тебе ничего не было, а кодекс задним числом отредактировали. Именная поправка теперь вроде ордена, их с дюжину уже набежало. Вот, например, Сидоров, да не тот, который…
На Анаит вылили еще одну лохань негодования с отчетливым проблеском восхищения: некто Сидоров, некто Янда и некто Такахаси, местные завзятые отщепенцы, негодяи и нарушители, которых почему-то не выгоняли вон — в очередной раз почему-то не выгоняли, отметила для себя инспектор, — тоже внесли свой посильный вклад в тестирование кодекса, правил внутреннего распорядка и терпения администрации.
Вот некто Векшё троице не вспомнился. «А кто это?».
А милая парочка из Александрии упомянута не была. Вообще. Как будто и не сидели они вдвоем во главе стола, как византийская геральдическая птица. Умные дети. В любом случае — умные. И уже калеки, как все они тут.
Хорошо, что полковник Моран не мог заглянуть сейчас в глаза Анаит. Он бы понял, как называется тот цветок, который он впустил в свое логово. Росянка.
Дьявол живет в деталях. В зелени садов, прирученном ветре, открытой нараспашку внешней двери химлаборатории… такие есть в каждом общежитии и первым курсам туда можно только со старшими, а всем остальным — когда захочется. Но двери не запираются. Аккуратные двери с удобными теплыми ручками. Резьбу хочется погладить. И почувствовать как весь дом устраивается вокруг тебя, как большое, уютное ручное животное.
— Вы обратили внимание на статистику по каникулам? — спрашивает Сон, возвращая папку с данными, открытыми для всех заинтересованных лиц. — Для меня очень странно и неожиданно.
— Что именно?
— Где-то после второго курса почти никто не проводит каникулы дома. Остаются здесь и после летней практики, работают в университете или в городе, или просто проходят летние факультативы. Им положены бесплатные билеты — использует меньшинство…
— В сумме, — говорит сама себе вслух Анаит, — В сумме… все это похоже, все это
Пока она ищет самое подходящее слово, Сон тихонько подсказывает:
Поделиться книгой: