Место на земле

У меня не было «руки» в министерстве, и потому я мог рассчитывать только на собственный горб и упорный труд. Мне прокурор даже не давал высыпаться, посылая по ночам составлять протоколы всяких незначительных «происшествий», вроде мелких пожаров, хотя это входило в основные обязанности местных полицейских властей, а не следователей прокуратуры. Не было никакой надежды даже по выходным и праздничным дням получить у него разрешение на выезд для отдыха куда-нибудь за пределы города. Впрочем, один раз он разрешил мне провести вечер в Александрии, на берегу моря, но я до сих пор не могу понять, как он на это решился. Не иначе, как он был очень рассеян в этот день и я застал его врасплох. Покуривая свой кальян, на мой вопрос об отлучке на выходной день он буркнул:

— Утром быть здесь!

Я заверил его, что хочу отлучиться именно только на одну ночь.

Я любил симфоническую музыку, а в тот вечер в Александрии, в казино «Сан-Стефано», должен был выступать симфонический оркестр. В программе был Бетховен. Я горел желанием попасть на концерт. Ведь здесь, в глуши, среди невежественных коллег, идиотизма провинциальной жизни и атмосферы преступлений, я был лишен всяких возможностей наслаждаться прелестями изящного искусства. И вдруг такое счастье — симфонический концерт! Но не тут-то было! Только я приехал в Александрию, прокурор, который, возможно, накурился кальяна, а теперь очнулся, позвонил в канцелярию александрийского губернаторства и велел мне передать, чтобы я немедленно вернулся «любым поездом, пусть даже очередным товарным, для срочного следствия по делу имевших место демонстраций». Я вынужден был вернуться в ту же ночь и, конечно, обнаружил, что никаких демонстраций не было. В полицейском участке меня заверили, что в городе не случилось никаких происшествий. Я понял, что прокурор просто-напросто хотел помучить меня — ему это доставляло удовольствие.

Один за одним шли нудные, скучные дни. Лето в этот год выдалось особенно жаркое. В самый разгар его в наш город на гастроли приехала из Каира театральная труппа, возглавляемая моим старым знакомым артистом и режиссером Омаром-эфенди. Я хорошо знал и ценил его талант еще с тех пор, как он поставил на сцене театра Аккаши мою первую пьесу. Помню, радости моей не было границ — ведь я был новичок и это была моя пробная работа.

Я горел желанием вновь увидеться со старым другом Омаром-эфенди, посмотреть спектакль его труппы и потому хотел в тот же вечер пойти в театр. Вернувшись домой и пообедав, я решил лечь и хорошенько выспаться перед театром. Стояла невыносимая жара, а весь предыдущий день и всю ночь я провел за расследованием многочисленных дел и был сильно утомлен. Поэтому я сразу же заснул. Но вскоре я проснулся от сильного стука в дверь моей квартиры. Прокурор прислал за мной стражника, требуя, чтобы я немедленно явился к нему. Полусонный и раздраженный, вскочил я с постели:

— Требует немедленно? В такой ранний час? В чем дело?

Вытирая рукавом вспотевшее лицо, стражник ответил:

— Ей-богу, не знаю!

Я взглянул на часы: только три часа пополудни. Что нужно от меня этому человеку в самое жаркое время дня? Я знал, что наш прокурор не имел обыкновения спать после обеда. Он проводил это время за чашкой кофе и кальяном. Стражник сообщил мне, что прокурор уже благополучно кончил «принимать» кофе, выкурил свой кальян, явился в прокуратуру и, разбудив стражников, только что расположившихся на отдых, велел им вызвать из квартир всех писарей прокуратуры и стал каждому выдумывать занятие, чтобы лишить их послеобеденного отдыха в такую жару.

Поразмыслив мгновение и взглянув еще раз на стоящего передо мною утомленного и истекающего потом беднягу стражника, только что покрывшего порядочное расстояние от прокуратуры до моей квартиры на окраине города, я промолвил:

— Как там, на улице? Жара, наверное?

— Сущий ад! — ответил стражник.

Тогда я указал ему на прохладный коридор своей квартиры:

— Присядь там, в холодке, отдохни немного. А вон в баке холодная вода.

— Премного благодарен, о бей! Да пошлет бог в твой дом несметные богатства! — выпалил обрадованный стражник.

Оставив его в коридоре, я вернулся к себе в комнату, завалился на постель, закрыл глаза и снова заснул глубоким сном. Прошло, должно быть, около получаса, как меня снова разбудил сильный стук. У двери стоял присланный прокурором второй стражник с тем же поручением. Не дав ему отдышаться, я сразу спросил:

— Как там, на улице? Жарко?

— Не спрашивайте, сущее пекло!

Я и ему указал на прохладный коридор:

— Садись, отдохни со своим приятелем. Холодной воды выпей!

Пока он от души благодарил меня, я уже вернулся в свою комнату, лег на постель и снова заснул как ни в чем не бывало.

Не знаю, сколько прошло времени… может быть, еще полчаса. Я вновь проснулся от настойчивого стука в дверь. Пришел еще один стражник. Выйдя из комнаты, я обратился к нему с тем же вопросом:

— Как там на улице? Все еще жарко?

— Убийственная жара, — еле выговорил третий стражник. Это был пожилой уже человек, от усталости он еле держался на ногах и стоял, опершись о косяк двери.

Указав на коридор, я и ему предложил отдохнуть в прохладе вместе с двумя своими коллегами, а сам снова ушел в комнату и снова лег в постель. Но на этот раз мне было не до сна. Я стал соображать: у прокурора три стражника. Все они здесь, и ни один из них скоро не вернется. Что же дальше? Одно из двух: или он пришлет за мной весь отряд городской полиций, или нагрянет сам. Оба варианта сулят неприятные последствия. Где же выход? Выход надо найти достойный! И тут я вскочил с постели, быстро оделся, вышел в коридор и сказал стражникам:

— Чувствуйте себя как дома. Отдохните как следует и, если боитесь кары, не возвращайтесь в прокуратуру часов до пяти, пока жара не спадет. А если придут и спросят, в чем дело, отвечайте, что вы меня дома не застали и ожидаете моего возвращения.

* * *

Выйдя из дома, я сказал себе: «Раз уж я поднял знамя восстания, то буду проводить время, как мне заблагорассудится и не менее десяти часов подряд. Теперь он не знает, где я. Сбежав из квартиры, я не оставил адреса. Значит, я свободен! О, как сладостны часы свободы! Пусть даже краткие часы! Как приятно прогуляться, когда следом не идет стражник или курьер прокуратуры! Теперь, как в прежние времена, я смогу снова приобщиться к искусству. Пойду сегодня в театр, туда, где не будет прокурора. Ведь он никогда не посещает зрелища, он всей душой ненавидит искусство. Разве он пойдет в театр! Нет, он просидит в кафе и будет тянуть свой кальян весь вечер. А я пока поброжу по городу. В любом кафе меня могут найти, но никому не придет в голову разыскивать меня среди городской толпы…»

И вот я брожу по улицам, как обыкновенный гражданин, спокойным взором разглядывая прохожих. Я уже не смотрю на них глазами следователя прокуратуры, который в каждом ищет преступника, которому каждое лицо кажется подозрительным. Впервые после назначения меня следователем я чувствую себя не господином положения, а равным среди равных, существом, неразрывно связанным со всем человеческим обществом.

На всех стенах я вижу афиши приезжей труппы. Сегодня идет драма «Харун ар-Рашид»[17]. Невольно мне вспоминаются те далекие дни, когда, бродя по улицам Каира, я видел на стенах города афиши труппы Аккаши, извещавшие о первом представлении написанной мною драмы «Жених». Читая свое имя, напечатанное мелким шрифтом в конце афиши, я тогда чувствовал себя героем дня. Как всякий молодой, начинающий автор, я уже считал себя деятелем искусства.

Мечты! Мечты молодости!..

Перебирая в памяти прошлое, я вспомнил, что именно Омар-эфенди был постановщиком моей драмы, а одного из главных героев играл знаменитый тогда артист Мухаммед Бехчет, которого уже давно нет в живых. В те времена театры не имели своих костюмерных, о костюмах должны были заботиться сами артисты. Помню, Бехчет явился на спектакль в лучшем своем наряде: ведь ему предстояло играть роль богача. Постановщик Омар-эфенди осмотрел его с ног до головы и сказал:

— Тебе бы сидеть у мечети в этом костюме и просить милостыню, а не выступать в роли богача!

Бехчет ответил ему не менее резонно:

— Таков уж наряд лучших и великих артистов нашего театра. А если хотите, чтобы мы выглядели, как великие богачи, тогда будьте добры одевать нас за счет театра.

Ответ этот показался настолько убедительным, что Омар-эфенди как режиссер и постановщик добился, чтобы директор театра Зеки Аккаша купил в магазине готового платья на улице Атаба аль-Хадра новый костюм, в который немедленно облачился артист Бехчет.

На следующее утро директор увидел Бехчета прогуливающимся по улицам города в новом костюме.

— Это что такое? — закричал директор. — Немедленно сними этот костюм! Ты можешь надевать его только на время спектакля, а в остальное время он должен храниться на складе наравне с декорациями и прочим реквизитом, как костюмы Отелло или Ричарда Львиное Сердце!

* * *

Вот наконец и вечер. Подойдя к городскому театру, я увидел у дверей полицейских: значит, на спектакле будет присутствовать сам губернатор провинции. Я купил билет в середину партера. Позади меня сидели простая, бедная публика и приезжие из районов и деревень. Передние ряды были заполнены местными служащими и торговцами.

Вскоре в зал вошел губернатор провинции в сопровождении своего заместителя и начальника местной полиции. По залу прошел шепот, все взоры были обращены на первый ряд. Прозвенел звонок, открылся занавес, и начался спектакль «Харун ар-Рашид». Омар-эфенди великолепно играл роль визиря[18] Джафара. За те годы, что я его не видел, он стал опытным, вполне зрелым артистом.

Как только закончился спектакль, я пробрался за кулисы и разыскал Омара-эфенди. Он очень обрадовался нашей неожиданной встрече. Я подождал, пока он снял парик, грим и облачение визиря, и мы вместе вышли на улицу.

Мы бродили по городу, вспоминали прошлое, непринужденно болтали, смеялись и говорили только об искусстве. Сначала я расспрашивал его о новостях в артистическом мире, а потом попросил рассказать, как и с чего он начал свою карьеру. Он улыбнулся присущей только ему пленительной улыбкой:

— Эту тему стоит только затронуть, и мы не кончим нашу беседу до утра!

— Пусть до утра! — отвечал я с жаром. — Или у нас есть что-либо важнее этого разговора?

— Разве утром тебе не на работу? — спросил Омар-эфенди. — Кстати, ты еще не рассказал о себе. Чем ты занимаешься?

Действительно, о себе я еще ничего не сказал. Но я и не хотел:

— Расскажу потом. А эти драгоценные часы давай посвятим искусству. Я хочу знать, как ты стал артистом, первые твои шаги…

Омар-эфенди вздохнул и начал:

— Это было в тысяча трехсотом году Хиджры…[19]

… Хиджра! Эти слова Омара-эфенди напомнили мне годы детства.

Отец мой был имамом[20] мечети и воспитывал меня в религиозном духе. Я был отдан в медресе «Хан Джафар», где я учился чтению, письму и изучал святой коран. С детства меня одевали в чалму и длинный чапан[21] и прочили в муллы местной мечети. Не знаю, к счастью или к несчастью, однажды сверстники рассказали мне о театре и сводили меня на спекталь «Царь Навуходоносор». Я впервые увидел театральное представление с разноцветными костюмами и яркими декорациями. Билет на балкон стоил только один пиастр. Возвращаясь домой, в квартал Сейиддина Хуссейн[22] мы всю дорогу повторяли слова артистов. Главную роль пьесы играл ныне покойный Махмуд Хабиб. Помню, спектакль шел в течение двух месяцев ежедневно, и ежедневно мы ходили в театр, забросив подготовку к занятиям. И ежедневно я получал от родителей подзатыльники и скучные назидания. Но до вечера я успевал забыть боль от побоев и снова спешил в театр. Потом мы узнали, что появилась труппа Кирдахи, которая будет выступать в Каирском оперном театре. Одним из артистов этой труппы был певец и композитор шейх Салляма Хиджази. Но билеты, к сожалению, оказались слишком дорогими. Балкон стоил четыре пиастра! Мне удалось побывать на спектакле этой труппы всего один раз. Шла опера «Аида». Какое это было захватывающее зрелище! Я сидел пораженный диковинными декорациями, нарядами древних воинов и абиссинцев. Вернувшись после оперы домой, я всю ночь не мог заснуть от волнения. А наутро я сказал себе: «Буду артистом! Непременно!..»

Очнувшись от нахлынувших воспоминаний, я настойчиво повторил свою просьбу:

— Ну, рассказывай. Как ты начинал?

И Омар-эфенди рассказал:

— Это было в тысяча трехсотом году Хиджры. В ту пору в Каире, в Хедивийском оперном театре, выступало несколько трупп. Я спросил товарища, который сводил меня однажды на спектакль, не может ли он показать мне актеров за кулисами или во время репетиций. Через два дня он сообщил мне радостную весть: он достал разрешение посетить репетицию одного из спектаклей. Когда наступил вечер, мы побежали в театр смотреть, как репетирует и как обучает артистов известный режиссер и постановщик Несим-эфенди Габриель Манбарави. Мы пришли в тот момент, когда он готовил какого-то мальчика на роль слуги в спектакле. Несим-эфенди уже несколько раз повторил ему интонацию фразы, но мальчик никак не мог спеть правильно и выводил из терпения режиссера. И тут я не выдержал и во весь голос крикнул из-за сцены: «Разрешите мне исполнить эту роль, эфенди!» Присутствующие были поражены моей смелостью и энтузиазмом. Режиссер отнесся благосклонно к моему предложению и велел мальчику передать мне тетрадь с ролью, чтобы я ее выучил. Но я крикнул еще громче: «Я уже знаю роль, я ее выучил, пока слушал репетицию!» Мне позволили прорепетировать эту роль, и я выдержал испытание. Артисты разразились рукоплесканиями и кричали: «Браво!» Только мальчик остался недоволен. Он плакал и говорил: «Как же так, я потратил столько дней, чтобы выучить эту роль, а вы ее отдаете тому, кто пришел только сегодня?» Так я получил роль слуги в спектакле и так началась моя артистическая карьера. Меня приняли в труппу «Национальный союз», которая готовила пьесу «Хинд, дочь короля Номана», написанную шейхом Мухаммедом Басра из Аль-Азхара[23]. Потом я перешел в труппу Махмуда Хабиба и вместе с ним исколесил весь Египет. Но с настоящим театральным искусством я познакомился только тогда, когда поступил в труппу Хаддада. Во время репетиций он часто говорил нам, артистам: «Будьте простыми, будьте обыкновенными, как в жизни». Он ненавидел тех, кто, не владея естественной и красивой интонацией, говорил на сцене искусственным, «театральным» голосом, переходившим порой в истошные вопли. «Не кричите до хрипоты, говорите обыкновенно», — любил повторять Хаддад. У него были свои, особые взгляды на искусство.

Потом, когда Кирдахи создал новую труппу, я присоединился к нему и играл роль тюремщика в спектакле «Мазлум»…

Омар-эфенди продолжал свой рассказ, а я внимательно, не прерывая, слушал его. Ночь была изумительная. Мы шли по правой стороне улицы, как вдруг я заметил полицейского, приближавшегося к нам. В руке у него было что-то белое. Все ясно: это стражник прокуратуры, разыскивающий меня, чтобы вручить записку от прокурора! Я схватил Омара-эфенди за руку и потащил на другую сторону улицы.

— Что с тобой? Что с тобой? — проговорил испуганный Омар-эфенди.

— Полиция! Бежим отсюда! — прошептал я в волнении.

С этими словами я потащил недоумевающего Омара через улицу. Ночь была темная. Человек, которого я принял за полицейского с запиской, оказался простым горожанином, несшим за поясом пучок белой редьки. Я сразу успокоился. Но теперь мой друг был охвачен сомнениями. Он остановился и, глядя на меня в упор, спросил:

— В чем дело? Скажи, пожалуйста, почему ты испугался полицейского?

— Завтра все расскажу, — промолвил я. — А пока продолжим наш разговор об искусстве.

Но мой ответ не успокоил, а, наоборот, еще больше разволновал моего друга. Он заявил, что не желает больше говорить об искусстве. Больше того, он пригрозил, что немедленно оставит меня и уйдет, если я сейчас же не объясню ему, в чем дело. Да, когда-то он принадлежал к богеме, этого он не отрицает, но никогда он не был причастен к тем, кого преследует полиция, — к преступникам.

— К преступникам? — удивился я.

— А как же! Прошу прощения, но кто будет бежать от полиции, если он не убийца, не вор?

— Да что ты мелешь, Омар-эфенди? — сказал я спокойно.

— Я хочу знать всю правду! Ну, между нами говоря, кто ты? Чем занимаешься?

Еле скрывая улыбку, я ответил:

— Чем занимаюсь? Сказать по правде, мои занятия действительно связаны с преступным миром.

— Боже мой! — воскликнул Омар-эфенди в страшном испуге и стал пятиться задом.

А я не мог удержаться от смеха.

— До свидания! — холодно проговорил Омар-эфенди и стал бочком-бочком удирать от меня.

— Подожди, Омар-эфенди! — кричал я ему вслед.

Но он, делая мне знаки, чтобы я к нему не приближался, говорил:

— Пользуясь тем, что я новый человек в этом городе, ты хочешь навлечь на меня неприятности?

— Подожди, — твердил я ему, — сейчас все расскажу.

Но он, все так же пятясь от меня, сказал:

— Я тебя не знаю! Да и раньше никогда не знал!

С этими словами Омар-эфенди повернулся и побежал от меня во всю прыть. А я за ним, стараясь его удержать.

Я гнался за ним до тех пор, пока мы не попали в какой-то узкий переулок. Здесь ему преградил дорогу сержант полицейского патруля, который схватил его за шиворот и спросил:

— Откуда ты бежишь в такой поздний час?

— Да вот он, от кого я бегу! Ловите его! — крикнул Омар-эфенди.

Мне оставалось только ждать, чем все это кончится.

Полицейский сержант грубо схватил моего друга и крикнул подбежавшим полицейским:

— Задержать его!

А Омар-эфенди, глядя в испуге по сторонам, стал кричать, указывая на меня:

— Это он, это он! Я его не знаю, ей-богу, не знаю!

— Кто это — он? — спросил сержант и, увидев меня, приказал: — А ну-ка, иди сюда, милейший!

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Твердой, уверенной походкой я подошел к полицейскому. Не успел я приблизиться, как сержант, видимо не раз встречавший меня на заседаниях судебной коллегии, щелкнул каблуками и, козырнув, отчеканил:

— Прошу прощения, господин бей!

Невозможно описать, какое удивление и ужас выражало в тот момент лицо Омара-эфенди. Все произошло так внезапно, что он не мог ничего понять.

Обратившись к сержанту, я спросил:

— Зачем ты задерживаешь этого господина, сержант?

— Жду ваших распоряжений.

— Оставь его в покое! — приказал я.

Омар-эфенди был немедленно освобожден. А сержант обратился ко мне: