Мы-курги

Южноиндийские императоры и короли, сохраняя свой престиж, объявляли ту или иную форму зависимости Курга, приказывали высечь на камне очередную надпись и даже иногда присылали в Кург своих правителей. Но правители чувствовали себя в этой стране неуютно. Свободолюбивые и независимые горцы уходили в глухие места. В глубине своей труднодоступной страны они продолжали сохранять свой образ жизни, обычаи и традиции. Ибо все это знаменовало для них независимость и престиж.

Взаимоотношения Курга с южноиндийскими империями и династиями выглядят следующим образом. В IX и X веках Кург формально входил в состав Майсурского королевства Гангов. От имени этого королевства Кургом правили князья Ченгалвы. В XI веке Гангов сокрушили тамильские императоры династии Чола. Ченгалвы стали их вассалами. Век спустя в Южной Индии усилилась империя Хойсалов, успешно выступившая против Чола. Однако Ченгалвы отказались признать власть новой династии и объявили себя независимыми. В их владения входил не только Кург, но, и часть Майсура. В 1143 году Нарасимха I Хойсал выступил против Ченгалва и убил мятежного правителя. Он забрал его слонов, коней, золото и сокровища. Семья же Ченгалва бежала в Кург, где и нашла свое, убежище. Будучи традиционными правителями Курга, Ченгалвы получили поддержку самих кургов, которые, выступили в их защиту. В 1174 году Баллада II Хойсал послал против Ченгалва и кургов войска. В жестокой битве при Палпаре горцы потерпели поражение. Место правителя Курга занял хойсальский полководец Беттараса. Но ему не удалось распространить свою власть на весь Кург. Курги продолжали поддерживать князей Ченгалва и держали Беттарасу и его военные отряды в постоянном напряжении. История Курга последующих двух веков наполнена войнами и сражениями княжеского дома Ченгалва с правителями Хойсалов.

Пока в Курге происходили кровопролитные схватки, на исторической арене Южной Индии возникла могущественная империя Виджаянагар. В XIV веке непокорные Ченгалва превратились в ее вассалов. Возвышение и расцвет Виджаянагара были яркими, но краткими. В 1565 году Виджаянагар пал под ударами мусульманских армий Великого Могола. Вассалы Виджаянагара, в том числе и Ченгалвы, объявили себя независимыми. Но Кург к этому времени, пережив ряд необратимых процессов, стал несколько иным. Родовые вожди кургов постепенно набирали силу и становились мелкими феодалами. Воинственные, привыкшие к независимости, они стремились к власти и захвату новых земель. Их деревни превращались в феодальные ставки, родовые жилища — в крепости, а зависимые от них бедные соплеменники — в слуг и воинов.

Вожди, именовавшиеся найяками, старались расширить свою территорию за счет себе подобных. Кург охватила жестокая феодальная усобица. Найяк воевал с найяком, род поднимался на род. Когда кончались открытые кровопролитные стычки, начиналась кровная месть. Именно родовая система в условиях феодальной усобицы стала ее основой. Членов враждебного рода подстерегали в густых лесах кинжал и копье. На их дома нападали, не щадя ни женщин, ни детей. Дух рыцарства и обостренное чувство чести были брошены под копыта лошадей, стремительно несущих кургских воинов по лесным и горным дорогам. Воины оставляли позади кровь и пепелища. Коварство и хитрость, жестокость и лицемерие — качества, ранее неизвестные кургам, стали цениться и не находили осуждения. Никто не чувствовал себя в безопасности: ни феодал, ни простой крестьянин. Перед страшным ликом родовой кровной мести они были равны. Каждый из них принадлежал своему клану, а эти кланы иногда союзничали, но чаще враждовали. Поэтому вокруг когда-то мирных домов появились глубокие траншеи. Те траншеи, которые позволяли обороняться и затрудняли нападение противника. И сейчас эти траншеи окружают дома кургов, похожие на крепости.

Кургская знать окрепла и утратила почтение и уважение к своим традиционным правителям. Каждый мелкий феодал претендовал на эту роль. Князья Ченгалвы теряли власть и с трудом отстояли небольшую территорию. Теперь Кургом управляли восемь вождей. И Ченгалва был одним из них. С гибелью последнего князя Ченгалва в майсурской войне 1644 г. династия прекратила свое существование.

Именно феодальной усобице и постоянной межродовой вражде Кург обязан новой и последней династией. В истории Курга она называется лингаятские раджи.

В конце XVI века из Майсура в Кург, где бушевала усобица и почти каждый день приносил кровавые столкновения, пришел проповедник. Устная традиция повествует о том, что он принадлежал к княжескому роду Иккери. Проповедник был из секты майсурских лингаятов, или шиваитов. Поселился он в уединенном месте и стал рассказывать местным крестьянам о новой религии, о могущественном боге Шиве и праведных почитателях его культа — лингаятах. Человек этот обладал большой силой духа и искусством красиво говорить. Его слушали и за речи и проповеди платили ему рисом. Проповедник ежегодно собирал обильную жатву, значительно превышавшую урожай любого кургского феодала. Тот, кто имеет в Курге рис, имеет, многое. Дом его рос и укреплялся. Проповедник стал одним из богатых людей Курга. Но не рис был его основным богатством. Души бесхитростных и мужественных людей, поверивших ему и его богам, — вот что могло дать ему неизмеримо больше, чем закрома с зерном. Когда он осознал это, то понял, что пробил его час. Проповедник сел на боевого коня и взял в руки меч. Его приверженцы последовали примеру своего духовного пастыря, а потом объявили его правителем Халери. Интригами и подкупами, используя своих приверженцев, которые были теперь почти в каждом уголке Курга, он сталкивал враждующие роды и враждующих вождей. В 1600 году, на пороге нового века, проповедник стал единовластным королем, или раджей Курга, основателем последней кургской династии Вирараджей Первым Лингаятом. Лингаятские раджи вписали одну из ярчайших и драматических страниц в позднюю историю Курга.

Династия, основанная майсурским проповедником прекратила свое существование в тот трагический день 1834 года, когда английские власти объявили об аннексии Курга. С того момента независимый Кург превратился в английский дистрикт. И это новое превращение многое изменило в самом Курге и кургах.

Новые хозяева Курга разбили в его лесах плантации, и все, что пришло с ними, нарушило традиционный уклад хозяйства кургов. Постепенно плантации превратили Кург в то, чем он является сейчас. Сначала были только английские плантации. Имена Фаулера, Манна, Максвелла были известны в Курге уже с 1854 года. Затем появились Стюарт, Тейлор, Кэмпбелл, Логан и другие. Десятки тысяч акров земли оказались занятыми новой культурой — кофе. Эта культура приносила новым хозяевам Курга высокий доход. Кофе экспортировали через Телличери в Аравию и другие страны, расположенные на побережье Персидского залива. Несколько позже выяснилось, что кардамон, перец и каучук тоже выгодны, и появились соответствующие плантации. Но кофе оставался по-прежнему основной плантационной культурой. Количество и размеры плантаций росли. А для этих плантаций нужна была земля. Стали расчищать джунгли. Огромные массивы прекрасных кургских лесов были принесены в жертву заморской культуре. Но и этого оказалось мало.

В 1868 году были пересмотрены границы кургских деревень. Теперь площадь деревень значительно уменьшилась. Плантаторам нужна была земля и в долинах. Десятки тысяч кули из соседних районов потянулись в Кург на заработки. Земля была в цене, и кургские земледельцы охотно распродавали свои владения. Однако лет через десять они поняли свою ошибку. Надо сказать, что храбрые воины оказались чрезвычайно восприимчивыми ко всему новому, что пришло в Кург, и показали свою завидную приспособляемость к нему. А это «новое» было не чем другим, как капиталистическим хозяйством. Ошибка нуждалась в немедленном исправлении. Кургские вожди и землевладельцы помельче осознали всю ценность и непреложную необходимость такой категории, как капитал.

Еще до 1947 года в Курге появились свои плантаторы. Но их хозяйства были мелкими, и им трудно было тягаться с Логанами, Стюартами и Кэмпбеллами. Немногочисленная кургская буржуазия оказалась на положении младшего партнера своих английских хозяев. Она смогла развернуться только после 1947 года, когда английские войска покинули Индию, страна стала независимой, а английские плантации стали переходить в руки предприимчивых кургов. Начался интенсивный процесс формирования кургской буржуазии.

Кург прошел через многое. Через родовой строй, через феодализм. Каждая эпоха и формация оставили в его народе свой след. Каждая из них ускорила или замедлила развитие каких-то групп населения. Все это привело к самым неожиданным переплетениям прошлого и настоящего.

В течение многих веков в Курге сложилась та многослойность, которая присуща и характеру его народа. Но эта многослойность определяет и его единство, ибо противоположные качества, порождая противоречия, создают и единство. Многоликое и многоплановое единство. Причудливое единство жизни своеобразной горной страны, которая называется Кургом.

3

«Зовите меня просто Минна…»

Она появилась у меня через день после моего приезда в Кург. Этому появлению предшествовала визитная карточка, которую вручил мне сторож «Сударшана». На карточке стояло: «Миссис М.Бопайя, общественный деятель. Меркара, Кург».

— Можно? — раздалось за дверью.

— Войдите, — сказала я.

На пороге стояла небольшого роста женщина лет пятидесяти. Низко, по-кургски повязанный платок скрывал лоб. Я увидела узкое лицо, тонкий нос с горбинкой и внимательные светло-карие глаза.

— Я миссис Бопайя, — сказала она, протягивая мне небольшую крепкую руку. — Впрочем, зовите меня просто Минна. Вас, я уже знаю, зовут Людмила. Можно я вас так и буду называть? Мне трудно выговорить вашу длинную фамилию.

— Называйте меня так, как вам удобно, — ответила я.

— Ну и прекрасно, — обрадовалась она. — Значит Людмила.

Минна была первой, кто ввел меня в курс местной жизни и показал один из «многих Кургов».

Она жила в небольшом одноэтажном особнячке, утопавшем в зелени мандаринового сада, к которому примыкали восемь акров кофейной плантации, принадлежавшей семье Бопайя. Муж Минны — грузный человек с добрым усталым лицом — держал частную клинику.

— Это Людмила, — сказала Минна, вводя меня в небольшую полутемную столовую особнячка. — Людмила из Москвы. Она приехала изучать кургов.

Минна знакомила меня с кургами и Кургом. Она выводила меня «в свет». Мы бывали в домах, где за коктейлем собиралось местное общество. Мы посещали свадьбы, именины, семейные торжества. Минну знали везде, и она полностью оправдывала свой титул: общественный деятель.

Это Людмила, — говорила она в очередном доме. ― Она изучает кургов.

Я охотно ходила с Минной в гости и узнавала много интересного. Я подметила, что какое-то непонятное единообразие лежало на всех Минниных знакомых. Они как-то одинаково одевались, одинаково мыслили, одинаково вели себя в аналогичных случаях и даже делали одинаковые ошибки в английском языке, на котором предпочитали говорить.

— Минна, — осторожно спросила я ее однажды, — почему ваши знакомые чем-то похожи друг на друга?

— Как это похожи? — удивилась Минна. — Они все разные.

— Конечно, все разные, — согласилась я. — Но в то же время в них есть что-то одинаковое.

Минна задумалась.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — начала она. — Видите ли, это все люди одного круга.

— Что же это за круг? — поинтересовалась я.

— Круг образованных, воспитанных людей, для которых законы кургского гостеприимства являются священными.

— Что-то маловато… — разочарованно протянула я. — Чего-то не хватает.

— Неужели этого мало? — возмутилась Минна. — Все они интеллигентные люди и… плантаторы.

— Вот, — сказала я торжествующе, — плантаторы! И богатые?

— Фу! — окончательно рассердилась Минна. — Я человек демократический.

— И каких же размеров у них плантации? — не унималась я.

— Такие, как у нас, — восемь акров, есть и побольше. Но не так, как у некоторых, — сотни и тысячи акров. — В голосе Минны прозвучало явное осуждение. — В моем Курге мы с такими дела не имеем!

«Мой Кург» был Кургом средних плантаторов. И мы с Минной ездили по этому Кургу.

Чтобы понять, как это происходило и одновременно постичь характер Минны, дочери своего народа, достаточно одной зарисовки.

Деревня Баламури была включена в наш маршрут, но в этот день все не ладилось. С утра пошел дождь, машина доктора Бопайи была неисправна, а рейсовый автобус Минна категорически отвергла. Сама же она таинственным образом исчезла. К полудню я окончательно потеряла надежду попасть в желаемую деревню. Но я не знала как следует Минну. Я уже решила заняться чем-нибудь другим, когда под моим окном просигналила машина. Это был джип кургского комиссариата вместе с одним из его сотрудников Лилой Гурупутрой, общительной, но все время робевшей женщиной. Минна победно восседала в джипе и поторапливала меня. По дороге Лила, смущаясь и краснея, объяснила, что сможет довезти нас только до конторы талукдара[1], а там нам нужно будет доставать другую машину.

— Неважно, — ответила Минна. — Мы это сделаем. Вперед!

— Но это будет нелегко, — робко возразила Лила.

— Нас это не пугает. Вперед! — И Минна решительно уселась в джип.

По дороге мы прихватили мистера Соманну. Соманна — высокий, с лихо закрученными усами, имел явно воинственный вид. Яростно вращая глазами и отчаянно жестикулируя, он объяснил, что ему еще надо кое-что взять с собой. На какое-то время он исчез, а потом снова появился, и этим «кое-что» оказались две плетеные корзины, набитые снедью.

Талукдар мистер Пири при виде нас развел руками. Да, джип у него есть, и он с удовольствием дал бы его, но машина только на трех колесах. Лила Гурупутра, довезшая нас до конторы талукдара, со смущенным видом села в машину и уехала.

— Как это три колеса? — недоверчиво спросила Минна. — Нам нужно четыре.

— Извините, мадам, — оробел талукдар, — но в нашем джипе давно уже три колеса.

— Сейчас будет четыре колеса!

И Минна, решительно повернувшись, исчезла в узкой улочке. Мистер Пири, забыв закрыть рот, задумчиво глядел ей вслед. Мистер Соманна тосковал около своих корзин. Как это удалось сделать Минне, я до сих пор не знаю, но через час она появилась торжествующая, с воинственным огоньком в глазах, а вслед за ней шел мальчишка в замасленной рубашке и нес на голове четвертое колесо.

Мистер Соманна засуетился вокруг своих корзин, а мистер Пири, удивленно округлив глаза, смотрел на это странное шествие. Но постепенно удивление в его глазах стало сменяться испугом…

― Все, — сказала Минна, когда джип оказался на требуемых четырех колесах. — Теперь поехали заправляться.

При последних словах мистер Пири неожиданно быстро исчез в дверях своей конторы. Я подумала, что четвертое колесо — это только начало…

Мы подъехали к бензоколонке на окраине поселка. У наспех сколоченной будочки стоял взлохмаченный парень в комбинезоне. При виде нас он не шелохнулся и отвел глаза в сторону.

— Ты что стоишь? — набросилась на парня Минна. — Заправляй!

Парень отрицательно покачал головой.

— Тебе что говорят?! — рассердилась Минна.

— Говорить можете, что угодно, ― процедил сквозь зубы парень. — А бензину вам не будет.

Минна от удивления выскочила из джипа и остановилась перед парнем. Тот сделал шаг назад и скрылся в будочке. Потом он появился из нее, держа в руках пачку замасленных бумаг.

— Вот, — потряс он ими перед миссис Бопайей. — это неоплаченные талукдаром счета на бензин. Я не налью ни литра в этот мошеннический джип, пока все счета не будут оплачены.

― Это правда? — повернулась Минна к шоферу.

Шофер утвердительно покачал головой. Миссис Бопайя на мгновенье растерялась. Это был первый и последний раз, когда я ее видела такой.

— Что же нам теперь делать? — спросила она.

— Просить хозяина, может быть, разрешит, — ухмыльнулся парень. — Но только это должен сделать сам талукдар. Растратчики… — проворчал он себе под нос и скрылся в будке.

— Назад, в контору! — скомандовала Минна. Контора носила на себе явные следы поспешного бегства. Мистера Пири нигде не было.

— В погоню, — приказала Минна. — Без машины далеко он от нас не уйдет.

Мистер Соманна подкрутил усы и положил руку на кинжал, заткнутый за кушак его купьи.

Джип несся по узким улочкам, и Минна зорко всматривалась в каждого прохожего.

— Вот он, смотрите! — наконец, радостно воскликнула она.

— Соманна! — оживленная погоней распорядилась Минна. — Взять его!

Мистер Соманна, все еще держа руку на кинжале, устремился туда, где внезапно исчез талукдар. Картина пленения представляла печальное зрелище. Впереди шел мистер Пири, низко опустив голову и заложив руки назад, за ним, яростно вращая глазами и подстерегая каждое движение «пленника», — мистер Соманна, плантатор.

Хозяина бензоколонки мы нашли в лавке. Минна сказала талукдару, чтобы без разрешения на бензин он не возвращался. Я видела, как хозяин бензоколонки и талукдар, энергично жестикулируя, что-то доказывали друг другу. Минна сидела в джипе, как в засаде и не сводила глаз со спорящих. Эти глаза напоминали мне два винтовочных дула, державших под прицелом извивающуюся спину несчастного талукдара. Полчаса спустя он торжествующе протянул нам записку с разрешением на бензин.

Деревня Баламури с редко разбросанными домами под красными черепичными крышами была расположена в уютной долине, вклинившейся между лесными склонами.

Мы проехали лесок и остановились у деревянных решетчатых ворот. От ворот к дому, который виднелся в глубине, вела хорошо натоптанная широкая тропа. И прямо к этой тропе подходили кусты кофе плантации Соманны, среднего плантатора.

Мистер Соманна удовлетворенным взглядом окинул плантацию, добротный дом, окрестность и неожиданно спросил:

— Знаете, что главное в нашем Курге?

Я не знала.

— Гостеприимство, во-первых, — назидательно сказал он, — и респектабельность, во-вторых. Именно респектабельность.

— Да, — подтвердила Минна. — Где-где, а в нашем Курге все отличаются респектабельностью. Вы чувствовали это неоднократно и сейчас еще раз убедитесь.

В это время на пороге дома показался юркий старичок. Поношенная купья болталась на его старческих плечах, но к кушаку был подвешен нож одикатти. На длинном носу старика сидели очки в железной оправе. И эти очки как-то мало вязались с купьей и с одикатти.

При виде старичка мистер Соманна странно дернулся, и выражение обреченности появилось в его глазах. Минна испустила тяжкий вздох и с укором посмотрела на мистера Соманну. Я не сразу поняла, в чем дело, но догадалась, что такую реакцию вызвало появление именно старичка.

— Интересно, что ты здесь делаешь? — спросил старичка мистер Соманна, и в его голосе была какая-то скрытая угроза. — Ты ведь должен заседать в Меркаре.

— Уже отзаседал, отзаседал, — затараторил старичок.

Старичка звали Мутанной, и он был старшим дядей мистера Соманны.

— Понимаете, — сказала Минна. — Мутанна очень достойный человек, но иногда с ним происходят странные вещи…

Но какие странные вещи, — я так и не узнала. Старичок вдруг заметил меня.

— Минна, — сказал он, капризно надув губы, — почему ты мне не представляешь гостя?

— Ах, да! — спохватилась Минна. — Это Людмила, — начала она.

И вновь все повторилось.

— О, я просто восхищен! — старичок смешно подпрыгнул на месте. Очки и боевой нож одикатти подпрыгнули тоже. — Я просто восхищен! Вы посвятили свою жизнь изучению кургов и дравидийской проблемы. Как это прекрасно! Мне просто очень повезло, что заседание в Меркаре окончилось рано, и я здесь.

Я тоже всю жизнь занимался проблемой происхождения кургов. Но я скромный любитель по сравнению с вами. Я написал только одну книгу об этом.

Соманна, усевшийся на деревянной скамье, громко кашлянул. Старичок воровато скосил глаза в его сторону.

— Ах, да! Я, конечно, опять перепутал. Книгу написал другой Мутанна. Ноу нас, у кургов, столько Myтанн, что к старости можно забыть, какой Мутанна что сделал, и все перепутать. Ведь может же такое случиться? — доверительно обратился он ко мне.

— Конечно, — согласилась я.

— Вы видели, какой у нас прекрасный дом? — перешел он на другую тему. — Настоящий кургский дом. Чего он только не видел! Бог мой! Ведь он уже стоит сто семьдесят лет.

— Му-та-нна! — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, протянул Соманна.

— Ну, семьдесят, — парировал старик. — Подумаешь, разница. Может быть, он пятьсот лет здесь стоит откуда ты знаешь?

Соманна не снизошел до ответа.