Помоги проекту - поделись книгой:
Мутанну оттеснили к одной из комнат, втолкнули в нее и закрыли дверь.
Апанна, успокоившись, взял блюдо, поданное ему женщинами, и направился к выходу. Все остальные последовали за ним.
Дождь усилился, и процессия шла под зонтиками. Ведомые Апанной, мы приблизились к полю предков, где все сняли обувь. Мы вступили в священные пределы. Шлепая босыми ногами по размытой почве, славные потомки Айяппы, врачи и адвокаты, плантаторы и чиновники направились к каймаде, которая стояла в центре поля предков. Рядом находилась могила главного предка — Айяппы. Над алтарем-каймадой, похожим на ступенчатую пирамидку, был сооружен деревянный павильон с длинными скамьями. Вся окка разместилась на этих скамьях. В алтаре горела масляная лампа, и перед этой лампой Апанна поставил блюдо с едой, бутылку коньяку, бутылку рома и пустой стакан. Духи предков могли начинать пир с обильным возлиянием. Показывая свою прямую причастность к этому пиру, мужчины по очереди проходили перед лампой, протягивая ладони к ее огню. И снова Апанна прочел перед алтарем ту молитву, которую он читал в доме. Только теперь она начиналась словами: «Мы собрались в каймаде». Вся окка, вытянувшись в цепочку, в торжественном молчании трижды обошла алтарь. Правда, Апанна вел себя несколько нервно и время от времени поглядывал на тропинку, идущую через поле к дому. Он боялся, что на ней может возникнуть фигура пьяного и поэтому мятежного Мутанны. Но этого не случилось. Члены окки побросали на алтарь зерна риса и вновь чинно расселись на скамьях вокруг алтаря. Они сидели молча, время от времени бросая выразительные взгляды на бутылки, стоявшие у алтаря. Наконец Апанна сделал знак, и потомки отобрали у предков коньяк и ром и выпили за здоровье их духов. Предкам досталось всего три блюда с рисом, сдобренным душистым карри. Зато потомки себя в еде не ограничивали. Они быстро управились с содержимым двух медных чанов. В этом, видимо, и заключается разница между предком и потомком, между здоровым телом и… духом.
Потом, когда я получала приглашения на глянцевой бумаге, я не удивлялась. Я знала, как надо кормить духов предков, особенно, если они из Курга.
15
Двенадцать кусков золота
На землю спустились сумерки. Они окутали сиреневой дымком дорогу, рисовое поле, примыкавшее к ней, тропинку через поле и лес, темневший за свежей зеленью поля. Сиреневые блики легли вокруг и придали всему что-то неустойчивое, почти прозрачное. Затем сиреневый цвет стал быстро меркнуть и наступила темнота. Неожиданно в этой темноте, в стороне рисового поля возник огонек. Он двигался, рассеивая небольшой участок темноты вокруг себя. Он явно приближался к дороге, и я остановилась, ожидая, что будет дальше. Очертания огонька сначала были неясными, но потом я поняла, что это факел. Кто-то шел с факелом через поле. Кто — я еще не знала. Я боялась, что факел исчезнет, не достигнув дороги, и я так и не узнаю, зачем его несли. Но ничего подобного не случилось.
Факел все приближался, и через некоторое время я увидела, что его нес мальчик. За мальчиком из темноты вынырнула фигура мужчины в белой купье с длинными рукавами. Купья была перетянута красным кушаком — челе. За кушаком поблескивали традиционные кургские ножи пичекатти и одикатти. Следом за мужчиной в белой купье появилось еще несколько человек. Но они были в обычных черных одеждах. Они, тихо переговариваясь, ступили на дорогу, на которой стояла я. Во всей этой группе с факелом было что-то праздничное и торжественное. Они пересекли дорогу и направились к дальнему лесу, за которым, я знала, стояло несколько деревенских домиков. Огонек факела еще долго блуждал между дорогой и лесом, но, наконец, исчез и больше не появлялся. Так первый раз я увидела часть кургской свадьбы. Простой крестьянской свадьбы, без шумихи и помпы, без музыкантов и автомобилей. Мужчина в белой купье был женихом, которого сопровождали друзья и родственники в дом его невесты. Белая купья и факел, которым мальчик освещал дорогу, были единственными предметами, указывавшими на торжественность совершаемого.
Свадьбы, свадьбы… Они — неотъемлемая часть июньского дождливого сезона в Курге. Они очень разные: от скромной крестьянской до пышной плантаторской. Но они и очень одинаковые. Одинаковые по строгому старинному ритуалу и по тому содержанию, которое курги в него вкладывают. Я видела и те и другие. Но никогда в свадебном ритуале не было отступления от традиции, не было вольного ее толкования.
На кургскую свадьбу я попала на третий день после моего приезда в эту интересную и гостеприимную страну. Свадьба имела свои сложности. Она длилась два дня и происходила сразу в двух домах. Оба дома были богаты и знамениты. Невеста, Рену Кариаппа, принадлежала окке Мадапанда, а жених Нанайя был из окки Натоланда. Дома их предков находились неподалеку от Меркары. Короче говоря, у жениха и невесты было все, чтобы свадьба прошла на высшем уровне кургской традиции. Главная свадебная церемония должна была состояться в доме невесты. Но накануне в том и другом доме проходили не менее важные ритуалы.
Так случилось, что я оказалась гостем сначала в окке Натоланда, которой принадлежал добротный каменный дом на окраине Меркары. Окка была очень пестрая по своему составу, но большинство ее семей были зажиточными. В ней были плантаторы и адвокаты, офицеры и бизнесмены, учителя и чиновники, мелкие лавочники и крестьяне. Когда я появилась, то все они сидели на деревянных скамьях в центральном зале. Отдельно мужчины, отдельно женщины. В зале горела священная лампа. В ее свете я могла разглядеть этот старинный традиционный Кург, так неожиданно представший моему взору. Мужчины в черных купья с ножами-кинжалами за расшитыми золотом красными поясами, женщины в сари, повязанными на кургский манер, в блузках со стоячими воротниками и длинными рукавами. В первый момент мне показалось, что я на Кавказе. Потом это впечатление долго не проходило.
Нанайя сидел в своей комнате, отделенный от всех родственников и гостей. Это был высокий юноша с тонкими чертами лица, одетый в белую свадебную купью.
Перед домом играл оркестр. Звуки барабанов и длинных медных труб доносились сюда со двора. Сидевшие в центральном зале были молчаливо-торжественны, и это как-то не вязалось с веселой свадебной музыкой. По знаку старшего Нанайя вышел в центральный зал и стал, повернувшись лицом к священной лампе. Таким образом он извещал предков о том, что женится. После того, как предки были извещены, Нанайя обошел по очереди старших родственников и коснулся трижды ладонями ступней ног каждого. Родственники дали жениху свое благословение. В конце церемонии мать Нанайи, высокая худая женщина, надела на шею сына золотую цепочку. Теперь Нанайя был почти готов, чтобы отправиться в дом к невесте. Я говорю «почти», потому что это была только церемония «карикмурипа». А назавтра ему предстоял еще один ритуал, который назывался «мухурта», что буквально значит «подарки».
Когда церемония кончилась, родственники и гости оживились. Предстоял свадебный пир. Пир начали женщины, а мужчины терпеливо и вежливо ждали своей очереди. За длинным пиршественным столом главной была мать Нанайи. Она всем распоряжалась и она дала команду начинать пир. Из медных котлов на разложенные на столе банановые листья клали рис и поливали его восхитительно пахнувшим карри из кабаньего мяса.
Этот пир для меня чуть не кончился трагически. Дело в том, что сначала я была приглашена за стол к женщинам. А потом — к мужчинам. Мужчин очень интересовала проблема происхождения кургов и они очень хотели знать, откуда они сами. Поэтому у меня в один вечер было два пира. Мне казалось, что до третьего, завтрашнего, я уже не доживу. К своему удивлению, на следующий день я еще могла передвигаться. Однако в этот день возникли затруднения иного порядка. Главная церемония должна была происходить в обоих домах одновременно. Мне предстояло сделать выбор. И я выбрала дом невесты.
Окка Мадапанда оказалась более многочисленной, чем Натоланда. Уже с утра во дворе дома собралось человек двести, не меньше. На одних были дорогие шерстяные купья и сверкающие золотой каймой белые тюрбаны, на других — простые купья и красные традиционные косынки. Я поняла, что члены этой окки такие же разные, как и предыдущей. Одни приезжали на своих автомобилях, другие приходили пешком. Но в конечном счете все они были кургами, и тот, кто был одет попроще и не имел автомобиля, держал себя с той же независимостью и достоинством, как и другие. Тут же во дворе играл свадебный оркестр. Барабан, флейта и медные изогнутые трубы. Музыканты, легко одетые, мерзли и время от времени грелись у разложенного тут же костра. Над окрестными горами стояли темные дождевые тучи и дул пронзительный холодный ветер. Гости все прибывали, и отец невесты, дородный мистер Кариаппа, встречал каждого из них. Многие сразу проходили в дом, стараясь укрыться от пронизывающего ветра. И как ни странно, центральный зал дома вместил всех.
Здесь все было уже готово для церемонии. Перед священной лампой стоял трехногий стул, рядом лежал раскрытый чемодан, предназначенный для подарков. Появились четыре курга с медными барабанчиками, похожими по форме на песочные часы, и затянули свадебную песню. Я не привожу ее здесь, потому что в песне в поэтической форме описана та церемония, о которой я расскажу в прозе. Церемония началась с появления невесты. Впереди невесты шли девочки со светильниками, позади ее — старшая женщина. Невеста, тоненькая, сама похожая на девочку, смущенно оглядывала всех присутствующих и, видимо, очень робела. На ней было свадебное красное сари, золотые украшения, на голову наброшен красный платок. Невеста села на трехногий стул, а рядом с ней расположился самый лучший и самый уважаемый для нее человек — дядя, брат ее матери. Дядя покрутил черные как смоль усы и обвел победным взглядом присутствующих. Все были на месте, можно было начинать. Около невесты поставили блюдо с зернами риса и серебряный чайничек с молоком. Миссис Кариаппа, подвижная и очень моложавая, первой подошла к дочери и надела на ее запястья черные стеклянные браслеты, символ замужества. Благословив дочь, она стала рядом с братом. Теперь настала очередь женщин — ближайших родственниц. Подходя к невесте, они снимали обувь и, зачерпнув горсть риса из блюда, сыпали его на голову, плечи и колени Рену. Потом поили невесту молоком из серебряного чайника. Они клали перед ней подарки: вещи, украшения, конверты с деньгами. Перед каждой из них Рену сгибалась и касалась ладонями их ступней. Остальные женщины, уже не близкие родственницы, образовали длинную очередь, в которой царили молчание и порядок. Они сыпали рис только на голову невесте, но подарки клали тоже. Чемодан постепенно наполнялся. Его унесли и принесли другой, пустой. Первый раз в своей жизни я видела, какую ощутительную пользу могут принести родственники…
После женщин настал час для мужчин. Первым в этой мужской очереди был сам мистер Кариаппа. Он выполнил все с присущей ему солидностью и серьезностью. В таком же состоянии духа находились и остальные. От этого церемония выглядела торжественной и впечатляющей. Молчаливая очередь воинов в черных одеждах, с оружием, выстроившихся, чтобы оказать свое уважение и почтение девочке в красном сари, которая сегодня покидала свой дом предков и свою окку. Каждый выполнял старательно и аккуратно свой ритуальный долг. Но за этим ритуалом стояло нечто большее. Сейчас они все представляли единую большую семью, единый клан. Свадебная церемония вернула их к этому уже утраченному единству и они, видимо, чувствовали и понимали это. Они шли один за другим бесконечной чередой, и никто из них не позволил себе ни засмеяться, ни пошутить. Рисовые зерна сыпались на голову невесты, скатывались по ее плечам и устилали пол около ее ног. Последним к невесте подошел ее дядя — «лучший человек».
Церемония кончилась и начался пир. Пир и ожидание жениха. Мне же в тот день повезло. Появился запыхавшийся мистер Соманна и сообщил, что церемония в доме жениха только начинается и я могу успеть кое-что увидеть. И действительно, я видела, как мать Нанайи надела на сына расшитый золотом кушак — челе, как подала ему блюдо с рисовыми зернами, на котором лежало оружие — пичекатти и одикатти. И то, что оружие лежало на рисовых зернах, тоже было символичным. Этот символ напоминал о. немирных временах старинного Курга, о необходимости этим оружием защищать свою землю и то, что на этой земле растет. Традиция продолжалась, хотя и утратила свою прежнюю суть. Потом Нанайе вручили жениховский жезл, с которым он должен был отправиться в дом невесты. Процессия жениха достигла дома мистера Кариаппы уже после захода солнца. Она возвестила о себе боем барабанов и хриплыми звуками медных труб. Процессия выглядела внушительно. Впереди шли женщины, которые несли на головах корзины с подарками невесте. Подарки были традиционными: рис, бананы, кокосы, листья бетеля. За женщинами шел сам Нанайя с жезлом. Над ним держали белый зонтик. Затем следовали бесчисленные члены окки Натоланда. Процессия остановилась перед домом Кариаппы, там, где в землю были врыты пять стволов банановых деревьев. Но дом невесты безмолвствовал, никто не вышел навстречу гостям. Казалось, что этот каменный, похожий на крепость дом, затаился и приготовился к осаде. Окка Натоланда, выстроившись перед банановыми стволами и образовав боевое каре, была полна решимости начать эту осаду. Теперь били только барабаны, как будто возвещали тем, кто был в осажденном доме, о готовящемся на них наступлении. Но вот в барабанный бой ворвался тревожный звук боевых труб. Он шел со стороны осажденного дома. «Противник» принял вызов.
И под эти звуки из дома вышли два человека. Отец невесты и «лучший человек». Они пересекли двор твердой, негнущейся походкой воинов и приблизились к осаждающим. Они остановились перед процессией, замкнутые и отчужденные, как парламентеры. Мужчины окки Натоланда, перестроив свои боевые порядки, оттеснили женщин и молчаливо следили за прибывшими.
Замолкли боевые трубы и прекратился барабанный бой. Казалось, что «противники» внимательно изучают друг друга. Блеснуло широкое лезвие одикатти в руках Нанайи, и он стремительно ринулся вперед. «Вжих!», еще раз «вжих». Забили победно барабаны. Тяжелый нож вошел в мякоть банановых стволов. Стволы оседали, как люди, теряя свои головы-верхушки. Нанайя пробивался через них, как воин с мечом через строй врагов. Только один удар полагался на каждого «врага». Только одним ударом нужно было перерубить его. Второй стал бы позором Нанайи, его окки и, конечно, его предков. Но Нанайя не посрамил ни тех, ни других. Окка Натоланда издала торжествующий крик. «Осаждающие» устремились в дом, который выбросил белый флаг свадебной дорожки. И первым на нее вступил Нанайя. Он шел по ней, а родственники невесты бросали в него рисовые зерна.
Потом снова воцарилась тишина, ибо появилась главная женщина, перед которой «победитель» склонил голову и коснулся ладонями ее ступней. Это была мать невесты. От нее теперь зависело принять «победителя» или нет. Но главная женщина была добра и великодушна. Она ввела Нанайю в центральный зал, где горела священная лампа клана Мадапанда и где в заветной комнате обитали духи его предков. Обоих, Нанайю и Рену, усадили под этой лампой и вновь к ним выстроилась очередь благословляющих и одаряющих родственников. Наконец наступил час самой главной церемонии. Называется она «самбанда кадупо». Эта церемония посвящает невесту в члены окки жениха. Родственники Нанайи выстроились около невесты, а родственники Рену — около жениха. Два человека вышли чуть вперед. Это были друзья окки Мадапанда и Натоланда. Их «арува». Оба арува оказались противоположностью один другого. Арува окки жениха был долговязый, длинноносый, с висячими усами, чем-то похожий на черногорца. Арува Мадапанды небольшого роста, коренастый. Его закрученные усы победно торчали кверху. Между этими двумя и начался тот известный и строго установленный диалог, который одинаково звучит на каждой кургской свадьбе. Диалог был частью свадебного спектаклями я не могу удержаться, чтобы не привести его во всех подробностях.
Эта часть очерка будет напоминать отрывок из пьесы, но в нем будет всего два действующих лица. Арува окки невесты — мистер Девайя и арува окки жениха — мистер Белиаппа. Итак, начнем.
(Белиаппа называет).
Девайя и Белиаппа вытирают потные лбы. Они очень старались, и все сказали правильно. Я тоже очень старалась и записала все слово в слово. Ибо этот свадебный диалог двух арува, вне всякого сомнения, является интереснейшим устным историческим источником, в котором нашли свое отражение экономические и социальные процессы, происходившие в Курге на протяжении веков. Этот источник требует тщательного анализа.
Перед тем, как вновь вернуться к жениху и невесте, я хочу обратить ваше внимание на «двенадцать кусков золота», о которых говорили Девайя и Белиаппа. Двенадцать кусков золота — символическая мера приданого или собственности, которые приносит невеста в дом жениха. Семье жениха отдается только одиннадцать кусков. Двенадцатый остается в распоряжении невесты и несет в себе ее женскую самостоятельность и свободу. Он дает ей право в любой момент вернуться в дом своей матери. Вот что означает двенадцать кусков золота.
Когда вопрос с этим «золотом» был решен, и Рену стала полноправным членом окки Натоланда, принесли сундук с ее приданым и выставили вещи на всеобщее обозрение. Вновь начался ритуал благословления. В конце его Нанайя подошел к Рену, и та коснулась ладонями его ступней. Он поднял ее и они обменялись цветочными гирляндами. С этого момента Рену стала миссис Нанайя. Муж взял ее за руку и направился к выходу. Но в это время группа молодых парней преградила им дорогу. Они были настроены воинственно, крутили усы, сверкали глазами и хватались за ножи. Они не хотели отдавать Рену Нанайе. Они были ее двоюродными братьями. Когда-то двоюродные братья вели себя более агрессивно и не всегда уход молодой четы из дома невесты кончался благополучно. В те давние времена существовали брачные отношения между двоюродными братьями и сестрами. В память этого кузены Рену и устроили свалку перед дверью. Нанайе пришлось заплатить выкуп. Под музыку и барабанный бой Нанайя повел Рену в свой дом, который отныне стал ее домом. В доме предков окки Натоланда ее снова будут благословлять, осыпать рисом, рассматривать ее приданое. Ее первая ночь пройдет в доме мужа, но вторую оба они проведут в доме ее матери. Это еще одна дань прошлому. Тому прошлому, когда все решали матери, а мужья жили в семьях своих жен или посещали их там.
Свадьбы бывают разные и не только по богатству и весомости предъявленных «двенадцати кусков золота», но и по существу ритуала и церемоний.
Свадьба Рену и Нанайи была обычной. Они только начинали свою жизнь. Они были молоды, и то, что у них происходило, называлось «канни мангала»— «первый брак». Но кургская традиция вмещает всю сложность конфликтов, всю неожиданность человеческих отношений. Поэтому «кании мангала» — не единственная форма брака. Есть «кудавали мангала»— женитьба на вдове или разведенной. Ни вдовство, ни развод в Курге не обрекают женщину на дальнейшее безбрачие. Разведенная может выйти замуж через год, вдова — через полгода. Но замужеству той и другой предшествует церемония разрыва с оккой бывшего мужа и освобождение от членства в ней. Однако дети по-прежнему принадлежат семье бывшего мужа. Это удерживает многих женщин от разводов, а вдов — от вторичного замужества. Но тем не менее такие браки совершаются. Музыки и песен на таких свадьбах нет. Иногда мужчину посвящают в члены окки жены. Это делается тогда, когда в семье нет мужских наследников. И такой брак называется «окка париджи». Привилегией мужчин является брак-церемония — «балемангала». Когда мужчина женится на банановом дереве. Не удивляйтесь, пожалуйста. Так поступают не сумасшедшие, а вполне нормальные мужчины. Это самый хитрый брак, брак-обман. Представьте себе мужчину, у которого одна за другой по разным причинам умирают жены. И доходит до того, что ни одна девушка или женщина не соглашается выходить за него замуж. Ибо ясно, что над этим человеком тяготеет злой рок, а умирать никому не хочется. Тогда на выручку и приходит хитроумная «балемангала». Злой рок надо провести за нос и разорвать эту цепь бесконечных смертей. Брачная церемония совершается по всем правилам. Играет музыка, банановое дерево становится полноправным членом окки потерпевшего, за него дают «двенадцать кусков золота». Короче говоря, происходит все как у людей. Злой рок «накидывается» на очередную жену, а она — дерево. И рок в недоумении отступает и прекращает свои козни. После этого можно вводить в дом настоящую невесту.
Свадьбы, свадьбы… Разные по пышности, разные по ритуалу. Они делают суровый дождливый сезон в Курге легким и веселым; Свадьбы идут без жрецов и браминов, без молитв богам. И только огонь священной лампы, «духи предков» да «двенадцать кусков золота» скрепляют союз мужчины и женщины.
16
Когда дают имя
Этот небольшой очерк — о девочке Пувамме. Очень маленькой девочке, которая к моменту описываемых событий, прожила на свете всего двенадцать дней. «Пув» — значит «цветок». Так назвали ее в тот день. Мутамма родила Цветок в доме своей матери. Таков кургский обычай. Очень древний обычай — воспоминание о тех временах, когда замужняя женщина не уходила из дома своей матери и рожала там детей, которые принадлежали роду ее матери. Теперь дети принадлежат семье их отца, но память о прошлом хранит обычай. Поэтому, где бы ни жила женщина, она все равно уйдет рожать в дом своей матери. Ибо для семьи мужа она считается «нечистой». Когда говорят «нечистая», мы представляем себе очень неприглядную личность. Но на самом деле это не так. «Нечистота» матери имеет свою разумную основу. Она начинается за два месяца до рождения ребенка и длится два месяца спустя после его появления. В чем же разумность этой ритуальной «нечистоты» кургской женщины? В том, что многое для нее табу. Табу — собственный муж. Она не может к нему прикасаться в эти четыре месяца. За этим табу стоит длительный человеческий опыт. Опыт, который сохраняет здоровье матери. Кухонная утварь и очаг для нее тоже табу. Значит, на все это время женщина освобождается от домашних дел. Ей не разрешают готовить еду, передвигать тяжелые горшки и чаны, не позволяют носить топливо для очага и разжигать его огонь, гнуться над низкой кладкой очага. Ей запрещают приближаться к колодцу, к его массивным ведрам. Рисовое поле для нее — табу, корова, которую надо доить, тоже табу. Короче говоря, вся тяжелая работа, связанная с усилием или неудобным положением, — для нее табу. Табу в течение четырех месяцев. А чтобы она не нарушила этого табу, ее и объявляют «нечистой» и «осквернительницей», если она вдруг ухватится за кухонный горшок или, хуже того, вытянет из колодца тяжелое, наполненное водой ведро. Тогда семье придется пройти через ритуал «очищения», довольно длительную и не очень приятную церемонию. Поэтому «нечистая» женщина должна заботиться о строгом выполнении обычая, чтобы не причинить неприятностей своим близким. В этом и состоит высокая мудрость закона «нечистоты». Эта мудрость приносит Кургу здоровых и сильных детей. Эта мудрость восстанавливает силы матери и позволяет ей рожать детей вплоть до позднего возраста.
Когда Мутамма родила дочь в доме своей матери, немедленно была послана телеграмма мистеру Чиннаппе в Меркару. Мистер Чиннаппа, муж Мутаммы и чиновник коллектората, взял ружье и произвел несколько выстрелов на пороге своего городского дома. Выстрелы насмерть перепугали его миролюбивых соседей. Соседи не были кургами. Правда, мистер Чиннаппа предпочел бы сына, наследника. Но он обрадовался и девочке, поэтому самозабвенно палил из ружья в центре города Меркары, нарушив в какой-то мере устоявшийся обычай.
Он привез Мутамму из дома ее предков домой на третий день после рождения дочери. Мутамма вошла с ребенком в свою комнату в городском доме, и комната немедленно стала «нечистой», превратилась в табу для мистера Чиннаппа и любого мужчины на следующие два месяца.
Девочка росла, и надо было подумать об имени для нее. И городские родственники Чиннаппы отправились к астрологу. Ибо найти ребенку имя в Курге дело не простое. Нельзя давать имени живого родственника, иначе возникает путаница. Астролог взял список имен живых и мертвых родственников, разложил таблицы созвездий, сделал ряд наблюдений за ночным небом и «вычислил» имя. Пувамма, или Цветок. Девочка-цветок. Это понравилось всем, и имя было принято. Оставалось только дать его ребенку. Но «дать» это тоже не просто. Вот как это выглядело. Девочка лежала в колыбели и еще не называлась Цветком. Она была просто Девочкой, которая прожила на свете всего-навсего двенадцать дней. Вокруг Девочки сидели женщины в нарядных сари и чисто умытые дети. Мужчин не было, ибо им не полагается при этом присутствовать. Плетеная колыбель Девочки была украшена цветами. Девочка смотрела на них круглыми черными глазами, и они ей казались большими цветными пятнами.
Две бабушки Девочки, седые и строгие, подошли к колыбели и склонились, над ней, как добрые феи. Злых фей среди присутствующих не было. Их не пустили на этот праздник. Бабушка, мать отца, вынула Девочку из колыбели и положила себе на колени. Она намочила руку в воде, которая стояла в медной чашке, и провела этой рукой по лбу Девочки. Девочка завертела головой от неожиданности, но не заплакала. То же самое сделала другая бабушка, которая была матерью Девочкиной мамы. Потом обе бабушки взяли черные нитки и завязали их на руках и ногах Девочки. И Девочка опять не заплакала. На таком празднике плакать не полагается. Она внимательно смотрела, что делают обе бабушки. Эти добрые феи повязали Девочке черные нитки, чтобы они защитили ее от злых духов и злых фей. Только после этого Девочку можно было поместить под медной священной лампой, зажженной в честь ее предков. Обе бабушки тоже стали под священной лампой и, известили ушедших предков о том, что в доме появилась Девочка, но имя ее обещали сообщить несколько позже.
Посреди светлой, освещенной лучами солнца комнаты стояла жаровня. Угли в жаровне, покрытые красновато-золотистой пленкой, потрескивали, и от них поднимался, голубоватый дымок, Бабушка, мать отца Девочки, посыпала на угли волшебный порошок, который назывался «самбрани». Порошок вспыхнул, желтовато-синим пламенем, и по комнате поплыл ароматный дым. Дым волшебного «самбрани» отогнал злых духов не только от колыбели Девочки, но заставил чихать и тех из них, которые заглядывали в окна комнаты или всовывали свои лихоимские головы в ее дверь.
Когда со злыми духами было покончено, бабушка, или попросту добрая фея, взяла ожерелье из черных и белых бисеринок и на всякий случай подержала его над волшебным дымом. Потом она надела ожерелье на шею Девочке, потому что уже приближался самый важный момент. Человек, у которого есть имя, должен обязательно носить такое ожерелье. Но обе добрые феи были чем-то недовольны. Они тихо посовещались между собой, сдвинув вместе седые головы. Результат совещания не замедлил проявить себя. Бабушки-феи подержали Девочку над волшебным дымом. Девочка чихнула и задрыгала ножками. Бабушек это очень обрадовало, но держать над дымом Девочку они больше не стали. Они решили ее покормить. Еда была тоже волшебная. Ее принесли в серебряном сосуде и вместо ложки ее брали золотой монетой. И хотя это был рис с молоком, но от серебра и золота он превратился в самую вкусную еду на свете. Но Девочка сразу этого не поняла и отказалась глотать. Зато ее пять двоюродных братьев и сестер, у которых уже были имена, не заставили себя ждать и с удовольствием съели этот рис с молоком и совершенно случайно не проглотили при этом золотую монету. Снова бабушки посовещались и взяли большой острый кургский нож. У пятерых двоюродных братьев и сестер, старшему из коих было шесть лет, от ужаса округлились глаза. А самый маленький из них заплакал тонко и жалобно. Но Девочка была спокойна. Она понимала, что добрые феи ей плохого сделать не могут. Бабушки протянули нож к огню и закоптили его над священной лампой. Самый маленький перестал плакать и с интересом уставился на бабушек. Бабушки коснулись сухими пальцами копоти на ноже и провели ими по лбу Девочки; отныне Девочка становилась причастной огню священной лампы. Нож положили на стол, и только что плакавший двоюродный брат Девочки завороженно устремился к нему. И не успел никто даже оглянуться, как он схватил нож и копотью, нанес, на свое заплаканное лицо боевую раскраску, более подобающую индейцу-ирокезу, нежели юному кургу. За это он был немедленно и с позором выдворен из светлой комнаты и помещен в ванную для церемонии очищения, и омовения. Когда он вернулся, в пеленку вместо Девочки уже завернули камень. Вынули Девочку из колыбели и положили туда камень. И так сделали трижды. Бабушки сказали, что камень символизирует долголетие, которое теперь даруют Девочке. Но одна женщина из далекой страны, присутствовавшая на церемонии, до сих пор подозревает, что бабушки сказали ей не все. Она думает, что камень клали, чтобы обмануть тех же неуемных злых духов. Только злой дух нацелится на Девочку, а там камень в пеленке. Злой дух щелкнет зубами от досады и удалится ни с чем. Феям тоже надо быть хитрыми, если они хотят оставаться добрыми. После того как обманули злых духов, можно было назвать имя Девочки.
— Пувамма! — сказала одна из бабушек. Обе они трижды повторили это новое имя — Цветок. И все женщины тоже захотели повторить это прекрасное имя. Поэтому каждая из них подошла к колыбели, покачала ее и сказала: «Вставай, Пувамма, есть рис и молоко!» Девочка этого еще не могла сделать. Но это было неважно. Главное, что она перестала в тот день быть просто Девочкой, а стала Пуваммой — Цветком.
А что же Мутамма? Она присутствовала на этом празднике, стояла рядом с дочерью и была, может быть, самой важной и самой доброй феей для Пуваммы.
Через полтора месяца после описанных событий наступил день, когда Мутамма перестала быть «нечистой». Но для этого она прошла церемонию «очищения». Церемония эта называется «ганга пуджа» — «молитва в честь воды». В этот день Мутамма совершила ритуальное омовение и оделась, как невеста. На ней было красное сари, а ее черные браслеты замужней женщины были сняты. В гости в дом ее матери пришли знакомые женщины. Они повели Мутамму к колодцу и перед ней несли блюдо с кокосовыми орехами, бетелем и орехами арековой пальмы. Когда Мутамма подошла к колодцу, она разбила кокосовый орех и бросила его вместе с листьями бетеля и орехами арековой пальмы в колодец. Потом она наполнила ведро колодезной водой, подняла его и трижды напилась. Налила воду в два медных горшочка, поставила их на голову и отправилась в дом. Там она вошла в кухню и поставила на пол горшки с водой. Эту воду она впервые за четыре месяца принесла самостоятельно на кухню. Из кухни она вышла в центральный зал, где ее ждали родственники и друзья. Мутамма подошла к священной лампе и сообщила духам предков о том, что теперь она «чистая», может заниматься домашними делами, носить воду из колодца и снова быть женой своему мужу. Мистер Чиннаппа на радостях напился и впал в боевое расположение духа. Он хотел по такому случаю выстрелить из ружья, но дед мистера Чиннаппы, старый, рассудительный кург, сердито отчитал его.
― Я думал, — сказал дед, — что мой внук мужчина. А он, видите ли, решил палить по такому поводу из ружья. Мне стыдно за него!
Когда дед очень сердился, он называл виновника своего гнева в третьем лице.
Мистер Чиннаппа понял, что дела его плохи и больше не требовал ружья. Через некоторое время он заснул мертвым и счастливым сном в комнате, где обитали духи предков. Пувамма тоже принимала участие в этом празднике и была вторым лицом по важности, после матери. Все желали Пувамме здоровья и процветания и дарили ей деньги и подарки. Одна женщина, присутствовавшая на празднике, подарила ей расписную матрешку. Матрешку сделали в далекой стране. Об этой стране Пувамма узнает, когда вырастет…
17
Выстрелы на рассвете
Солнце еще не поднялось, когда Аппанна подходил к своей деревне. В лесу стояла предрассветная мгла, а на траве и листьях деревьев лежала обильная роса. Был охотничий сезон, и Аппанна отправился два дня назад в лес вместе с другими жителями деревни. Но там он отбился от своих, проблуждал почти целые сутки и ничего не смог добыть. Поэтому он возвращался домой налегке и не в самом радостном расположении духа. Он уже миновал опушку, когда какое-то беспричинное беспокойство охватило его. Он попытался отогнать его от себя, но это ему не удавалось. Со стороны реки на поле и окрестности наплывали полосы утреннего тумана. От этого тумана воздух был сырым и промозглым. Бежавший впереди Аппанны пес неожиданно остановился, как будто к чему-то прислушиваясь. Потом поднял голову и завыл. «Что это он?» — подумал Аппанна. И как бы в ответ на его немой вопрос раздались два выстрела со стороны деревни. Аппанна замер, еще до конца не веря в неотвратимость случившегося. В какой-то момент ему показалось, что выстрелы ему просто померещились. Может быть, оттого, что в последнее время он часто думал о них, ждал их и боялся их. Но вот в предрассветной мгле прозвучали еще два выстрела подряд, потом с интервалом еще раз и еще. Теперь у Аппанны не оставалось сомнения в их реальности. «Дед. Это дед», — пронеслась пронзительная мысль. И юноша, не разбирая дороги, ринулся к деревне. Звук выстрелов стоял в его ушах, и каждый из них нес боль и печаль. И эта боль мешала Аппанне бежать и затрудняла его дыхание. Он бежал, но какая-то надежда еще теплилась в его громко стучавшем сердце. Он уже приблизился к дому, когда увидел, что несколько соседей поднимаются по ступенькам. Надежда исчезла, оставив после себя щемящую пустоту отери. «Все. Все кончено, ― пронеслось в голове. ― Не успел.
Дед лежал на циновке в центральном зале, неподвижный и вытянувшийся.
— Дед! Дед! — закричал Аппанна. — Как же это так?
Тяжелая и сильная рука отца легла ему на плечо.
— Успокойся, — сказал отец. — Ты же мужчина и должен быть мужественным перед лицом смерти.
— Но я же не успел, — хрипло выдавил из себя Аппанна.
— Это может случиться с каждым из нас. Мы сделали все, как нужно. Теперь иди, соверши омовение и надень траурную одежду. Соседи уже собираются. Надеюсь, траурные выстрелы слышали все.
Дед был уже приготовлен к тому далекому пути, который ему предстоял. В последний момент перед его смертью над ним разбили кокосовый орех и напоили его кокосовым молоком. Отец вложил в остывающий рот деда золотую монету: деньги на дорогу. Аппанна знал, что золотую монету кладут не каждому. Холостяку ее не положат. Человеку с плохой репутацией ― тоже. Горький плод заменит им монету в дальнем пути.
Мать Аппанны и остальные женщины в доме надели белые траурные сари и распустили волосы. Солнце уже, взошло, когда, появились музыканты. Грустно запели флейты, и печально и тревожно забили барабаны. А соседи и родственники все шли и шли к дому умершего. Они останавливались на дорожке, ведущей к дому, и клали на нее на банановых листьях вареный рис и куски кокосового ореха. Это была пища для духа деда. Каждый, оставивший еду, зажигал около нее фитилек в плошке с маслом и трижды говорил: „О, дедушка, ты умер“. Потом тут же на дорожке женщины начинали плакать, а мужчины по два раза стреляли из ружья. Церемония эта называлась „кулу беппо“, что значит „приношение пищи умершему“. Гости и родственники входили в дом, приближались к деду, касались его груди тыльной стороной руки, а потом прижимали ее к своей груди. И каждый из них выражал деду свое горе по поводу его ухода. Они обращались к нему, как к живому, и говорили слова сожаления и печали.
Тело деда завернули в белую ткань, положили ему на лицо бронзовое блюдо и зажгли рядом с ним масляную лампу.
Аппанна очень устал в этот день от своего горя и горя других, от плача женщин, от выстрелов. Он толком не спал две предыдущие ночи, и ему еще предстояли две таких же. Этот трудный день был длинным и никак не кончался. Но, наконец, наступила ночь. Все жившие в доме Аппанны и те, кто пришел разделить с его семьей ее горе, уселись вокруг деда. В центральном зале было холодно и сумрачно. Сидевших освещала только лампа, висевшая рядом с комнатой духов предков, и светильник около умершего. Огонек священной лампы отражался в большом бронзовом блюде. И временами Аппанне казалось, что блюдо опускается и поднимается и что дед начинает шевелить головой.
От усталости и слез веки Аппанны стали тяжелыми, а в глазах появились жалящие песчинки. Он уже плохо различал и сидящих, и лежавшего на циновке деда. Временами он впадал в какое-то забытье. Тогда он встряхивал головой, стараясь прийти в себя. Уйти он не мог. Он был уже взрослым и поэтому должен был разделить со всеми горечь этой ночи. Ночи, которая называлась „чау оливо“ — „бодрствование“.
Потом наступила такая же вторая ночь. Для деда она была последней в доме предков. Когда-нибудь, думал Аппанна, он снова вернется сюда, но только духом, чтобы занять свое место в канникомбре.
Четверо мужчин до рассвета пели печальные и длинные погребальные песни. Это были даже не песни, а певучие, под глухой стук барабана, рассказы о деде и той жизни, которую он прожил. Эти песни-рассказы были очень подробными, и Аппанна жадно их слушал. Он очень любил деда и гордился его мудростью и спокойной мужественностью.
Эта ночь прошла очень быстро, и Аппанне не хотелось, чтобы наступило утро. Но оно наступило и не было добрым. Деда вынесли во двор и начали готовить к последнему пути. Бабушка в белой вдовьей одежде первой полила его водой. Потом деда обмыли и натерли маслом. Горшки, в которых была вода для омовения, поставили вверх дном. На деда надели белую купью, положили на лоб золотую монету и вставили в его сложенные руки зеркало. Рот покрыли красной тканью. Дед лежал торжественный и красивый, но какой-то отчужденный. Над ним плыл синий дым камфоры, кусочки которой бросали время от времени в жаровню с раскаленными углями. Аппанна знал, что этот резко пахнущий дым отгоняет злых духов, которые могут украсть дух деда или доставить ему много неприятностей. В полдень принесли носилки, покрытые белой тканью, и положили на них умершего. Четверо мужчин подняли носилки. Мужчины были с непокрытыми головами и босиком. Таков обычай.
Глухо и печально забили барабаны, заплакала флейта. Начался погребальный танец, молчаливый и страшный. Носилки плыли на руках мужчин рядом с танцующими. И несшие носилки, и танцоры трижды сделали круг вокруг дома. Того дома, где так долго жил дед, куда привел он свою молодую жену, где звучали голоса его детей, а потом родились его внуки. Появились двое мужчин с факелами. Пламя металось в половинках кокосовых орехов и плыло на уровне носилок. Рисовые зерна и мелкие монеты полетели в небо. Оттуда они падали на людей, огонь и носилки.
Аппанне хотелось, чтобы этот танец длился бесконечно, ибо когда он кончится, деда унесут. Только танец мог задержать его здесь. Но задержки не произошло. Процессия двинулась со двора. Вслед за носилками шли две женщины с распущенными волосами. Одна из них несла еду для духа умершего, другая жаровню с огнем из кухонного очага. От этого огня загорятся манговые дрова кремационного костра. Опять бил барабан, музыканты дули в изогнутые медные трубы. Плакали женщины с распущенными волосами. Молча и печально шли мужчины. И хотя дорога к „тутангала“ — месту кремации была короткой, но Аппанне она показалась бесконечной.
Тутангала принадлежала окке Аппанны и была расположена недалеко от дома его предков. К ней примыкала „кекала“ — место, где не сжигали, а хоронили. Хоронили женщин, а мужчин сжигали. В тутангала на расчищенной площадке уже был сложен костер из дров священного манго. Носилки с телом деда трижды обнесли вокруг костра, а потом положили его у костра головой на юг. Бабушка поставила себе на голову горшок с водой. Горшок был дырявый. Вода тонкой струйкой текла по лицу бабушки, и было неясно, где слезы, а где вода. Бабушка прошла свой первый скорбный круг около деда. Вслед за бабушкой двигался отец Аппанны. Он был старшим сыном деда. Отец нес на голове кокосовый орех. За отцом шел муж тетки Аппанны и нес „кинди“ — маленький бронзовый горшочек. У всех троих на пальцах были кольца из священной травы — „куша“. Они трижды обошли тело и остановились. Бабушка стала в головах деда, отец — у ног, а муж тетки — сбоку. Бабушка сняла горшок с головы и ударила им о носилки. Во все стороны полетели черепки. Аппанна не ожидал от бабушки такого сильного удара. То, что сделала бабушка, называлось „кода куккуво“. Горшок символизировал связь умершего с живыми родственникамм. Теперь бабушка своими руками разбила эту связь. Отец разбил кокосовый орех, а муж тетки вылил воду из „кинди“. Тело деда больше не принадлежало живым. Только его дух, который еще томился, заключенный в этой мертвой оболочке, вновь вернется к этим живым.
Бабушка начала снимать черные стеклянные браслеты со своих высохших рук. Эти браслеты надели на нее давно, когда бабушка выходила замуж за деда. Тонкие, хрупкие браслеты падали на землю и разбивались. Осколки их бережно подобрали и вложили в остывшие и холодные руки деда. Туда же положили и остальные бабушкины украшения. Потом украшения заберут, но бабушка их больше не наденет. А осколки черных брачных браслетов положат на костер вместе с телом деда.
Родственники стали бросать на деда зерна риса, и Аппанна понял, что наступают последние минуты… С деда сняли белую купью и завернули его в кусок ткани. В таком одеянии его посадили на костер. Отец поджег от жаровни, где пылал огонь из кухонного очага, ветку мангового дерева и бросил ее в костер. То же самое стали делать остальные родственники и соседи. Огонь быстро охватил сухие дрова и стал подбираться к телу. Вот загорелась ткань, и жирный черный дым поднялся к небу. Огонь охватил тело и, уничтожая его, освобождал дух умершего. Этому духу предусмотрительно оставили еду на банановых листьях. Ведь дух с самого первого момента — Аппанна это знал хорошо — должен ощутить заботу своей семьи. Теперь все покидали место кремации, а дух деда на какое-то время еще должен был оставаться в тутангала. Последний уходящий разбросал по дороге камни и колючки: это для того, чтобы дух умершего не последовал сразу за уходящими родственниками. Ему надо было дождаться, пока все необходимое будет сделано. Тот, кто разбросал камни и колючки, так и объяснил все это духу.
Когда Аппанна вернулся домой, он совершил омовение и переоделся. Ту одежду, в которой, он был на похоронах, выстирали и повесили сушиться на солнце. На следующий день пепел деда опустили в реку. А место, где был костер, разровняли, полили и посеяли на нем рис. Через некоторое время зерна проросли, и это было добрым знаком, — дух остался доволен, и членам семьи не грозили неприятности.
Одиннадцать дней после кремации вся семья Аппанны считалась „нечистой“ и соблюдала траур. Никто не ходил на праздники, на охоту и не участвовал в сборищах. Мужчины в течение этих дней не брились, а женщины не носили украшений. Они не ели меда, мяса, рыбы, яиц и грибов. Они не пили молока и не жевали бетель. Их пища в эти дни была проста и груба. Они не садились на скамьи в доме и спали на полу па циновках.
В первый день после кремации деда арува дома мистер Бопайя привел в дом астролога, сухого, сгорбленного старика с длинной седой бородой. Старик разложил на веранде свои таблицы, ракушки и камешки. Он долго перекладывал их и шептал над ними какие-то заклинания. Наконец он добился благоприятного их расположения. Таким же благоприятным было и расположение звезд. Астролог сказал, что в доме надо провести пуджу против вредного действия Гулики-демона и ее звезды. Той звезды, которую еще никому не удалось увидеть. После пуджи из дому изгнали всех злых духов, если таковые просочились туда, когда все были у погребального костра. Для того чтобы паче чаяния не появились новые, вход в дом оплели колючим вьюном „мундрата“. Всем известно, что злые духи колючек не любят.
На третий день вся семья отправилась на берег реки, и Аппанна вместе с остальными бросал в воду рис. Он бросал зерна старательно и следил за тем, как они медленно опускаются в темную глубину, туда, где водилась рыба. Зерна были предназначены рыбам. Аппанна слышал, что духи, даже если они представляют таких мудрых и уважаемых людей, как его дед могут вести себя своенравно. Некоторые, например, поселяются в рыбах. И поэтому рыб на всякий случай надо накормить. Эта церемония называлась „нирбели“.
На четвертый-день наступила церемония „каребели“. В этот раз оставили еду на банановых листьях для лесных зверей. Листья положили на опушке леса. Ибо дух может нечаянно поселиться и в звере. На седьмой день около дома соорудили деревянную платформу на трех столбах. Бабушка положила вареный рис па платформу, хлопнула в ладони и крикнула: „Ка, ка, ка!“ И сейчас же две крупные вороны прилетели на платформу и стали жадно клевать рис (ведь духи могут поселиться и в воронах). Вороны таинственные и странные птицы, непостижимым образом связанные с духами умерших. Дед говорил об этом Аппанне, когда Аппанна был еще мальчиком. Накормить ворону все равно что накормить дух. И наконец настал одиннадцатый день. Очень торжественный день. День „очищения“ и поминовения. С утра Аппанна, как и все остальные, совершил „очистительное“ омовение и надел белую чистую одежду. И от этого его печаль стала светлой и легкой. Он вошел в центральный зал и увидел, что пол застлан циновкой, а на циновке лежат банановые листья. Все уселись вокруг циновки, и отец Аппанны, который был главным в этой церемонии, разложил на листьях рис и карри. Но никто не прикоснулся к еде. Тогда отец обрызгал все вокруг водой, которую принес дядя из священной реки Кавери. Но опять никто не стал есть. Отец обвел всех взглядом, как будто проверял, все ли готовы к тому важному и значительному, что должно произойти. И сделал знак рукой. Все поднялись и забрали с собой еду на банановых листьях. Они вышли во двор и положили принесенное с собой на платформу. Каждый член семьи сделал индивидуальное подношение духу деда. Этим самым они приглашали его пожаловать в дом. Но дух еще об этом не знал, и его надо было известить. Для этой миссии арува, мистер Бопайя должен был выбрать двух человек. Аппанна даже не надеялся, что могут выбрать его. Он видел, как мистер Бопайя подошел к его дяде и дядя кивнул головой. Все следили за арувой: кто будет следующим, к кому он подойдет? Следующим оказался Аппанна.
— Ты пойдешь, — сказал ему мистер Бопайя.
И Аппанна, так же как и дядя, молчаливо кивнул головой. Они отправились в тутангала втроем, прихватив священную воду, еду, четыре банановых листа и бутылку коньяку. Деду при жизни очень нравился этот напиток. И конечно, коньяк сразу напомнит деду о его родном доме, даже если за одиннадцать дней дед успел о нем забыть. Они обрызгали священной водой место, где лежало тело деда перед кремацией и оставили там лист с едой. Затем они сделали то же с местом, где был костер, но положили там три листа с едой и налили коньяк в три чаши, сделанные из тех же листьев. Рядом положили кусочки терпкого ореха арековой пальмы. Дед мог приступать к пиршеству.
Они не стали ему мешать. Они только сообщили ему, что дом вновь стал „чистым“ и духи предков с нетерпением ожидают его около священной лампы в канникомбре. Когда они вернулись, с руки отца Аппанны сняли траурную серебряную цепь. Траур кончился, платформу разобрали, и все запреты, которые соблюдали в доме Аппанны, теперь потеряли силу.
Вечером был пир с обильным угощением и возлиянием. Пришли приглашенные из других деревень и соседи. И наконец появились музыканты. Но теперь музыка звучала не так печально, как в ту горестную ночь. Певцы затянули песню, но она была не похожа на песни той ночи. Это была песня-воспоминание, песня-размышление о случившемся. Она уговаривала людей принять это случившееся и несла им утешение. Четыре родственника Аппанны пели:
Но барабаны еще долго звучали на этом пиру. Усталость и напряжение постепенно покидали тело Аппанны. От выпитого коньяка слегка кружилась голова. Он снова ощущал себя сильным и освобожденым от горя. „Рождение и смерть — они предназначены всем“, — всплывали в голове слова песни. „Всем, — думал Аппанна. — Всем. И ничего в этом страшного нет“. Он ощущал локти сидящих рядом, ловил слова их разговора, он чувствовал всех этих людей как нечто единое, неотъемлемой частью которого был он сам. И от этого волна тепла и уверенности захлестывала Аппанну и делала его добрым и великодушным. Он поднялся, прошел в свою комнату и вытянулся на кровати. Постель показалась ему очень мягкой. Глаза Аппанны начали слипаться. В какой-то момент ему показалось, что он слышит покашливание и покряхтывание деда. Так дед делал, когда укладывался спать. „Устраивается, — догадался Аппанна. — Устраивается в канникомбре“. Сон уже путал его мысли и менял все, что окружало Аппанну. Канникомбре разрослась до размеров центрального зала, и он увидел сидящих вокруг циновки пирующих мужчин в черных купья. Он не знал их лиц, и только один был ему знаком — дед. Он понял, что это духи предков. Они сидели локоть к локтю, как его большая семья. Они и были его семьей. Семьей, с которой Аппанну неразрывно теперь связал дух его деда. Ударил барабан, и один из них, опоясанный мечом, поднялся и сказал:
― Теперь мы будем танцевать.
Но канникомбре вдруг стала сужаться, а предки превратились в плоские тени, И среди этих теней он уже не мог найти деда…
— Аппанна! Аппанна!
Он поднял голову. Яркий солнечный свет заливал комнату.
— Аппанна! — снова позвали его.
Он выглянул в окно и увидел своего приятеля из соседнего дома.
Поделиться книгой: