Помоги проекту - поделись книгой:
Апарш раскрыл рот и произнес первую фразу: «Давно когда-то жил человек. Звали его Понетан». Но его перебили. Ему предложили по десять рупий за каждую легенду. Это сразу изменило дело. Легенды о предках и богах не буйволиное молоко. Еще никто их не продавал. Не стал этого делать и Апарш. Но десять рупий за рассказ не так уж плохо. И Апарш начал рассказывать. Его природная фантазия хитроумно плела узор историй. Подбодренный вниманием соплеменников, он вдохновенно врал. Он рассказывал день, два, неделю, месяц. Антрополог старательно записывал слова рассказчика в тетрадь. Сидящие вокруг тода от удивления открывали рты, они никогда ничего подобного не слышали. Это было интереснее, чем в кино. Апарш наговорил на пятьсот рупий, он мог бы продолжать и дальше, но антрополог спешил и не мог задерживаться в Нилгири.
Угощение, которое устроил для всего племени Апарш на эти деньги, помнят до сих пор.
Что такое «мое», тода представляет себе еще смутно, но тем но менее он никогда не посягнет на чужое. Если он взял у кого-нибудь деньги, то обязательно их вернет. Если ему отдали что-то на хранение, он никогда от этого не откажется. В мае 1964 года неожиданно умер молодой Пешати. Незадолго до смерти он отдал на хранение сто рупий соплеменнику из манда Каниги. Об этом никто не знал, даже братья Пешати. На следующий же день после смерти Пешати этот тода принес деньги брату покойного. Искушение, которым бы мучился крестьянин из долины, плантационный кули или рыночный торговец, было ему незнакомо. Оно незнакомо большинству тода. Взял, — значит, отдай. Я без боязни оставляла в мандах свои вещи и не всегда помнила, что где оставлено. Если я долго не брала какую-нибудь вещь, мне об этом напоминали. Вещью могли воспользоваться, но она всегда возвращалась ко мне в целости и сохранности. Предметом особой заботы были мои фото- и кинокамеры. Плохо представляя себе, что это такое, тода понимали, что эти предметы важны для моей работы. Если я находилась вдалеке от них, их всегда охраняли. Особенно от детей. В Тарнадманде маленький тода, тихо подкравшийся сзади, зацепил за ремень кинокамеру и поволок ее к своей хижине. Мать, сидевшая в это время па пригорке, моментально сорвалась оттуда и возвратила мне «добычу» ее сына.
В Индии немало племен, разоренных и уничтоженных капиталистической стихией, в водоворот которой они попали. Разрозненные и разобщенные, выброшенные на панели городов, они восприняли пороки современного мира. Стараясь удержаться и выжить в этом незнакомом и чужом мире, они становятся ворами, нищими, пополняют собой армию городского плебса. Эта страшная судьба пока не постигла тода.
Они стараются держаться подальше от города, от его клоак и соблазнов. Родовая солидарность и взаимопомощь сохраняют им их человеческое достоинство, не позволяют гибнуть тем, кто сам не может противостоять жизненным невзгодам. Среди тода вы не найдете ни одного нищего. Никто из них не стоит с протянутой рукой на утакамандском рынке. Племя этого не допустит.
Но вряд ли можно утверждать, что тода полностью свободны от разлагающего влияния окружающего их мира наживы и эксплуатации. Его тлетворное дыхание постепенно заражает племя. Склонность к спиртным напиткам, привитая тода еще англичанами, дает себя знать с каждым годом все больше и больше. Время от времени пьяных тода на улицах Ути забирает полиция (в Нилгири сухой закон) и сажает в камеры городской тюрьмы. Деньги, которые получают тода от продажи молока, нередко пропиваются. В пьяном состоянии тода может, подражая местному жителю, попросить у чужого «бакшиш». Потом он повторяет это уже в трезвом виде. «Бакшишников» в племени пока единицы. Но чем ближе манд к городу, тем больше возможности встретить такого тода. Просить «бакшиш» — определенная ступень падения, отступление от племенной традиции, ее нарушение. Отступник старается защитить и оправдать себя. И тогда приобретаются качества, несвойственные тода. Качества, культивируемые утакамандским рынком, — дерзость, нахальство, известный цинизм. Не ищите в глазах «бакшишника» дружелюбия, доброты и искренности. Вы их там не найдете.
Появились тода, которые научились копить деньги и не так легко с ними расстаются, как другие. Их немного. Пока единицы, но тенденция уже существует. Некоторые из них начинают подражать местным торговцам и предпринимателям. В доме такого тода вы найдете многое из того, что не имеет отношения к традиционному укладу жизни. На стенах висят семейные фотографии и тамильские кинозвезды, тщательно вырезанные из какого-нибудь иллюстрированного издания. Рядом с глиняной суфой стоит стул и колченогий стол. На столе дешевый радиоприемник. Он не действует, потому что в мандах тода нет электричества. Но приемник — своеобразный символ зажиточности и предприимчивости его хозяина. Предприимчивость может быть разная. Тода, например, не сдает свое картофельное поле в аренду, а нанимает для его обработки кули. Можно использовать соплеменника для ухода за буйволами или для доставки молока на рынок. Так делает Кагудан из Уддакораиманда. Шестнадцатилетнего тода, который пасет его буйволов, он кормит. Самый предприимчивый среди тода — Нальгинар из Бедукалманда. На картофельном поле он решил культивировать чай. «Плантация» небольшая, всего два с половиной акра. Но она ставит Нальгинара в глазах его соплеменников в один ряд с европейскими плантаторами. Нальгинар пока единственный «плантатор» среди тода.
К этой же группе принадлежат и те, кто в какой-то мере связаны с местной администрацией и занимают лидирующие позиции в племени. Например, Пеликен — президент Прогрессивного союза тода Нилгири. Он уже хорошо знает цену деньгам и тянется к современным благам. Но таких тода еще слишком мало, и их влияние на традиционный уклад жизни незначительно. Тода-«предприниматель» и малосостоятельный его соплеменник нередко в одинаковой степени страдают от рыночного грабежа и ростовщического произвола.
Тода — трудолюбивое племя. Однако это трудолюбие определяется социально-экономическим уровнем их существования. Отсутствие резкой имущественной дифференциации и внутри племенной эксплуатации позволяет им работать ровно столько, сколько необходимо для обеспечения дневного существования. Не более. Поэтому значительная часть дня оказывается свободной от всякого рода забот. Человеку, привыкшему к строго нормированному рабочему дню в капиталистическом обществе, такое положение кажется странным. Он не понимает, каким образом тода может ходить в гости, когда он хочет, провести целый день на базаре, полдня пролежать на пригорке, днями бродить по лесу в поисках дикого меда и съедобных кореньев. Плантационный кули и батрак в Нилгири работают двенадцать-четырнадцать часов в день. Они работают на своего хозяина и на себя. Тода находится в зависимости от ростовщика и торговца, но ни надсмотрщик, ни хозяин над его душой не стоит. Тода свободно распоряжается своим днем. Повседневных обязанностей у него немного. Племя не занимается ни охотой, ни рыбной ловлей. Буйволы — вот вокруг чего сосредоточена жизнь тода. Идет день за днем, и каждый из них повторяет предыдущий. Только церемонии и посещение рынка вносят разнообразие в их установившийся столетиями порядок.
от зари до зари
…Каждый день над горами страны тода полыхает утренняя заря. Заря — предвестник скорого восхода. В это время тода уже на ногах. Он встает перед рассветом, так же как вставал его отец, дед и прадед. Золотоликая богиня Пирш шлет первый тонкий луч в предрассветный туман. Луч ложится на горы и будит птиц. Он зажигает разноцветными огнями капли росы на сочной свежей траве. Начинается день. Чудо повторяется изо дня в день, из года в год, из века в век. И создательница этого чуда — богиня Пирш, солнце. Чудо пропустить нельзя. Истоки его неведомы и необъяснимы. А все необъяснимое требует поклонения. Тода склоняется перед этим тонким лучом и касается пальцами остывшей за ночь поверхности земли. Тем временем лицо богини в короне из золотых лучей медленно выплывает из-за острых пиков гор. Человек сгибает руку в локте, и ладонь его касается носа и лба. Так он приветствует солнце.
У горного потока с кристальной водой, что течет около каждого манда, тода моется и чистит зубы. Утренняя свежесть и бодрость наполняют его тело. Он возвращается в хижину, где на очаге стоит котелок с кипящим кофе и в глиняном горшке варится рис. Стакан крепкого кофе вливает в него силы. Захватив с собой несколько узких длинных бамбуковых сосудов, тода отправляется к буйволиному загону. Он снимает жерди, закрывающие отверстие, и входит в загон. Крупные животные, покрытые длинной серой шерстью, поводят круто загнутыми рогами и косятся влажными продолговатыми глазами на хозяина. Он ласково называет каждую буйволицу по имени. Заслышав свое имя, буйволица поворачивается к человеку и ждет, что он скажет. Он разговаривает с ними, как с людьми. Рассказывает, что случилось в манде и что он собирается сегодня делать. Буйволицы внимательно смотрят на человека и время от времени покачивают своими круторогими головами. Тода кажется, что они одобрительно кивают. Нет, не кажется. Человек знает, что буйволицы понимают каждое его слово, только ответить не могут. Он уверен, что во времена его предков буйволицы разговаривали. Постепенно сосуды наполняются густым, жирным молоком. Буйволицы щедры, они отдают все, что у них есть. Человек смотрит на длинные сосуды. Над ними поднимается легкий, знакомо пахнущий пар. В этих сосудах все его богатство. Это одежда, рис, украшения для жены. Каждое утро совершается чудо. Ароматная тугая струя бьет в бамбуковый сосуд. И тода поклоняется этому чуду, без которого невозможна его жизнь. Подоить пятнадцать-двадцать буйволиц — труд нелегкий. Человек устает, он чувствует, что голоден. Покидая загон, тода тщательно закладывает вход жердями.
В хижине его ждет свежесваренный рис. Иногда этого риса много, иногда мало. Временами не бывает и вовсе. Но сегодня он есть, — значит, не о чем беспокоиться. Рис горкой сложен перед ним на широком зеленом листе. Скромная трапеза занимает немного времени. Солнце уже оторвалось от горных вершин, и длинные четкие тени от хижин и храма лежат на земле. Молоко от вчерашнего надоя, оставленное на ночь у очага, скисло, и надо сбивать масло. Тода сбивает масло в таком же высоком бамбуковом сосуде или в горшке. Длинная ручка сбивалки вращается между ладоней: вверх, вниз, вверх, вниз. И так много раз. Куски белого, как иней, масла извлекают из горшка и складывают в отдельный сосуд. Оставшаяся сыворотка идет в пищу. Тени от хижин и храма становятся все короче. Человек снова идет к буйволиному загону и снимает жерди. Буйволы, нетерпеливо толкая друг друга, устремляются к выходу. Они быстро отыскивают знакомую тропу и, выстроившись гуськом, идут по ней, наклонив вперед рога.
Когда-то буйволов выпускали из загона, и они сами находили траву но вкусу. Ее было очень много на склонах ближних гор. Теперь этого делать нельзя. Пастбища манда находятся в двух милях от него. Трава около манда не принадлежит тода. Если выпустить на нее буйволов, придется платить штраф Лесному департаменту. Хотя буйволы умные, они все же не могут отличить пастбищ манда от плантаций Лесного департамента. Поэтому человек идет вслед за буйволами. Тропа взбирается на вершину, потом спускается с нее и снова взбирается. Оставлять одних буйволов на пастбищах нельзя. Рядом опять-таки земля Лесного департамента. Тода сам смотрит за стадом или поручает его своему соседу.
Пока буйволы мирно жуют траву, надо заготовить дрова для очага. Это делается раз в три-четыре дня. В джунглях и рощах, разбросанных по окрестным горам, рубить деревья нельзя. Их хозяин — Лесной департамент. Надо пройти еще несколько миль. Там есть роща, где тода разрешено брать дрова. Топор на длинной ручке врезается в древесину и откалывает от дерева продольные куски. Куски укладывают в высокую вязанку. Человек сгибается под ее тяжестью и медленно преодолевает милю за милей, идет с вершины па вершину… Босые жилистые ноги гнутся в коленях от напряжения, но человек продолжает путь. Богиня Пирш равнодушно взирает на него с голубой высоты. Человек не видит своей тени и думает о том, что половина дня уже прошла. Наконец из-за рощи показались хижины манда. Тода аккуратно укладывает дрова в хижине и спускается к ручью за водой. Теперь надо вернуться к буйволам. А если они под присмотром, то тода сходит на рынок и продаст сбитое утром масло. Но это делают не каждый день. Есть еда в хижине, — значит, можно не думать о рынке.
В пять часов, когда солнце приближается к пикам гор, буйволы возвращаются с пастбища. Они идут, отяжелевшие от молока, по знакомой тропе к загону. Тода снова берет узкие бамбуковые сосуды, и снова тугая струя молока бьет в них. Совершается вечернее чудо. С гор на манд ползет туман, и богиня Пирш, посигналив последним лучом, уходит за пик па западе. Сиреневый сумеречный свет затопляет горы, манд и соседние джунгли. Человек берет две сухие палочки. Их он срубил с дерева «кудр». На желтый лист сыплются дымящиеся опилки. Теперь можно подуть на лист, и он вспыхнет оранжево-красным пламенем. Огонь тоже чудо. Он завершает день тода. Человек осторожно подносит его к тонкому фитилю светильника, помещенного над низким входом хижины. Желтое пламя фитиля бросает неяркие, колеблющиеся отсветы на земляной пол. К этому чуду, весело пляшущему на конце тонкого фитиля, тода обращается с молитвой. Молитва бесхитростна и немного наивна. В ней все реально и ощутимо. В ней желания и надежды человека, связанного крепкими узами с далеким прошлым.
Это молитва его предков. С тех пор образ жизни тода почти не изменился. И молитва, сочиненная много веков тому назад, каждый вечер звучит в хижинах.
После молитвы тода благословляет склоненных перед ним детей.
Семья усаживается вокруг очага для ужина. Но не всегда ужин есть. Тогда сидят и смотрят на огонь. Но чуда не происходит. Голодные ложатся спать. После захода солнца никто не покидает хижину. Зимними ночами над мандами тода, в горах бушуют ледяные ветры. Мерзнут буйволы в открытых загонах. Огонь очага согревает людей. Так, как он согревал их предков много сотен лет тому назад.
Медленно движется время в стране тода. Один день похож на другой, один год повторяет другой, но все они наполнены тяжелой работой, бедами, иногда голодом. «Пусть будет хорошо», — каждый вечер повторяет тода в своей хижине. Пусть…
сестра ивам
— Меня зовут Ивам Пильджин. Можете просто называть Ивам.
Миловидная женщина небольшого роста, одетая в белое сари и синюю шерстяную кофту, протягивает мне маленькую крепкую руку. Где-то в глубине ее черных глаз вспыхивают веселые искорки.
— Я слышала, вы из России?
— Из Москвы.
— О! — И быстрым движением вынимает из кармана какую-то коробочку. — Читайте.
— «Made in USSR». Что это такое?
— Противостолбнячная сыворотка. Я вожу ее в манды тода. Русское лекарство им помогает. Будем строить наши отношения на основе взаимности. Вы помогаете нам, я помогу вам. Из разных стран приезжали изучать тода, а вот русских не было.
Мы стоим на высокой горе, на которой расположены здания государственного Утакамандского госпиталя.
— Вон там на шоссе, — показывает Ивам вниз, — стоит моя воловья упряжка. Видите? — смеется она, показывая ровный ряд белых крепких зубов. — Не боитесь заразиться, будем ездить вместе.
Я не боялась заразиться, и «воловья упряжка» мне понравилась. Это была машина с небольшим темно-синего цвета крытым кузовом. На борту ее было написано «Передвижной санитарный агрегат». Так я познакомилась с сестрой Утакамандского госпиталя Ивам Пильджин. И «воловья упряжка» стала на долгое время столь же необходимой мне, как и сама Ивам.
Сестра Пильджин. Так тода называют эту женщину. Не потому, что она медицинская сестра, а потому, что она их сестра в прямом смысле этого слова. Она человек их племени, в жилах се течет их кровь. Их язык — ее родной язык, их заботы и волнения — ее собственные. Если вы хотите знать обычаи тода и их суть, то лучшего комментатора, чем Ивам, вы не найдете. Если вам нужны разъяснения во время церемонии, то можете считать, что вам повезло, если рядом с вами Ивам. Но все могло быть и по-другому…
В 1928 году в семье тода-христианина родилась девочка. Пастор дал ей имя Бэрэл. Имя было чужим, как и все остальное, что окружало Пильджина с тех пор, как он неопытным и доверчивым мальчишкой принял чужую веру. Поэтому он дал дочери еще одно имя — Ивам, что значит на языке тода «подарок». В отличие от других тода-христиан Пнльджин не порвал со своим племенем. Там в горах остались его родственники и земля предков. Здесь же, в поселке под Утакамандом, у него был небольшой домик и несколько акров земли. Это была плата за чужую веру. Девочка подрастала и постепенно стала понимать, что ее отец и мать живут двойной жизнью. Нередко в дом вторгались гости с гор. Они были загорелые и бородатые. Их яркие путукхули не были похожи на одноцветные и скучные одежды соседей. Путукхули пахли молоком и свежими горными травами. Гости были неизменно добры и внимательны к маленькой девочке. Каждый раз, когда они появлялись в доме, отец и мать оживлялись и становились как будто моложе. Но гости уходили, и серые будни возвращались. Особенно не любила Ивам вечера. Отец и мать читали толстую книгу в черном переплете. Она называлась «Библия». Каждый раз при этом лица родителей становились строгими и скучными — на лбу отца собирались морщины, а мать поджимала губы и сердилась на дочь по пустякам. До Ивам долетали обрывки непонятных фраз, и ей казалось, что в них заключен какой-то печальный и зловещий смысл. Она не любила и боялась этой книги в черном переплете. Однажды она спросила отца, зачем они с матерью читают ее, а не выбросят в сточную канаву, что позади дома.
— Долг каждого христианина читать библию, — ответил отец.
— Я не буду! — крикнула Ивам и заплакала.
— Почему? — удивленно поднял брови отец.
Но маленькая дочь не могла объяснить почему. Она сказала только, что это страшная книга. Мать крикнула на нее, чтобы она не смела так говорить. Но девочка была упряма и самостоятельна. Мнения своего она не изменила. С тех пор ее все больше тянуло к людям с гор. Они рассказывали ей свои легенды и истории. В них оживали древние герои и боги тода. Перед Ивам открывался новый, чудесный мир, наполненный интересными и волнующими приключениями и опасностями. Это был мир, который существовал на вершинах гор, голубеющих вдали. И эти горы манили и необъяснимо притягивали к себе. Она могла, не шелохнувшись, слушать рассказы о смелом Понетане, хитроумном Квотене, о доброй богине Текерзши. Но не всегда гости приносили радость. Теперь Ивам понимала, о чем они говорили и почему эти бородатые сильные люди иногда плачут в их маленьком домике. Люди, ставшие частью ее жизни, были в беде. Они вспоминали о былом величии своего племени, о многочисленных мандах с крепками хижинами, о прадедах, которые могли поднимать камни весом в сто и двести килограммов, о веселых и здоровых детях, украшавших каждую семью, о пастбищах, тянувшихся без предела по склонам гор, о многочисленных стадах буйволов, кормивших сытно племя. Уделом же настоящего остались нищета, голод и постепенное вымирание. Трагедия племени, кровь которого текла в жилах Ивам, заставляла задумываться не по годам серьезную девочку. Но в жизни было много непонятного.
Однажды мать надела на Ивам чистое платье и отец сказал, что отведет ее в школу. Она смутно представляла себе, что такое школа, но знала, что жизнь ее теперь изменится и она увидит что-то новое. В то ясное солнечное утро она весело шла по Утакаманду, держась за руку отца. Девочка не подозревала, что с этого сияющего утра начинаются ее самые безрадостные дни. Школа принадлежала англиканской церкви. Там учились дети несостоятельных родителей. Что такое быть ребенком несостоятельных родителей, Ивам еще предстояло узнать. На пороге школы их встретила высокая жилистая женщина. У нее было странное имя — «Мисс». Мисс устремила пронизывающий взгляд своих бесцветных глаз на девочку, и от этого взгляда Ивам похолодела. Она в испуге прикрыла глаза, но холод остался. Ивам не помнила, о чем отец разговаривал с Мисс, но хорошо запомнила, что было потом.
— Дети на молитву! Бэрэл, почему ты вертишься? Когда это кончится?
Чужое непривычное имя «Бэрэл» режет слух, и Ивам не сразу соображает, что это назвали ее. Она стоит босиком на холодном цементном полу и не отрываясь смотрит сквозь решетку окна па виднеющиеся вдали вершины гор.
— Бэрэл! Ты будешь молиться?
— Да, Мисс. — И автоматически начинает повторять слова молитвы.
Она не вникает в их смысл, потому что это слова чужого языка и еще потому, что она очень хочет есть. С тех пор как она в школе, чувство голода не покидает ее. Она знает, что после молитвы дадут чапати и банан. Это все, что полагается ребенку несостоятельных родителей. Если прочесть молитву скорее, можно скорее получить банан и чапати. И Ивам начинает быстро произносить слова.
— Бэрэл! — Это опять Мисс— За непочтительное отношение к молитве останешься без ужина!
Опять без ужина! Уже в который раз… А на следующий день снова:
— Дети на молитву! Бэрэл, молись! Ты недостаточно молишься.
— Бэрэл, читай библию! Ты невнимательно читаешь!
И снова острое чувство голода. Строчки расплываются перед глазами Ивам, и сквозь них она видит тарелку с дымящимся рисом. Она не может оторвать глаз от видения.
— Бэрэл! — колоколом отдается у нее в голове— О чем ты думаешь?
— Да, Мисс! — невпопад отвечает она.
— …без обеда! — откуда-то издали доносятся последние слова.
И так день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Школа бесплатная. Но за крохи знаний, пропущенных через скупой фильтр чужой религии, надо платить. Что есть у ребенка несостоятельных родителей, кроме души? Ее он должен отдать своим «благодетелям». И поэтому: «Молись! Читай библию! Молись!» Когда хочешь есть, думать трудно. Но недаром Ивам одна из способных в школе. Ей трудно, но она думает. Почему тода с гор, у которых ничего нет, помогают другим и ничего не требуют взамен? А Мисс с недобрым взглядом, из бунгало которой несется дразнящий запах пекущихся пирогов и бисквитов, всегда чего-то требует? Требует молиться, требует послушания, требует следить за другими и подслушивать их разговоры. Теперь Ивам отчетливо видит два мира. Они так непохожи. Мир людей с гор — человечный и добрый. Мир Мисс — жестокий, как ее голос и взгляд. Ивам скучает по своим друзьям, что приходят в дом отца. Она давно их не видела. Мисс никого не отпускает домой. В школе много детей тода-христиан. У Мисс с тода свои счеты. Вечером на веранде своего комфортабельного бунгало она беседует с местным патером.
— Как тода ни учи, из них трудно выбить язычников. Никто из них не приемлет христианства по-истинному. Каждый норовит уйти к своим буйволам и ложным богам.
Она устремляет на патера пронизывающий взгляд. Даже патер не выносит его. Он стушевывается и в замешательстве роняет бисквит на натертый до блеска пол.
Мисс укоризненно смотрит на патера и продолжает жестким голосом:
— Вот Бэрэл. Ведь ее родители христиане, но в ней все равно сидит дьявол.
— Бэрэл — способная девочка, — пытается робко возразить патер.
— Мне нужны послушные, а не способные, — резко произносит Мисс.
— Да, да, — соглашается патер.
«Послушные, а не способные». Но разве можно быть послушной, если Мисс говорит:
— Тода безнравственны. Они грязные язычники. Само их существование противно богу. Это не племя, а сборище животных, они недалеко ушли от своих буйволов.
— Неправда! — кричит Ивам. — Тода добрые и хорошие.
В этот день она убегает из школы, решив больше не возвращаться. Но Мисс не так легко упускает свою добычу. Она ловит Ивам на полдороге к дому и в пустом зале школы бьет ее тонкой тростниковой палкой. Делает она это с удовольствием, с подлинным религиозным рвением. Палка помогает изгонять язычницу из христианки Бэрэл. Ивам прикрывает голову руками, и палка больно бьет ее по суставам пальцев…
Потом это повторялось не раз. Побег и тростниковая палка.
Только однажды Ивам почувствовала себя человеком. Мисс решила показать местному обществу достижения своей школы. Решено было поставить спектакль. Выбрали пьесу «Флоренс Найтингель». Главную героиню могла сыграть только Ивам. Мисс скрепя сердце согласилась. Как-никак на карту поставлен престиж школы. И вот перед Ивам раскрылся новый мир. Мир Флоренс Найтингель. Первая медсестра. Бесстрашие и самопожертвование. Благородное служение человеку и стремление облегчить его страдания. Мир Флоренс стал миром Ивам.
Как страшный сон, прошли годы в миссионерской школе. Затем миссионерский госпиталь. Грязная, тяжелая работа и чтение медицинских учебников по ночам. А потом весть об освобождении. Трехцветные флаги на зданиях Утакаманда и необычная вежливость европейских миссионеров. Учеба в Дели, стажировка в Калькуттском госпитале. Но ничто не забыто и ничто не прощено. Душными калькуттскими ночами она продолжает думать о судьбе своего племени.
— Тода? — удивленно спрашивают ее. — Кто такие? Значит, вы первая женщина тода, получившая образование? О! Примите поздравления.
И это «примите поздравления» звучит снисходительно и чуть-чуть насмешливо. Ивам знает цену этой снисходительности. За ней всегда скрыта одна и та же мысль: «Медсестра из племени тода? Оригинально! Но ты ведь ничего не сумеешь сделать. Для этого нужна наша культурная традиция». Скрытое недоверие всегда больно ранит. Как преодолеть его?
…В Париже на последние деньги, оставшиеся от билета до Лондона, она купила букет желтой мимозы. Мимоза была тощая, ее шарики усохли, но все равно она напоминала Ивам о Голубых горах и племени, ради которого была предпринята эта поездка. А деньги? Только она знала, с каким трудом удалось их добыть. Длинные, утомительные ночи сверхурочных дежурств, уход за особо тяжелобольными, недели без воскресений, годы без отпуска. И вот теперь этот шумный, незнакомый город. Через два дня грузовой буксир перевез Ивам через Ла-Манш. Англия… Мисс часто рассказывала о ней. Кажется, более добродетельную страну трудно сыскать на свете. Здесь Ивам предстояло прожить два года. С плохо скрываемым страхом ступила она на землю Мисс. В Лондоне встретили Ивам сдержанно, но она уже привыкла к такому приему. Зато клиника была великолепной, оборудованной по последнему слову техники. В Индии таких еще не было. Она начала работать.
Вскоре ее коллеги удивленно стали разводить руками:
— Мисс Пильджин, почему бы вам не стать врачом? Вы столько знаете и так умело обращаетесь с больными.
— Я хочу быть хорошей медсестрой, как Флоренс Найтингель, — упрямо отвечала она.
— Но помилуйте, зачем вам это? Да и Флоренс уже забыли.
— Я не забыла.
Коллеги посмеивались за ее спиной. Такая наивность! Но ведь она, кажется, из совсем дикого племени…
А за стенами клиники ее ждали номера в дешевых гостиницах, меблированные комнаты в прокопченных кварталах, равнодушие и индифферентность соседей, одиночество длинных тревожных ночей, неизменная тоска по солнцу и горам и неутихающее беспокойство за судьбу племени. Она знала: с каждым годом племя становится все меньше.
Когда она вновь появилась в Утакаманде, чуть побледневшая на северном солнце, но все с теми же веселыми искорками в глазах, европейцы приветствовали ее как своего давнего друга. Миссионеры ликовали. Они надеялись, что Бэрэл расскажет их сомневающейся пастве о добродетелях Англии и тем самым укрепит их пошатнувшуюся в последнее время веру. Она не отказалась. Но заговорила не Бэрэл, а Ивам.
— Я жила два года в Лондоне, — сказала она, — и месяцами не знала, кто мои соседи. Их жизнь беспокойна. Никто не довольствуется малым. Каждый стремится всеми средствами нажить себе еще и еще. Меховое пальто сегодня, кольцо с бриллиантом завтра, телевизор послезавтра. Я видела людей, имеющих комфортабельные загородные виллы и машины последних марок, но я встречала и таких, у кого не было ботинок. Люди в этой стране не привыкли помогать друг другу. Дети не смотрят за стариками, ни у кого нет желания заботиться о другом. Все заняты погоней за деньгами.
— Послушайте, Бэрэл, — елейно улыбаясь, произнес патер, — такие вещи можно встретить и в Индии, по вы же не станете отрицать, что Англия — страна благочестивых людей. Еe церкви…
— Да, да, — вскинула голову Ивам, — ее церкви пусты, зато во время футбольных матчей полны стадионы.
Паства непочтительно хохотала.
— Как ты смеешь, Бэрэл! — крикнула английская миссионерка, преемница Мисс, но, спохватившись, проникновенно добавила: — Побойся бога.
— Не боюсь я вашего бога, освятившего эту несправедливость.
Паства ликовала. Миссионеры и патер, злобно поджав губы, демонстративно удалились. Это был окончательный разрыв. Но за этот разрыв пришлось дорого заплатить. По городу поползли слухи, порочащие медсестру. За ее спиной раздавались двусмысленные замечания и смешки. Европейские плантаторы отводили в сторону глаза, встречая ее на улице. Родители плакали и стыдили ее. Христианская община отказалась от нее. Однако и племя тода не считало Ивам своей. Некоторые помнили ее девочкой, приветливо с ней здоровались, но не больше. Ее приглашали в столичный госпиталь. Сестра, прошедшая стажировку в Англии, всегда желанный сотрудник. Она не поехала ни в Дели, ни в Калькутту. Ивам твердо знала, что ее место там, где живет ее племя. Ей надо было преодолеть тяжелую полосу отчуждения. Кто знает, сколько ей пришлось перенести для этого! Тогда ей казалось, что желанная цель близка. Она очень спешила, потому что каждый месяц в мандах шли погребальные церемонии. Тода умирали от голода, от антисанитарных условий, от холода. Сифилис, зловещий «подарок» английской колониальной армии, лишил племя потомства. «Еще десять лет такой жизни, — думала Ивам, — и я буду свидетелем погребальной церемонии последнего тода. Надо что-то делать».
В Утакамандском госпитале ей сказали, что в ее услугах не нуждаются. Сестры-христианки, перешептываясь и хихикая, бесцеремонно разглядывали ее, когда она вышла из конторки старшей сестры. Там ее предложение встретили презрительным удивлением.
— Вы хотите лечить тода от сифилиса? Но правительственный госпиталь этим не занимается. Вы хотите, чтобы у них были дети? Знаете ли, в Индии и так много детей, кто их будет кормить? Вы, конечно, можете идти и лечить их, вам никто этого не запрещает, но при чем тут госпиталь?
Ивам усмехнулась. Эти люди знали хорошо, при чем тут госпиталь.
Она обивала пороги утакамандскнх учреждений. В кабинетах чиновников Ивам встречала ухмылки, плохо маскируемое любопытство, хамство и полное нежелание помочь. По ночам она плакала от бессилия и жалости к себе и тода.
Когда она услышала, что в Утакаманд приезжает премьер-министр, она поняла, что судьба посылает ей единственный и последний шанс. Сейчас или никогда. Она знала о большой симпатии Джавахарлала Неру к людям племен.
…Ивам бросилась в толпу чиновников и высоких лиц, окружавших премьер-министра, как в холодную воду. Ее оттеснили, и она поняла, что тонет.
— Мистер Неру! — в отчаянии крикнула она и взмахнула рукой.
Премьер повернулся на крик и… протянул руку; чиновничий водоворот расступился перед этой рукой, и Ивам выплыла.
— Что с вами случилось? — улыбаясь, спросил Неру.
— Со мной — ничего. С тода. Оказывается, премьер знал ее племя.
— Конечно, конечно, — сказал он, выслушав ее сбивчивый рассказ. — Им надо помочь. Мистер Пракаса, — премьер повернулся к губернатору штата Мадрас, — что вы можете сказать по этому поводу?
— Мы немедленно уладим это дело.
— Как вас зовут? — Внимательные глаза Неру остановились на лице Ивам, как будто стараясь его запомнить.
Через несколько лет, в 1959 году, на публичном митинге в Котагири премьер среди множества лиц нашел Ивам. Она подошла к нему как старая знакомая, и чиновники расступились, почтительно давая ей дорогу…
Губернатор сдержал свое обещание. В 1952 году Ивам стала владелицей «воловьей упряжки». Работать было трудно. Не хватало лекарств, медицинских инструментов, не хватало денег на бензин, обычного человеческого сочувствия и желания ей помочь. С утра до вечера тряслась машина с синим кузовом по ухабистым горным дорогам. Вверх, вниз, вверх, вниз. Навстречу майскому жаркому солнцу, навстречу сентябрьским проливным дождям, навстречу ледяным январским ветрам. Флегматичный шофер-бадага подремывал в кабине, когда Ивам, захватив свой чемоданчик, пробиралась по горному бездорожью к очередному манду.
Поделиться книгой: