Парава — «летучие рыбы»

…Солнечный свет дробился искрами на жемчужине ани, лежавшей на столе, и сквозь ее поверхность просвечивал живой и теплый розовый цвет. Мы молча смотрели на ани. Жемчужина жила. Казалось, она была наполнена Светящейся перламутровой жидкостью. Раджендран прервал молчание:

— Вот что, поедемте со мной, я вам кое-что еще покажу.

У подъезда департамента нас ждал старенький, видавший виды джип. Мы миновали главную улицу, проехали соляные поля, на которых работали изнуренные тропическим солнцем люди, и выехали снова к берегу океана. В этом месте, обнесенном низкой изгородью, песок был утрамбован, и то там, то здесь валялись ржавые чаны.

— Это самое главное место во время лова жемчуга. — Раджендран согнутым пальцем постучал по одному из чанов. — Сейчас все это лежит без дела. Но в сезон такой чан трудно достать. И народу — не протолкнешься. Мы забираем у ныряльщиков две трети улова, а треть оставляем им. Это старая традиция. По пути к берегу ныряльщики не имеют права вскрывать и утаивать раковины. За этим следят наши инспекционные суда. Да при нашей системе реализации раковин это и невыгодно. Бывает, раковину открывают, а там ничего нет. И продавать нечего.

— А что, раковины продают тут же?

— Да, мы организуем здесь аукцион. В это время весь Тутикорин наводнен торговцами драгоценностями, оценщиками жемчуга, любителями острых ощущений, авантюристами, которых привлекает легкая, случайная добыча. Департамент продает сразу по тысяче раковин. Цена за них пятьдесят-шестьдесят рупий[13]. А когда становится известно, что улов жемчуга богат, цена поднимается. Ныряльщики тоже продают свои раковины по рупии за дюжину. Тут-то и начинается азартная игра. Купивший дюжину незамедлительно вскрывает раковины: попадется жемчужина или нет. Если вся дюжина пустая, покупают другую и снова открывают. Это, знаете, игра, как на скачках. Поставил на одну лошадь — проиграл, поставил на другую — выиграл. Некоторые таким образом растрачивают все свои деньги, и у них не остается на обратную дорогу. А вот если повезет, тогда дело другое. За жемчужину ани можно получить пятьсот-шестьсот рупий, а то и больше. Однако способ вскрывания раковины ножом — вещь несовершенная. Мелкий жемчуг иногда не замечают и выбрасывают вместе с раковиной. Те, кто покупает тысячи и десятки тысяч раковин (это, конечно, уже профессиональные торговцы жемчугом), используют вот эти чаны. Раковины кладут в чан и выдерживают три-четыре дня. Они там начинают разлагаться. Затем всю массу заливают водой, и на дно оседает жемчуг вместе с песком. Конечно, это техника старая, традиционная. При англичанах так же ныряли и так же извлекали жемчуг из раковин.

Англичане пытались увеличить улов раковин жемчужин и обойтись при этом без парава, потому что хочешь не хочешь, а надо было отдавать ныряльщикам треть. Я вам расскажу интересную историю. Случилось это в 70—80-х годах прошлого столетия. В Тутикоринскую гавань прислали двух водолазов со всем водолазным снаряжением, которые должны были выполнить ряд подводных работ в бухте. Они могли оставаться под водой несколько часов, а парава в лучшем случае не более минуты. Английские чиновники из департамента по жемчужному промыслу подсчитали, что два таких водолаза могут в час собрать двенадцать тысяч раковин в мелкой воде и девять тысяч на глубине девяти морских саженей. Представляете, какая выгода! Два водолаза работают четыре часа и за это время приносят от тридцати шести до сорока восьми тысяч раковин. Практически такую работу могут сделать за целый день двадцать четыре ныряльщика-парава. Решили попробовать. Водолазов доставили на моторном боте на одну из богатых жемчужных банок. Они добросовестно ползали по дну четыре часа и набрали — как вы думаете сколько раковин? — не более пятисот. Два ныряльщика-парава за это время собирают гораздо больше. Дело ведь в искусстве и навыках, а не в водолазном шлеме. С парава трудно конкурировать. Свое мастерство они передают из поколения в поколение. И у них есть свои секреты.

Вечером в отеле я читаю описание жемчужного промысла, составленного английским антропологом Торстоном еще в конце XIX века. С тех пор почти ничего не изменилось. «Ныряние иногда продолжается и после полудня, лодки в случае благоприятного морского бриза достигают берега в четыре часа вечера; их прибытия ожидает большая толпа туземцев; некоторые приходят из любопытства, другие в надежде поживиться. Достигнув берега, лодки на всем ходу врезаются в песок, и ныряльщики несут раковины в корзинах на головах в "котту". Там дневной улов делят на три равные груды. Одна груда, выбранная начальником промысла или другим чиновником, становится собственностью ныряльщиков, которые быстро забирают свою долю, раскладывают ее на песке и продают от пятнадцати до сорока раковин за рупию… Две другие груды становятся собственностью правительства, и специально нанятые кули подсчитывают число раковин. Часов в шесть вечера там-там возвещает начало публичного аукциона — к этому времени раковины, принадлежащие правительству, уже сложены в кучки, по тысяче штук каждая. Иногда купцы сговариваются и дают очень низкую цену. Тогда разгорается борьба между аукционщиком и купцами — первый отказывается продавать, последние отказываются поднимать цену. Борьба неизбежно кончается поражением купцов. Кредит не предоставляется, и покупатели, как только они внесли деньги в казну, берут свои раковины, чтобы их промыть или отправить по железной дороге.

Кипячение раковин в воде с последующим извлечением жемчуга из высохшего осадка имеет преимущество перед способом, когда раковины оставляют гнить на солнце, а затем выбирают жемчуг из осадка, который несколько раз промывается. Процессу гниения помогают большие мухи цвета бутылочного стекла с красными глазами.

Месяцы спустя после окончания лова бедных туземцев можно видеть роющимися в песке на месте жемчужного лагеря в поисках жемчужин. Говорят, что в 1797 году простой парень низкой касты таким образом случайно нашел наиболее ценную за весь сезон жемчужину и продал ее за огромную сумму»[14].

В комнате становится душно. Я выхожу на балкон. Лунный свет кладет на бьющиеся о берег волны опаловые блики. И снова я слышу колокольный звон. Он сливается с шумом океанского прибоя и замирает вдали, там, где на конце песчаной косы мигает желтый глаз маяка. «Мадонна защищает нас от бед», — вспоминаю я слова Педро. Мадонна… Почему же она оказалась здесь, на дальних тропических берегах?

ЗОЛОТАЯ ЦЕПЬ ПОРТУГАЛЬЦЕВ И ПАПСКИЙ НУНЦИЙ

В 1498 году каравеллы португальского командора Васко да Гамы приблизились к Малабарскому побережью и вошли в гавань Каликата. Деревянная раскрашенная мадонна равнодушно смотрела с носа корабля на берег, заросший кокосовыми пальмами, на причудливые очертания языческих храмов, на подвижных людей с темной кожей. В глазах же людей, стоявших на палубе каравеллы, равнодушия не было. Они уже многое знали об этом береге пряностей и драгоценного металла. Не знали они только о жемчуге. Так мадонна прибыла в Индию и освятила своим божественным присутствием грабежи, насилия и убийства португальских «рыцарей наживы».

Парава жили на восточном берегу и ничего не слышали об украшенных крестами парусах каравелл и командоре Васко да Гаме. Деревянная мадонна им тоже была не знакома. Из века в век каное с четырехугольными парусами бороздили гладь океана и привозили на берег прекрасные зерна жемчуга. Жемчуг украшал одежды раджей и императоров. Земля принадлежала им, и парава платили дань этим хозяевам земли. У самих ныряльщиков средств хватало только на рис и на кусок ткани, чтобы обернуть его вокруг бедер.

У парава были свои старейшины и король. Они тоже любили жемчуг. Король выходил встречать каное после лова, груженные раковинами-жемчужницами, и получал от ныряльщиков свою долю драгоценных зерен с подобающими королю почестями. У тех, кто доставал жемчуг со дна океана, его оставалось совсем немного. В рыночный день в место, где сейчас стоит Тутикорин, съезжались купцы со всей Индии, прибывала на слонах и в паланкинах местная знать, стекались путешественники и искатели приключений.

Учреждались две охраны. Король парава имел собственную охрану, местные правители — свою. Жемчуг многих вводил в искушение, и охранники работали без устали. Два суда действовали в рыночный день: один для парава, другой для подданных раджей. Старейшины богатели после рыночных дней и претендовали на все большую часть улова. Они, как и король, завели собственную охрану и оружие. Старейшины и король могли защитить себя и свои богатства. Безоружными оставались ныряльщики, им нечего было защищать.

Соотечественники Васко да Гамы тем временем построили в Кочине и на Малабарском побережье крепости. По открытому командором морскому пути шли новые корабли с крестами на парусах. На индийский берег сходили чужеземные солдаты. Блестели кирасы, украшенные перьями, звенели шпаги, гремели алебарды. Готические шпили церквей стали заслонять языческие храмы.

В 1523 году король Португалии послал в Индию Мануэля де Фриаса с «благочестивой» целью — отыскать могилу святого Томаса[15]. По счастливому для португальцев совпадению могила находилась где-то на восточном побережье. Вместе с Фриасом на корабле был Жоао Фролес. У него было свое особое задание: разведать все о ловле жемчуга между Цейлоном и мысом Коморин. Тень христианского миссионера вела за собой колониальных грабителей. Фриас и Фролес сумели договориться с местными раджами и арендовали часть жемчужного лова за 1500 крусадо[16] в год. На Коромандельском побережье была учреждена небольшая португальская фактория, а фактором де Фриас назначил Фролеса. О могиле святого забыли. Было не до святых.

Де Фриас и Фролес не доверяли друг другу. Де Фриас, заподозрив Фролеса в краже жемчуга, приказал сдавать жемчуг не фактору, а лично ему, де Фриасу. И все же он не чувствовал себя спокойно. Легкие параос[17] муров[18] стерегли португальские корабли с жемчугом и товарами. Каликатский заморин[19], враждебно настроенный к португальцам, оказывал им помощь. Португальские капитаны завидовали Фриасу. «Фриас не в состоянии справиться со всем этим. У него нет поддержки среди парава. Грабежи капитана доводят их до отчаяния», — доносили они в Лиссабон. Слишком много претендентов было на место Фриаса. Фактор Фролес строчил доносы и ждал благоприятного момента. В январе 1528 года пришло известие, что король назначил Фролеса капитаном жемчужного лова. Это была победа. Но Фролес дорого за нее заплатил.

…Мартовским ясным днем каравелла Жоао Фролеса пришвартовалась у причала Тутикорина. "Был мертвый штиль. Паруса бессильно повисли. Очертания пальм и домов дрожали в нагретом мареве. На палубе под тентом фактор потягивал ром. Он ждал старейшин, которые должны были принести его долю улова. У раскаленных медных пушек дремали канониры. Невдалеке покачивался на волнах шлюп; флаг португальского королевского флота тряпкой свисал с его флагштока. Вдали виднелись паруса каное ныряльщиков. Старейшины не шли. «Эти грязные парава никогда не спешат, — со злобой думал Фролес. — Но жемчуг они приносят добротный. Его серебристый блеск действует лучше, чем ром».

Теперь, когда Фриаса убрали, через его руки прошло много драгоценных зерен. И не все они из этих рук ушли.

— Параос! — неожиданно раздается крик наблюдателя с мачты. Все бросаются к борту и всматриваются в нечеткую линию горизонта. Там неясно маячут четырехугольные паруса пиратских судов. Гремит якорная цепь. Каравелла с трудом разворачивается, чтобы уйти, но ветер не наполняет паруса. Корабль и шлюп остаются на месте. Канониры, стряхнув сонную одурь, замирают у пушек. Параос уже близко. Видны темные тела матросов, слышны крики команды. Капитан на головном параос скалит белые зубы в издевательской улыбке. Красная косынка съехала на лоб. Он кричит фактору что-то обидное.

— Огонь! — Фролес закрывает глаза и стискивает зубы. Ядра, шипя, вырываются из стволов. Фактору страстно хочется, чтобы они угодили в эту издевающуюся рожу. Но ядра, вздымая столбы воды, падают в океан. И опять Фролес видит издевательскую улыбку и красную повязку.

— Огонь, огонь! — В бешенстве кричит он. Но параос ловко маневрируют. Пули аркебузов тоже не помогают.

Вдруг приближающаяся флотилия пиратов делится. Двенадцать параос устремляются к каравелле и восемь к шлюпу. На шлюпе что-то кричат, но выстрелы заглушают все. Над бортами параос появляются дымки разрывов. У них тоже пушки. На каравелле всего двадцать человек. На шлюпе почти никого. Джутовый тяжелый трос летит с каравеллы на шлюп. Теперь шлюп подтянули к корме. Несколько матросов прыгают в него. Шлюп начинает отстреливаться. Пираты окружают каравеллу и шлюп. Ядра с параос падают на палубу каравеллы. Обшивка корабля с треском лопается. Падают незакрепленные реи. Одна из них придавила двух канониров. Их пушки замолкли. На корме в луже крови плавают двое других.

Неистовый крик вонзается в раскаленное небо: «Во имя Аллаха всемогущего и милостивого!» Это сигнал к абордажу. Фролес, хватаясь за окровавленную голову, тяжело падает на горящую палубу. Из клубов порохового дыма на корму каравеллы выскакивают пираты. Появляется капитан в красной повязке. Он толкает ногой тело убитого фактора.

— Фролес, — зовет он, — ты слышишь, Фролес?

Но могущественный белый фактор уже ничего не слышит. Тогда капитан резким движением наклоняется к португальцу и срывает с него кожаный пояс. Сверкает нож и из пояса сыплется жемчуг — драгоценные, совершенной формы зерна.

Бесславный конец Фролеса отбил охоту у португальцев посылать корабли в залив Маннар. Владельцы мусульманских параос на какое-то время заменили португальцев. Мусульманские купцы и торговцы забирали львиную долю улова. Мусульмане-ныряльщики стали конкурировать в своем искусстве с парава. Наяк Мадураи внимательно следил за нараставшей враждой между мурами и парава. Наконец она вылилась в открытый конфликт. Мусульманин оскорбил жену одного из парава. Тот собрал друзей, они поймали оскорбителя и отрезали ему мочки ушей. Это послужило сигналом к массовому выступлению парава против муров. Наяк Мадураи перестал выжидать. Благосклонный кивок правителя, и началась охота за головами парава. Сначала за голову платили пять панамов[20]. Обезглавленные тела выбрасывали в океан на съедение акулам. Потом цена за голову снизилась до одного панама. Слишком много было этих голов. Парава стали уходить с насиженных мест, прятаться. Одни укрылись в прибрежных пещерах, другие уплыли на дальние пустынные острова. Жемчужные отмели остались далеко, и парава не рисковали приближаться к ним. Родной берег стал недоступным. Питаться приходилось одной рыбой, да и той не всегда хватало. Ночами парава дрожали от холода, дети плакали и просили есть, угрюмо молчали мужчины. Не было дерева, чтобы починить прохудившиеся каное, и улов рыбы становился с каждым днем меньше. Не было пресной воды. Людей охватывало отчаяние.

Где-то прятались король и старейшины. Они не могли помочь парава. Они боялись за свои головы и за свои богатства. Когда наступил сезон дождей, стало совсем плохо. Доставать пищу было трудно. Острова заливало, и люди совсем забыли, что такое сухая, теплая земля. Тропическая лихорадка трепала их, сильные мужчины превращались в беспомощных стариков. Боги парава больше не думали о них. Люди презрительно отворачивались от своих жрецов. Надежд не было. Призрак голодной смерти витал над островами.

И вот к одному из островов причалило каное. В нем были незнакомый человек и два парава. Незнакомца звали Жоао де Круц. Несмотря на португальское имя, он был индийцем. Предприимчивого и хитрого де Круца знали многие в Каликате. Он торговал пряностями и посылал свои корабли в далекий Лиссабон. Ему покровительствовал сам заморин, правитель Каликата. Это заморин предложил ему однажды отправиться в Лиссабон: «Португальцы умеют хорошо торговать. Поезжай поучись».

В Лиссабоне де Круц научился не только торговать. Он понял, что заморин не такой уж могущественный повелитель. Португальский король был сильнее. И подданный заморина принял христианство и стал синьором де Круц. Золотой крест украсил его грудь. Король Португалии заинтересовался предприимчивым индийцем.

Де Круц вернулся в Каликат коммерческим королевским советником при заморине. Заморин весьма холодно встретил новоиспеченного христианина и советника, и де Круц понял, что ему нечего рассчитывать на прежнее покровительство. Но новые хозяева были рядом, на Малабаре. Они расширяли свои территории, строили крепости, мадонна с крестом победно шла по побережью. Поблескивая пушками, португальские каравеллы швартовались в Кочине, Каннаноре, Гоа. Де Круц не ошибся в своих надеждах на помощь новых хозяев. Он начал собственное дело. И опять корабли де Круца стояли в гавани Кочина.

Однако неудачи стали преследовать его. Корабли де Круца гибли один за другим. Португальский фактор в Кочине очень неохотно предоставил последний заем: португальцы не любили неудачников. А потом случилось самое страшное и непоправимое. Он навсегда запомнил эту ночь — ночь кораблекрушения. Тогда погибли его жена и дети. Самого его выбросило волной на скалистый берег. Он потерял все и едва добрался до Кочина.

На бледных губах кочинского фактора играла презрительная улыбка. Фактор назвал его неудачником и потребовал вернуть долг. У де Круца подкосились ноги, и он рухнул к начищенным ботфортам португальца. Тот был неумолим. Солдаты пинками подняли купца с пола. Они тащили де Круца по улицам Кочина и кричали: «Расступись — черномазого королевского советника ведем в его дворец!» Прохожие испуганно шарахались. Некоторые узнавали его, но он не заметил сочувствия на их лицах. А потом тюрьма. Он потерял счет дням и ночам.

Де Круц был по природе энергичен и изворотлив. Среди португальских капитанов были люди, которые помнили его услуги. Ему удалось передать через них письмо королю в Лиссабон. Король вспомнил сметливого услужливого индийца. Королевский указ гласил: «Верноподданного христианина Жоао де Круца из тюрьмы освободить и дать два года отсрочки для уплаты долгов».

…Он узнал, что около мыса Коморин можно хорошо заработать на торговле лошадьми. На этом деле он прогорел, но ему удалось выяснить кое-что поважнее: о неудачах португальцев с жемчужным ловом. Де Круц действовал решительно. Он отыскал короля парава: плыл от острова к острову и наконец напал на его след. Король утратил свое величие. Он жадно слушал де Круца.

― Никого нет сильнее португальцев, только их защита спасет парава и ваши богатства, — вкрадчиво говорил де Круц.

Король закрывал глаза и качал головой.

― Божественная могущественная покровительница руководит португальцами. Ее символ — крест — уже сияет над Малабарским побережьем. Ваше достоинство как правителя будет восстановлено. Парава снова будут приносить жемчуг из океана.

Через несколько дней делегация из пятнадцати парава отправилась в Кочин. Викарий епископа Гоа[21] Ваз крестил их. Делегации была обещана вооруженная защита. Де Круц был принят португальским вице-королем. Его заслуги оценили… Все это произошло в 1532 году.

А через некоторое время к Тутикоринскому побережью вновь пристали вооруженные португальские каравеллы. Вместо солдат на берег сошли католические священники в белых длинных рясах. Под защитой морских пушек священники крестили измученных парава. Им вешали на грудь кресты и медальоны с изображением никогда не виданной ими женщины — мадонны. Священники принадлежали к ордену иезуитов. Они посмеивались над капитанами и солдатами: крест оказался сильнее шпаги и пули.

Королю парава пожаловали исключительное право носить золотую цепь с крестом — символ знатного происхождения. К его новому португальскому имени добавили дворянскую приставку «дон».

Парава снова вышли на лов жемчуга. Теперь чужеземные пушки возвещали его начало. Корабли португальского короля защищали парава от муров. А за это приходилось платить жемчугом. Четверть улова — королю Португалии, четверть — капитанам и солдатам со сторожевых каравелл, четверть — отцам-иезуитам. Оставшаяся четверть делилась между королем парава и старейшинами.

Ныряльщикам опять ничего не доставалось. Мадонна не помогала. Надежды парава не оправдались. Назревало недовольство. Вечерами иезуиты в белых рясах дрались в тавернах с солдатами за жемчужины. Парава презрительно отворачивались от святых отцов и срывали с себя кресты и медальоны. Вновь обращенная паства выходила из повиновения. Солдаты не могли справиться с недовольными. Жемчужный промысел снова оказался под угрозой. Тревожные донесения начали поступать во дворец вице-короля в Гоа. «Стройте крепость, — последовал ответ. — Превратите Тутикорин в военный центр ловли жемчуга».

Тогда встревожились иезуиты. Крепость и военный гарнизон развяжут руки капитанам. Они захватят весь жемчуг. Тайный гонец был послан в ставку епископа, в Гоа. Инструкции епископа гласили: постройку крепости допустить нельзя. Святые отцы стали плести сложную цепь интриг. В нее были вовлечены король парава, старейшины, простые ныряльщики. Постройка крепости пугала и их. В любом случае этому надо было сопротивляться.

Крепость не была построена. Иезуиты спасли свой жемчуг, но парава отказывались спасать свои души. Церковь, построенная в Тутикорине, пустовала. Парава стали вспоминать старых богов. Влияние католических священников катастрофически падало. Отцы-иезуиты, прославившиеся стяжательством, не могли восстановить это влияние. Нужен был человек, не причастный к ограблению и обману парава. Но он должен был быть иезуитом. Индийский жемчуг занимал в интересах ордена не последнее место.

…В один из майских дней 1542 года с корабля на землю Гоа сошел человек. Он был бос, на худых плечах болтался рваный балахон. Голубые глаза прибывшего смотрели пристально и неприязненно на толпу португальских офицеров, капитанов и церковников, пришедших его встречать. Крылья тонкого носа с горбинкой нервно вздрагивали. Изукрашенный паланкин с четырьмя темнокожими носильщиками ждал его. Он поднял два пальца в крестном знамении и теперь уже, не глядя ни на кого, быстрыми шагами прошел сквозь толпу, почтительно расступившуюся перед ним. Он обогнул паланкин, оказавшийся на его пути, и спросил, где госпиталь. Ему показали. В госпитале содержались прокаженные. Он стал на колени перед одним из них и обмыл ему ноги, покрытые страшными гноящимися язвами. Последовавшие за ним капитаны и иезуиты толпились в дверях, толкая друг друга. Иезуиты вздыхали и восторженно закатывали глаза.

Человек, склонившийся над язвами прокаженного, был папский нунций Ксавье. В прошлом блестящий придворный короля Наваррского, затем сподвижник основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы, Ксавье прибыл в Индию со специальной миссией. В одежде Ксавье было зашито письмо португальского короля к вице-королю Гоа с приказом оказывать всяческое содействие папскому представителю. Папа облачил его властью над всеми португальскими церквами и миссиями на Востоке.

Через некоторое время папский нунций появился на Тутикоринском побережье. Титукоринские священники жаловались ему на несговорчивость и строптивость парава. В первой деревне парава, которую он посетил, жителей не оказалось: они снова отсиживались на островах. В других деревнях, узнав, что он иезуит, с ним не хотели разговаривать. Все же ему удалось крестить там нескольких детей. Но чего это ему стоило…

Босой, в рубище Ксавье ходил по улицам Тутикорина. Он звонил в медный колокольчик, и дети, привлеченные необычным зрелищем, бежали за странным незнакомцем. Ксавье клал руки на их черные нечесаные головы, бормотал непонятные слова и заставлял повторять за собой. Это были молитвы. Сначала детям нравилась такая игра, потом они стали бояться этого странного европейца. Но он находил их и вновь заставлял бесконечно повторять молитвы. Он велел детям читать молитвы взрослым. Те не смели ослушаться. Голубые холодные глаза чужестранца начинали приобретать над ними власть. Нервное подрагивание крыльев тонкого носа не предвещало ничего хорошего, и дети покорно выполняли то, что говорил Ксавье.

Взрослые заинтересовались проповедником. Он не дрался за серебристые жемчужины, и его глаза оставались холодными при виде жемчужного улова. Это удивляло и притягивало. Потом стало известно, что проповедник в рубище посетил острова, где нашли ненадежное убежище непокорные парава. Он привез им еду и уговаривал вернуться и продолжать свой промысел. Он старался примирить потерявших надежду парава с их хозяевами-грабителями и Христом. Отчаяние и голод помогали папскому нунцию. Его личное бескорыстие хорошо служило интересам ордена иезуитов. Он собирал вечерами измотанных тяжким трудом ныряльщиков, систематически недоедающих и недосыпающих, и заставлял их повторять, что они верят в священное писание. Они отвечали хором, сложив руки на груди, что они верят, и повторяли за ним: «Иисус Христос, сын божий, даруй нам милость любить…» Любить португальских капитанов, забиравших у них жемчуг, любить отцов-иезуитов, обманывавших их…

В деревнях парава стали строить глиняные церкви. Священники этих церквей получали особую плату через португальского агента в Тутикорине. Расходы оправдывали себя. Непокорная паства была приведена в относительное повиновение. Папский нунций в рубище выполнил свою миссию. Весь жемчуг с Тутикоринского побережья отправлялся в Лиссабон.

У ныряльщиков оставался единственно надежный заработок: задыхаясь от недостатка воздуха, попытаться вскрыть под водой несколько раковин. Жемчужина в раковине, вскрытой под водой, по традиции принадлежала ныряльщику. И многие навсегда остались на дне.

«ГОСПОДИН СЕМИ МОРЕЙ»

В 1658 году в Тутикорине появились голландские солдаты и хозяином жемчужных промыслов стала Голландская Ост-Индская компания. Новые пришельцы знали об услугах короля парава португальцам. Они надеялись на то же самое для себя и не ошиблись. Король приобрел новый титул — «господин семи морей». Этот смешной и нелепый титул напоминал цилиндр на голове африканского царька, пожалованный ему белым работорговцем за черных рабов, его соплеменников. Кроме титула король парава получил и некоторые привилегии.

Как и португальцы, голландцы выделяли часть дохода индийским правителям и раджам. Так, наяку Мадураи они предоставили девяносто шесть с половиной камней[22], сетупати Рамнада — шестьдесят, впоследствии камни получил и наваб[23] Карнатика.

Живший в Тутикорине патер Мартин так описывает лов жемчуга, проведенный голландцами в 1700 году:

«В начале этого года голландцы послали 10 или 12 судов в различных направлениях разведать места, где желательно была провести лов в этом году; с каждого судна ушли под воду несколько ныряльщиков. Они принесли по нескольку тысяч раковин, которые были сложены в груды на берегу по тысяче в каждой, открыты и просмотрены. Если жемчужины в груде оценивались в экю и выше, банки, откуда были взяты раковины, считались перспективными; если же жемчужины не стоили более тридцати су, считалось, что в этих местах нельзя покрыть даже расходы по лову. После такой разведки публично объявлялся лов. Толпы народа собирались на берегу в день, назначенный для лова. Торговцы приходили с разными товарами, рейд кишел кораблями, били барабаны, палили мушкеты и повсюду царило величайшее волнение, пока голландский комиссар не прибывал из Коломбо с великой помпой и не приказывал пушечным салютом возвестить о начале работ».

На берегу были сделаны установки для сортировки жемчуга. В них помещались один над другим металлические дуршлаги. Верхние дуршлаги были с крупными отверстиями, нижние с мелкими. Ценность жемчужины определялась размером и, конечно, совершенством формы. Жемчужины, оседавшие в дуршлагах с большими отверстиями, считались самыми дорогими. Мелкий жемчуг в дуршлагах не задерживался и скапливался на дне установки. Он не имел ценности. Голландские купцы скупали самые красивые и большие жемчужины за бесценок. Это право они не уступали местным торговцам. Весь жемчуг, добытый в первый день, принадлежал «господину семи морей», жемчуг второго дня поступал на голландскую факторию. Туда же практически поступал и жемчуг остальных дней. Церковь также требовала свою долю.

Господство голландцев на Коромандельском побережье шло на убыль. Надо было успеть захватить с собой по-больше. Ныряльщики отдавали не только жемчуг. За право нырять на банке платили налог. За право пользоваться камнями — тоже налог. Жемчужные раковины уходили из рук парава. Драгоценные жемчужины превращались в горстки дешевого плохого риса. «Господин семи морей» постепенно утрачивал свои привилегии, голландская компания лишила привилегий и местных правителей.

В 1746 году послов сетупати Рамнада, приехавших наблюдать за ловом, встретили вооруженные шлюпы. Наваб Карнатика вместо девяноста шести с половиной камней получил только тридцать пять. И это была последняя дань туземному радже. К промыслам уже рвалась Английская Ост-Индская компания. Английские фрегаты вспенивали воды жемчужного пролива. Разгорелась борьба за Тутикорин. Ныряльщики равнодушно следили за морскими сражениями. Король и старейшины волновались. Прекрасный титул «господин семи морей» грозил исчезнуть. Король не знал, что будет вместо этого. Тутикорин несколько раз переходил из рук в руки.

Наконец в 1825 году новые хозяева твердо обосновались в центре жемчужного промысла. Король поспешил представиться англичанам. Он не упомянул титула «господин семи морей». Он скромно назвался: дон Габриэль де Круц Лазарус Мотха Ваз. Король ждал нового титула, но его не последовало.

— Вот что, парень, — произнес инспектор, — если, как говорят, ты здесь главный, поедешь со мной инспектировать банки. Ты, наверное, в этом смыслишь.

— А моя доля? — пролепетал дон Габриэль.

— Доля? За что доля?

— Королевская…

— А! — расхохотался инспектор. — Получишь, конечно. Если будешь хорошо работать. Для начала возьми два каное. Их ныряльщики будут доставать жемчуг для вашего королевского величества. Доволен?

— Только два? — упавшим голосом сказало «его королевское величество».

— Ну, парень, не торгуйся. Я тоже умею это делать.

Это было ново. С доном Габриэлем не заигрывали, как это делали голландцы и португальцы с его отцом, дедом, прадедом. Он не получил титула и знаков отличия. Его, короля парава, просто взяли на службу.

Началась регулярная эксплуатация промыслов. В Лондон поступали аккуратные отчеты о лове жемчуга. В Тутикорине был учрежден департамент по промыслу жемчуга и чанка. Парава считались на службе этого департамента. Они продолжали нырять за жемчужными раковинами. Продолжали съедать свою горстку дешевого риса, горе научило их превращать рис в пьянящую араку.

В 1947 году последние колонизаторы были изгнаны из Индии. Вместо англичан в департаменте появились индийские чиновники и клерки. Кое-что осталось по-прежнему, что-то стало лучше. Но жемчуг и чанк, как и раньше, основное средство существования парава. Рис, как и раньше, основное их питание. А цепкие руки индийских торговцев и ростовщиков держат их в нужде…

«ВАЛАМПУРИ»

Солнце уже скрылось в море. И только багрово-красная полоска заката тянется вдоль горизонта. Тропическая ночь наступает быстро. Зажигаются крупные зеленоватые звезды. Шумит океанский прибой. Рядом с перевернутым каное возится старик. На нем только набедренная повязка. Космы седых волос падают на темный лоб. Возле старика ведерочко с краской и заскорузлой кистью. Он разгибается и всматривается вдаль, подставляет руку ветру, качает головой и что-то бормочет. Старик — парава. Я сажусь рядом. Старик меня замечает, но не подает виду.

— Что, завтра погода будет хорошая? — спрашиваю я.

— Нет, мэм. Этот вечер принесет дождь. На каное будет трудно выйти в море.

— Значит, за чанком нырять завтра не будут?

— Нет. Будет дождь. Нырять трудно.

— А вы ныряете?

— Нет, я уже стар. Но лет десять назад я нырял и за жемчугом и за чанком.

Старик вздыхает и опускает руки с вспухшими ревматическими суставами.

— Качка будет большая. Но, говорят, «Валампури» завтра пойдет в море, — продолжает он. — И снова замолкает. Становится совсем темно. Старик поднимает ведерочко с земли.

— Спокойной ночи, мэм, — доносится из темноты. Звук старческих шаркающих шагов замирает вдали.

Мы вышли в океан на рассвете. «Валампури» оказалось небольшим моторным суденышком. На палубе лежали свернутые бухты канатов и старые просмоленные паруса.

Над океаном низко висели набухшие дождевые тучи. Казалось, протяни руку и коснешься их. «Валампури» зарывалась носом в волны, белая пена билась о борта. Горизонт как будто сошел с ума: он прыгал вверх и вниз, поднимался под углом то вправо то влево. Нельзя было понять, взошло солнце или нет. Лил дождь. Он стучал крупными каплями по крыше каюты, по тенту, натянутому над палубой. Между тентом и поручнями образовались потоки, скатывавшиеся к корме. Мотор стучал неравномерно. Мы стояли на палубе: ныряльщики Гомес и Фернандес, капитан и я.

— Сегодня у нас как бы инспекционный рейс, — стараясь перекричать шум дождя, волн и мотора, сказал капитан.

Дасан Гомес сокрушенно покачал головой и подставил ладонь под струи дождя. На вид ему года сорок два. Он уже отяжелел, но хорошо развитые мускулы буграми поднимаются на широкой груди и руках. У Гомеса крупный нос и небольшие глаза. В них затаилось иронически-насмешливое выражение. Так, наверное, и должен смотреть человек, часто встречающийся с опасностью и не защищенный от нее. Когда Гомес говорит, его широкий рот складывается в добрую улыбку. Второй, Фернандес, молодой, с тонкой талией и сильной грудью пловца. Белки глаз покрыты мелкой сеткой воспаленных кровеносных сосудов. Это потому, что ныряльщику приходится подолгу смотреть в соленой воде. На груди ныряльщиков на шнурках висят кресты. Оба парава молча вглядываются в сплошную завесу дождя.

Говорит пока только капитан.

— В этом году особых препятствий к ловле чанка нет. Когда начинается жемчужный промысел, тогда не уговоришь парава нырять за чанком. Жемчуг выгоднее. Вот только иногда погода мешает. Волнение на море — нырять нельзя. Под водой тогда плохая видимость, облачность — тоже плохо. Ничего не видно. Сегодня такая погода, что нечего и думать о массовом лове. Когда на море затишье — опять нехорошо. Ныряльщики не успевают вовремя добраться до банок. Лобовой ветер — тоже помеха. Когда случается такое, «Валампури» буксирует каное к месту лова, но мы не всегда можем это делать. Знаете, у нас плохо с горючим.

— А акулы, — вмешивается Гомес, — разве не помеха?

И как бы в ответ на его слова гребни волн вспарывает акулий плавник. В акуле не менее двух с половиной метров. Она торпедой проходит с левого борта и снова показывается справа. Затем, сделав еще один круг вокруг «Валампури», исчезает в волнах. Гомес грустно качает головой.

— Они мешают больше, чем ветер, облака и волнение. А мурену видела? — Гомес поворачивается ко мне.

— В кино.

Гомес добродушно смеется.

— Смотри. — Он показывает ногу. От колена до ступни идет длинный шрам. — Нырнул, мурена за мной. Я ушел, а кусок мяса ей оставил. А рыбу-дьявола знаешь? Она самая опасная. У нее три иглы. Наколешься, солнца больше не увидишь. — В глазах Гомеса по-прежнему ироническая усмешка.

Он стал ныряльщиком в пятнадцать лет. Пожалуй, немногие в Тутикорине ныряют так, как Гомес. Он может пробыть под водой минуту, а то и полторы. Ныряет нередко на глубину пятнадцать метров. У него нет ни маски, ни ласт, ни акваланга. Он ныряет так, как ныряли его отец, дед, прадед.

— А вот валампури я так ни разу и не нашел. — В голосе Гомеса слышны мечтательные нотки.

— Валампури?

— Да, — улыбается капитан, — наша посудина тоже называется «Валампури». По имени этой раковины. Обычный чанк имеет выход слева, а у раковины валампури — справа. О ней даже говорится в индусской легенде. «Волшебная птица Гаруда полетела на всех порах к Брахме и принесла богу Кришне чанк, закрученный вправо». Валампури священна для индусов. Любое желание тех, кто владеет ею, исполняется. Поэтому во многих храмах на юге есть валампури, и она ценится, так же как и жемчуг, а иногда дороже. Последний раз валампури нашли в 1957 году. Ныряльщик получил за нее пятьсот рупий, а наш департамент продал ее за двести тысяч рупий. На исполнение желаний денег не жалеют. Правда, когда есть деньги, можно обойтись и без валампури. Но некоторым хочется иметь и то и другое. Двойная гарантия. Говорят еще, — капитан понижает голос, — что раковина валампури сама трубит по ночам. Христиане-парава верят, что особенно громко валампури трубят ночью во вторник и пятницу.