Остались только слезы

Я предавался этим мрачным мыслям, когда в мою дверь постучали. Это был Феликс. Второго такого слуги, как он, наверное, не было во всем Париже. Парень был предан Люсии всей душой. Он преклонялся перед ней до такой степени, что служить ей являлось для него священнодействием. Кто знает, может быть, он втайне ее любил? У Люсии, вероятно, была целая толпа преданных воздыхателей.

— Мадам просит вас к себе…

Со мной он держал себя церемонно, выражая таким образом свое неодобрение и зависть.

— Хорошо, сейчас спущусь…

Люсия подарила мне роскошный халат из синего бархата. Облачаясь в него, я сам себе казался чародеем-волшебником. Быстро умывшись, я накинул халат и спустился (не воспользовавшись пожарной лестницей) к своей любовнице. Я был очень против нее настроен… Теперь я ненавидел Люсию окончательно. При мысли о том, что придется снова ее видеть, выказывать любовь, меня трясло от раздражения.

Люсия, ожидая меня, постаралась вовсю. Впервые она напялила на себя какое-то немыслимое платье в китайском стиле, которое делало ее похожей на куклу, выставленную в ярмарочном тире. Волосы она подвязала лентой из розового бархата. Следовало бы издать указ о том, что этот цвет предназначен лишь для юных девушек. На даме в возрасте, вроде Люсии, он выглядит непристойно.

— Здравствуй, мужичок!

Сжав кулаки, я подошел к кровати, где Люсия читала сценарий нашего фильма, делая для себя пометки.

Она подставила мне губы для поцелуя, но, увидев мой распухший рот, вскрикнула:

— Морис! Что случилось?!

— Поцеловал дверь вчера вечером, когда шел спать. В темноте не заметил, что она приоткрыта…

— Но это ужасно, надо обратиться к врачу…

— Еще не хватало! Через два дня все пройдет!

Она обхватила мою голову рукой. Широкий рукав платья задрался, и я с отвращением почувствовал на своих щеках прикосновение ее кожи.

— Мой мужичок очень стойкий, — просюсюкала она.

Сам не знаю, как я сумел удержаться и не ударить ее. Я весь был словно заряжен электричеством. И заряд был отрицательный!

— Ты прочел сценарий Морена, милый?

— Да.

— Ну, и что ты скажешь? Неплохо, правда?

После этого я не мог утверждать обратное. Впрочем, насколько мне позволяло судить мое торопливое чтение, работа была действительно стоящая.

— Да, отлично.

— Единственный упрек, который я могу высказать Морену, касается персонажа матери…

Разумеется. Как все актеры она внимательно изучала только свою роль.

— Видишь ли, — продолжала Люсия с вдумчивым видом, — он сделал из нее чувственную, легкомысленную, циничную женщину, которая думает только о возлюбленном и совершенно не занимается своим ребенком. Это неправдоподобно… Жена может забыть о муже, может даже его ненавидеть… Но она остается матерью!

Я не верил своим ушам! И это говорит она! Она, которая, ради того, чтоб продлить молодость, выдавала свою дочь за племянницу; она, которая не воспитала своего ребенка, оставляя его томиться по пансионам и лишь изредка — и с неудовольствием — вспоминая о его существовании.

— Ты так не считаешь?

Я взглянул ей прямо в глаза.

— Совершенно верно, Люсия. Мать остается матерью.

— Ну что ж, — сказала она, как ни в чем не бывало, — я рада, что ты разделяешь мое мнение… Я попрошу Морена добавить несколько эпизодов с участием матери и сына. Это то, чего не хватает в его сценарии. Надо бы сделать живее диалоги. У его персонажей речь всегда выразительна, но суховата. Согласен?

— Да!

— Мне кажется, ты сегодня какой-то рассеянный. О чем ты думаешь?

Ей бы следовало спросить «о ком?» Я думал о Мов. Мне хотелось увидеть ее, обнять… В этом желании не было ничего «физического». Просто меня переполняло чувство нежности к ней.

— Извините, но из-за этого «столкновения» с дверью я плохо спал.

— Морис…

Я покраснел. По тому, как вдруг изменился, став строгим, ее тон, я решил, что сейчас последует какой-нибудь каверзный вопрос. Вопрос действительно оказался непростым, но не в том смысле, в котором я опасался.

— Морис, почему ты никогда не обращаешься ко мне на «ты»?

Я растерялся. Не мог же я ей сказать, что наши с ней тридцать с лишним лет разницы являются для этого достаточным основанием.

— Я… я перед вами преклоняюсь, Люсия… К Богу не обращаются на «ты».

Мои слова ей польстили.

— Дурачок! — сказала она, целуя меня.

Этим утром Люсия была в прекрасном настроении. Она думала только о нашем фильме. Вся постель была усыпана листками, на которых она на скорую руку записывала разные мысли относительно будущих мизансцен.

— Ты не представляешь! — воскликнула она. — У меня появилась насчет тебя одна идея. Тебя будет одевать известный модельер, а не обычный портной. Надо, чтоб в этом фильме ты выглядел поэтично…

— Вы не боитесь, что я буду смахивать на гомосексуалиста?

— Какие глупости! Ты есть отрочество, понимаешь? У отрочества еще нет пола… Положись на меня… Я знаю, чего хочу, и не сомневаюсь в правильности своих решений!

— О, я вам полностью доверяю…

Я покинул ее и направился в комнату к Мов.

Девушка слушала какую-то пластинку с записью современной музыки. Она выглядела еще хуже, чем в предыдущие дни, напоминая больную птицу.

— Можно войти?..

— Что ж, заходите…

Мов выключила проигрыватель, и в наступившей тишине я почувствовал себя совсем растерянным. Прикрыв за собой дверь, я уселся у подножья кровати и пробормотал:

— Только что я видел вашу мать…

Мне бы хотелось смотреть Мов прямо в лицо, но я невольно отводил взгляд от ее грустных голубых глаз.

— Вот как?

— Мов, я ненавижу ее… Я чувствую, что не смогу больше играть роль мерзкого альфонса. Я хочу уйти… И будь что будет с фильмом…

— И будь что будет со мной, — добавила Мов.

— Почему вы так говорите?

— Да потому, что это правда, Морис. Кроме вас, у меня никого здесь нет! Дурацкая ситуация, но ничего не поделаешь…

Я наматывал на руку угол покрывала.

— Мов…

— Да?

— А если мы вместе выберемся из этой мышеловки и удерем?

Она вздрогнула, потом окинула меня долгим взглядом. На ее бледных губах появилась улыбка.

— Спасибо, что предложили, Морис. К сожалению, это невозможно осуществить.

— Почему?

— Ведь мы несовершеннолетние! Люсия нам такую выходку не простит! Она нас разыщет, и вашей карьере и моей свободе наступит конец!

Мов была права.

— Да, верно. Но в любом случае не надейтесь, что она откажется от роли. Напротив, она хочет ее дополнить.

Мов усмехнулась. При этом на ее лице появилось выражение упрямства, которое сделало его еще более скорбным, чем грусть.

— Что ж, пускай! Постарайтесь справиться с ролью, Морис…

— Я постараюсь.

Мне по-прежнему хотелось взять ее на руки и убаюкать. Я подошел к креслу и наклонился к ней. Мов, думая, что я хочу ее поцеловать, резко выставила вперед руку, как бы отталкивая меня и защищаясь.

— Ну уж нет! — воскликнула она. — Ладно, я еще согласна существовать за кулисами жизни собственной матери, но пользоваться после нее ее альковом — это слишком!

Слова Мов причинили мне боль. Она поняла и, словно пожалев о сказанном, кинулась мне на грудь.

— Ох, простите меня, Морис…

Наконец-то я смог крепко прижать ее к себе и баюкать.

— Ничего, ничего, — шептал я, касаясь губами непослушных завитков у нее на висках. — Ничего страшного, Мов. Я получил лишь то, что заслуживаю…

И тут она дала волю слезам. А я, обнимая ее, с горечью размышлял о том, что весьма грустно, если в восемнадцать лет тебе уже все в жизни осточертело.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Глава IX

Мы приступили к съемкам фильма во второй понедельник июля на киностудии Бийанкур. Ничего особенного за это время на бульваре Ланн не произошло. Мов, казалось, смирилась. Она покончила со своими ночными вылазками и полностью посвятила себя занятиям музыкой. Мы часто вели с ней разговоры и, надо признаться, довольно нежные. У нас с ней было то, что лицемеры называют «непростая дружба». Изредка в минуты особой растроганности я ее целовал и, благодаря ей, с радостью при этом обнаруживал всю неумелость, свойственную моему возрасту.

Люсия, целиком и полностью отдаваясь работе, не донимала меня своей любовью, и мы совсем перестали бывать в моей комнатушке. И пожарной лестницей по ночам я тоже перестал пользоваться. Учитывая все это и благодаря работе, жизнь становилась вполне сносной.

* * *

Не могу вам передать, до какой степени я был взволнован, впервые ступив на съемочную площадку. Вдруг как по мановению волшебной палочки я из затерявшегося в толпе статиста превратился в объект всеобщего внимания. И все эти люди вокруг так и ждали какой-нибудь моей оплошности. В каждом брошенном на меня взгляде я читал неверие в мои силы.

К счастью, первая сцена была немая. В ней, кроме меня, был занят мой псевдоотец. Он, сидя вечером в своей домашней куртке, смотрел телевизор, в то время, значит, как моя мать целовалась со своим возлюбленным в соседней комнате. А я следил и за парочкой, и за отцом, чтоб не случилось самого худшего. Я стоял позади обманутого мужа, то есть, около двери, и время от времени быстро заглядывал в замочную скважину.

Люсия подробно растолковала мне мой персонаж, его мысли. Она заставила меня подыскать и отработать выражение лица, которое должно было передать мое внутреннее состояние. Однако, когда началась съемка, я не чувствовал ничего, кроме слабости в ногах. Вокруг все словно покачивалось. Свет прожекторов слепил, делая меня беспомощным.

— Ты готов? — спросила Люсия.

В ответ я прохрипел отчаянное «да». И вот механизм заработал. Приблизился ассистент по звуку со своим «журавлем». Хоть сцена была немая, но работал телевизор и были другие шумы, создающие атмосферу: Я должен был скрипеть стулом. Это поскрипывание распределили, вставив в паузы во время телепередачи или после произнесенных шепотом реплик, когда оно звучало отчетливей.

Раздался металлический, лишенный интонаций голос звукорежиссера: «Я готов. Можно начинать!» Затем голос Люсии четко и повелительно произнес: «Внимание! Мотор! Начали!» Перед камерой появился какой-то толстяк с лоснящимся от жира лицом с «хлопушкой» в руках.

— «Жертва», кадр 190, дубль первый! — громко выговорил он.

И вдруг — обескураживающая тишина. Я видел перед собой затылок актера, играющего моего отца, а за ним — бледное пятно телеэкрана. У меня голова была словно налита свинцом. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Я начал раскачиваться на своем стуле, как было задумано. Когда я говорю «как было задумано», это неправда: я раскачивался изо всех сил, будто с кем-то на пару пилил дрова.

— Стоп! — крикнула Люсия.

Я погибал от жары под толстым слоем грима. И отчаянно трусил. Люсия появилась неизвестно откуда, сверля меня взглядом.

— Морис, это не то…

— Не то?

— Нет. Ты качаешься на стуле как маленький мальчик, который пришел с мамой в гости и которому скучно. Полегче… Думай о том, что положение весьма серьезное и может стать критическим, если ты не проявишь бдительность… Понял? Ладно, повторим! Мотор!

Она сказала «как маленький мальчик». А я и был маленький мальчик! Растерявшийся малыш, выбитый из колеи не поддающимися его разумению событиями.

И все сначала.

— Внимание! Мотор! Начали!

— «Жертва», кадр 190, дубль второй!

Эти команды, эти выкрики больше не имели для меня никакого значения. Я снова раскачивался на своем стуле… Она велела мне очень медленно сосчитать до пяти, затем встать, подойти к двери и заглянуть в замочную скважину. Я сосчитал до трех, остановился, прикидывая, сколько еще осталось. Затем начал снова и дошел до пяти!