Остались только слезы

— Потому что Адам еще не знал, что существует смерть.

Лицо Люсии омрачилось.

— Значит, вы тоже думаете об «этом»?

— И немало…

— В вашем возрасте!

— Дело не в возрасте, а в склонности… Осознаешь или нет!

— Скажи-ка, а вы не глупы, мой мальчик…

Опять этот проклятый румянец, с которым я не могу справиться, от которого горит лицо. Я едва не обжегся, прикоснувшись пальцами к вискам.

Она выдернула из моего букета одну розу — красный чуть распустившийся бутон — и протянула мне.

— Возьмите, хочу отплатить вам… Если любите сувениры, можете засушить его в книге…

Я схватил цветок. Для меня он вдруг перестал быть простой розой за восемьдесят франков. Не знаю даже, попрощался ли я, уходя, но долго еще вспоминал ее странную, чуть грустную улыбку.

Розовый бутон, который я с благоговением сжимал в руке, был похож на эту улыбку.

* * *

В последующие три дня я видел Люсию лишь мельком во дворе киностудии или в баре. Каждый раз она была в обществе разных известных личностей, и это отбивало у меня всякую охоту подходить к ней.

Наконец на четвертый день был мой черед играть. Играть — это громко сказано, учитывая то, что мне предстояло изобразить: я должен был стоять по стойке «смирно», пока Люсия Меррер беседовала с президентом какой-то там республики. В определенный момент она роняла перчатку, президент неизвестной республики этого не замечал. Мне следовало, проявив вначале некоторую нерешительность, подобрать перчатку и протянуть ее Люсии. Люсия с улыбкой благодарила меня… Как вы можете судить сами, в этой ситуации мне трудно было продемонстрировать свой талант.

Фильм назывался «Белокурое приключение», и несколько реплик, произнесенных персонажами в моем присутствии, давали мне все основания думать, что это будет удручающе посредственная картина.

Перед началом съемки Люсия подошла ко мне, чтобы пожать руку. Она внимательно осмотрела меня и сказала, что мундир сидит на мне бесподобно. Затем режиссер дал команду приступить к репетиции предстоящей сцены, и Люсия, «входя в роль», утратила всю свою любезность.

В конце дня реквизитор прошелся по павильону с номерной доской в руках, на которой было написано, что мадмуазель Меррер устраивает аперитив. Разумеется, статисты в подобных возлияниях не участвовали, но Люсия, прежде чем покинуть павильон, отделилась от группы актеров и бросила мне:

— Надеюсь, вы останетесь?

И я остался. И получил право на стакан чего-то, который опустошил, стоя один в углу. Генеральный штаб картины со всей серьезностью обсуждал съемки, а рабочие постановочного цеха тем временем опорожняли бутылки. Я и не надеялся, что она будет разговаривать со мной, но все-таки мне было слегка грустно. Статист в фильме — это пария.

Последний из электриков, какой-нибудь жалкий ассистент — и то являются составной частью съемочной группы… А статист — нет! Он — предмет обстановки, не больше. Недолговечный элемент декораций… И вообще он никто! Просто загримированное лицо, от которого требуется не проявлять интереса к главным актерам и выглядеть «естественно», это «задник» подлинной жизни… Он безропотен от природы. Все, что он просит — это свой гонорар; все, на что надеется — это «попасть в кадр»; все, к чему стремится — это произнести однажды реплику, которая выведет его из состояния оцепенения…

Во время аперитива никто не обратил на меня внимания. Я был здесь незваным гостем, бедным родственником… Мой стакан «мартини» смахивал на милостыню. Я даже не мог сравнить его со стаканом вина, который иногда наливают почтальону в благодарность за услугу.

Я осторожно поставил стакан на край стола и незаметно исчез среди всеобщего оживления.

Как раз в тот момент, когда я выходил со студии, от остановки отъехал автобус. В это время суток следующего пришлось бы ждать не менее получаса. Я решил пройтись пешком до Шарантона. Этот день, который я провел в свете прожекторов, утомил меня и расстроил… Небольшая прогулка в сумерках пошла бы мне на пользу.

Когда я добрался до того места, где начинается короткая шарантонская автострада, меня обогнал «крайслер» Люсии Меррер. Проехав немного вперед, машина остановилась, затем дала задний ход, и я сообразил, что Люсия решила меня подвезти… Чувствуя как от волнения сильней заколотилось сердце, я побежал к машине. Люсия была одна. Я не сумел открыть дверцу, и Люсии пришлось наклониться, чтобы нажать ручку изнутри.

— Садитесь! — сухо сказала она.

Вид у нее был озабоченный и недовольный. Я уселся рядом. Сиденье из белой кожи показалось мне просторным как скамья в каком-нибудь зале ожидания. Люсия нажала педаль, и машина, шелестя шинами, тронулась с места. В салоне было тепло, витал какой-то легкий и вместе с тем неотвязный аромат.

— Благодарю вас, — пролепетал я. — И еще спасибо за аперитив…

Она промолчала в ответ, все ее внимание, казалось, было сосредоточено на дороге.

Когда мы съехали с автострады, Люсия словно вспомнила о моем присутствии.

— Вы прекрасно сыграли гвардейца…

То был один из идиотских комплиментов, которые я не переношу.

— Манекен из «Галери Лафайет» справился бы не хуже!

Она незаметно окинула меня быстрым взглядом.

— Перед камерой все имеет значение… Возвращая мою перчатку, вы посмотрели на меня именно так, как надо.

— Вы полагаете, что среди двух тысяч пятисот метров пленки кто-нибудь заметит это взгляд?

— Может быть…

Какое-то время мы молчали. Люсия медленно вела машину вдоль набережных. Я невольно восхищался грациозностью ее) движений. Сегодня она была по-настоящему красива. Во всей ее манере держаться чувствовалось какое-то высокомерие.

— Что вы думаете о фильме? — вдруг спросила она.

Я помедлил с ответом.

— Говорите же, — настаивала Люсия.

— Но я почти ничего не видел…

— Ну, а что вы скажете о сегодняшней сцене?

— Дурацкая сцена…

Она не стала возражать и, только остановив машину на красный свет, повернулась ко мне с задумчивым видом.

— Почему?

— Да потому, что она начисто лишена оригинальности! Все это видено уже сотни раз… Жаль разменивать такой талант, как ваш, на подобные фильмы!

— Дюмаль — замечательный режиссер!

— Конечно! А Лувуа — замечательный автор диалогов, а Белстайн — замечательный продюсер… И самое интересное, что фильм получится замечательный… Но замечательный стандартный фильм…

Я замолк, сам испугавшись всего, что наговорил.

— Простите, если я вас обидел.

— Вы меня не обидели… Как вы сказали, вас зовут?

— Морис… Видите, и имя тоже стандартное…

Я вздохнул. Мне хотелось бы высказаться, но никак не удавалось сформулировать свои мысли.

— В сущности, вы обвиняете кино в условности?)

— Да.

— Но, мой маленький Морис, таковы вкусы публики, а мы работаем для нее!

— Не надо потакать вкусам публики! Надо ее воспитывать…

Она рассмеялась заученным смехом.

— Вы молоды, Морис. По сто с лишним миллионов за фильм — воспитание дорого обойдется! Продюсер — это коммерсант, а коммерсант создан для того, чтоб зарабатывать деньги…

Люсия пожала плечами.

— Отбросив сказанное, вполне разделяю ваше мнение…

Мы приближались к Ратуше.

— Вам куда?

— Безразлично… Вообще-то я живу на авеню де л'Обсерватуар в комнатке для прислуги, но гостиной мне служит весь Париж! Так что здесь или там…

Люсия Меррер остановила машину у тротуара, и я собрался было выходить, как вдруг она схватила меня за руку.

— Какой у нас сегодня день? — спросила она.

— Вторник…

Она помолчала в раздумье, будто ей предстояло принять важное решение.

— Поехали ко мне ужинать…

Это было столь неожиданно, что я не нашелся, что сказать. Она молча тронула машину. Лишь оказавшись перед ее роскошным особняком на бульваре Ланн, я нашел в себе силы возразить.

— Мадам Меррер…

— Да?

— Лучше не стоит…

— Почему?

— Не знаю. Но чувствую, что мне не следует принимать ваше приглашение…

Она припарковала машину у огромной кованой решетки. Крыльцо ослепительной белизны по эту сторону решетки вело к стеклянной двери с ручками в виде бронзовых рук. Все это выглядело шикарно, необычно и тем не менее напоминало мне тюрьму.

Люсия взяла свои перчатки, сумочку и очки, лежавшие рядом с ней на сиденье.

— Идемте!

— Нет!

— В таком случае постарайтесь объяснить…

— Ну что ж… Видите ли, завтра вы, оставаясь в этом великолепном доме, забудете сегодняшний вечер. А я в своей шестиметровой комнатке не смогу больше думать ни о чем другом. Я боюсь, понимаете?

Она пристально взглянула на меня. И я впервые заметил в ее темных глазах какой-то странный завораживающий блеск.

— Не надо бояться, Морис. Жизнь принадлежит тем, кто ни перед чем не отступает…

Пожав плечами, я вышел из машины, открыл Люсии дверцу и затем последовал за ней в дом.

* * *

Дверь открыл слуга в белом смокинге, словно сошедший со сцены. Увидев меня, он не проявил ни малейшего интереса. Он был занят только своей хозяйкой, она поглощала целиком все его внимание. Это был не тот тип лакея, для кого великие люди не существуют. Напротив, у него постоянно был такой вид, будто он просит автограф.

Снимая с Люсии манто, он действовал так, словно распаковывал драгоценную безделушку.

— Поставьте еще один прибор, Феликс…

— Хорошо, мадам…

Она открыла какую-то дверь. Я снова последовал за ней, продвигаясь с осторожностью исследователя, рискнувшего забраться в еще не изученные пределы Амазонки.

Это роскошное жилище пугало меня куда больше, чем джунгли! Вслед за Люсией я вошел в гостиную размером с наш съемочный павильон, не меньше. Здесь стоял обитый телячьей кожей гигантский диван, такие же кресла и рояль, на котором возвышалась самая большая лампа, которую мне довелось когда-либо видеть. Стены были обтянуты лимонного цвета шелком, а пол целиком покрывал толстый ковер.

— Извините, я на минутку, только переоденусь.

Я уселся в одно из кресел, поскольку диван, почему-то напоминавший мне спрута, вызывал у меня чувство ужаса. Эта комната, несмотря на весь свой блеск и богатство, производила грустное впечатление. Здесь пахло затхлостью, будто дом нежилой.

Слуга вкатил в гостиную столик с напитками. Должно быть, ему дали соответствующие указания, ибо он поинтересовался любезным тоном:

— Что месье будет пить, виски или портвейн?

— «Уильям Лоусон'с».

Если бы клиентам в барах наливали такие порции, бары быстренько прогорели бы. Он заполнил до половины большой стакан, положил в него кубик льда и подал мне сифон. Я не осмеливался нажать на рычажок из боязни промахнуться, не туда направить струю и осквернить сверхъестественную белизну ковра. Я бы себе этого никогда не простил.

— Вероятно, месье пьет чистое виски?

— Да, именно…