Помоги проекту - поделись книгой:
— Так, Тёмыч, все. Надоело. Давай ты оставишь свои буйные фантазии для будущих сочинений по литературе, а мы с тобой раз и навсегда договоримся, что ты прекращаешь приставать к Дуне и надоедать Коле. Хорошо?..
Юноша Артемий мрачно кивает и внезапно засовывает в свежерасковырянную дырку в обивке кресла руку по локоть.
— Коля, простите, можно я зайду на минутку?.. Я хотела извиниться за сына, мне кажется, он слишком часто условно радует вас своим присутствием.
— Ни в коем случае не извиняйтесь, — Коля улыбается и берет ее ладошки в свои большие руки; она ощущает тыльной стороной запястий многолетние «мозоли гитаристов» на подушечках пальцев. — Он отличный ученик.
— Ученик?.. — удивляется Анна.
— Да, вот понимаете, попросил меня научить его играть. Он быстро учится. Простите… — внезапно его лицо становится очень серьезным и сосредоточенным. — Я должен вам задать один вопрос, обязательно должен задать. Какой цвет вы любите больше всего? Больше остальных?
Анна задумывается и вдруг неожиданно для себя самой отвечает:
— Зеленый, — хотя это неправда, больше всего она любит красный, багряный с киноварным оттенком, насыщенный, пульсирующий, как артериальная кровь.
Коля улыбается:
— Это хорошо. Зеленый — это хорошо.
Она молча выходит и тихо притворяет за собой дверь, из-за которой уже вытекает вкрадчиво-нежный, сладкий, отравленный, невыносимо грустный и едва слышный перебор гитары, которую просят дать немного утешения, словно шорох шагов по песку ночного пляжа; и глухой, глубокий голос с неуловимым, мягким, чуть-чуть шепчущим акцентом выплетает слова в мелодию, мгновенно проникающую в кровь:
Она останавливается перед старинным зеркалом в тяжелой резной раме и прислоняется горячим лбом к прохладному, почти осыпавшемуся серебру.
Мимо ног неощутимо в темноте коридора проскальзывает Дуня, просачивается в узенькую щель, и дверь снова мягко закрывается, а слова все текут, текут, карабкаются вверх по венам, цепляются за сердечную мышцу:
«Конечно же кот не отражается в этом зеркале, — думает Анна и нежно гладит пальцами резные завитки почти почерневшего от старости дерева. — В нем уже ничего не может отражаться — оно ведь слепое».
И вдруг замечает внизу небольшую фотографию, бережно вставленную между рамой и стеклом раскрашенная вручную, почти дагерротипная картинка — молодая белозубая красавица на фоне зеленых гор, черные косы до пояса покрыты зеленым платком, зеленые юбки подобраны до колен, зеленые камни в тяжелых браслетах, кибитка под зеленым пологом А рядом Коля в лихо заломленной зеленой шляпе — такой же, как сейчас, только совсем молодой — держит в руках огромного трехцветного кота с бандитской рожей и оборванным ухом.
Ночью Анна достает ноутбук, открывает «Гугл» и набирает в строке поиска одно слово: «Дуэнде».
Пальцы зависают над клавиатурой, словно есть какое-то невидимое противодействие между машинкой и руками, как будто внутри скрыто какое-то знание, которое может нарушить ее и без того нарушенное хрупкое равновесие. Юноша Артемий спит, свернувшись в середине дивана, как маленький норный зверек: голова в ногах, ноги на подушке, все, как обычно.
Старина «Гугл» вываливает тысячи ссылок на слова, на картинки, на статьи в «Википедии», но только две из них сразу приковывают к себе внимание:
«Дуэнде — дух места в испанской мифологической культуре. Чаще всего является в виде человека в зеленой одежде, иногда в виде кота, иногда — большого зеленого кота. Никто не знает, как дуэнде появляются в том месте, которое берутся опекать, но, выбрав место однажды, остаются в нем навсегда. Место может менять хозяев, но дуэнде не имеют привязки к людям — только к местам. Дуэнде — своего рода „домовые“ или „гении места“, несколько своевольные духи, имеющие трикстерические, непредсказуемые черты, но, в общем, добрые, помогающие хозяевам, к которым хоть и редко, но привязываются. Случаи, когда дуэнде меняет место обитания, чересчур сильно привязавшись к хозяину, не описываются. Но если дуэнде привязался к человеку, он дарит ему максимальное долголетие; если человек, которого дуэнде полюбил, умирает, дух навсегда остается несчастным».
«Дуэнде — „дух“, „одержимость“, особое творческое состояние всепоглощающей эйфории, „темный дух“, как описывает дуэнде поэт Гарсия Лорка. Чаще всего в состояние „дуэнде“ входят поэты, певцы канте-хондо, танцоры фламенко, гитаристы-фламенкейро. Состояние творческого транса, в котором человек перестает ощущать окружающую реальность, полностью растворяясь в созидаемом им
Она закрывает ноутбук и берет сигарету. В это же мгновение с улицы доносится протяжный вопль, который, кажется, исходит не из глотки, не из груди, а из глубины утробы живого, смертельно раненного существа.
Вопль вибрирует, нарастает, срывается в протяжный плач, выходит на верхнем пике снова в вопль и вибрирует на трех нотах, пока не обретает мелодию и ритмику. Анна открывает окно, садится на подоконник и закуривает сигарету. Над двором висит пузатая желтая луна, буквально накрывающая собой крыши.
На покатом боку поваленного гаража-ракушки сидит Дуня, величественный, словно древний бог в кошачьем теле. Он поет самую печальную на свете, самую древнюю песню — настолько древнюю, что она незнакома людям; исторгает из утробы всю скорбь своего хтонического племени по утраченным любимым, ушедшим людям, слишком хрупким и недолговечным в сравнении с веком дуэнде. Десятки котов и кошек молча окружают очень старого трехцветного кота с широкой зеленой полосой на лбу.
Анна понимает, о чем Дуэнде скорбит. Она тихо накрывает сына одеялом, выходит в коридор и набирает на мобильном цифры «03», называет адрес; а потом, вдохнув воздух, словно перед прыжком в глубокую черную воду, преодолевает темный коридор, на стенах которого пляшут в неверном шелковом свете недобрые персонажи проклятой сказки, и прикрывает дверь в комнату.
Коля лежит на идеально застеленной кровати, вытянувшись, как солдат под стягом, и лицо его, слово нарисованное углем на желтоватой бумаге, почти такое же молодое и счастливое, как на раскрашенной зеленоватой фотографии, крошащейся от старости.
Анна аккуратно снимает со стола скатерть, подходит к зеркалу, переворачивает фотографию оборотной стороной, закрывает прозревшее зеркало и тихо говорит:
— Дуня, Дуня, иди домой. Иди домой, Дуэнде.
Но когда бригада «скорой» тихо и быстро покидает спящий подъезд и она возвращается в комнату, старый кот лежит, свернувшись клубком под мышкой у мальчика, перебирающего во сне пальцами, словно наигрывая мелодию тихую и нежную, как шаги по песку ночного пляжа.
И глаза его горят в темноте так же ярко, как фары дальнего света.
Евгений Борщёв
ЛЮБОВЬ ЗЛА
Где же секретик? Ведь он должен быть у десятого камня! Или у девятого?
Грета остановилась, поправила платок из мешковины, пошевелила в раздумье губами и уставилась на полуразрушенную каменную стену. После смерти старого Брюна местные жители потихоньку разобрали не только его дом, но и ограду, и лишь эта стена, обращенная к улице, осталась нетронутой. Жалкое оправдание перед совестью — словно крест на могиле городской шлюхи, наспех закопанной добрыми людьми с предательским румянцем на щеках.
Но, конечно, Грета не могла подумать такое — да и занимали ее куда более важные вещи.
Что же идет раньше — десять или девять? Ах, какая досада! И спросить не у кого.
— Ме… — раздался сверху еле слышный шепот.
Грета задрала голову и сдула упавшую на лоб челку.
— Ой!
Крошечный серый котенок сидел в раскрошенной выемке от булыжника, дрожал на зябком осеннем ветру и с надеждой смотрел на Грету.
— Как ты туда попал? Бедняжка! Ты, наверное, проголодался?
Котенок протянул и тут же убрал лапку.
— Ты хочешь спуститься? Иди сюда, ко мне!
Девочка потянулась, сняла котенка и поставила на ворох опавших листьев.
— Как тебя зовут? Ты не хочешь говорить? Или тебе самому никто не сказал?
Котенок пошуршал, устраиваясь поудобнее на огромном кленовом листе, помотал головой и чихнул.
— Я знаю! — осенило Грету. — Тебя зовут Николай!
Схватив котенка, она заторопилась домой, и гром, тревожный гром деревянных башмачков раскатился по мостовым города до самых дальних его углов.
Дома никого не было — днями отец ломал мрамор в шахте, а мать нанялась стирать белье в герцогский особняк. Только старый кот Варфоломей спал на подоконнике, спрятавшись за геранью.
— Привет, Варфоломей! — крикнула Грета, поставив Николая на стол. — Познакомься с новым другом! Его зовут Николай. Сейчас я тебя покормлю… На, ешь.
Грета поставила на стол глиняную плошку. Котенок оглянулся («Поблагодарил!» — умилилась девочка.) и принялся за дело.
Тем временем Варфоломей приоткрыл глаза и лениво обозрел окрестности. Вздрогнул, увидев котенка. Спрыгнул на пол, нерешительно подошел к столу и с ужасом попятился. Потом взял себя в лапы и храбро запрыгнул на стол.
Котенок с недоумением поднял голову, чихнул и вновь вернулся к еде. Вздыбив шерсть, Варфоломей зашипел на него — тщетно. Помахал лапой у котенка перед носом — без толку. Выпустил когти — закончив с похлебкой, котенок принялся вылизывать плошку.
— Варфоломей! Ты куда залез? — Грета хлестнула кота полотенцем. — А ну, брысь со стола!
Оскорбленный Варфоломей ретировался под лавку.
Поздней ночью вернулись мать с отцом — вместе, как часто бывало, когда матери приходилось вызволять его из жарких объятий таверны. Грета уже спала на плетеном половичке у плиты, прижимая к себе негромко урчащего котенка. Каштановые волосы разметались по соломенному тюфячку, губы приоткрылись в довольной улыбке.
Варфоломей, так и просидевший весь день под лавкой, смятенно дремал. Гранитное колесо невеселою будущего грозило размолоть его уютный мир в труху. С подарком дяди Гюнтера, Елисаветой, что уже год как заняла место Варфоломея у Гретиного сердца, он смирился — ладно. Все равно она почти что мертвая. Но этот серый приблуда?!.
— …И этот нищий смеет отираться там, где отдыхают приличные люди! Да что отираться — он еще и денег просил! Пода-а-айте, мол! Каков наглец? Нет уж, что я заработал, то мое, и черта с два я отдам кому-то хоть медяк! Я ему даже объяснять ничего не стал, а просто пообещал вколотить свистелку ему в глотку, если еще будет надоедать своей рожей… — неравномерный скрип отцовых башмаков был слышен издалека, а значит — он сильно напился. На трезвую голову он почти не хромал.
Грета приподнялась и потерла кулачком глаз.
Заскрипела дверь. Споткнувшись о Елисавету, что спала у порога, отец скучно выругался.
— Ш-ш! — строго сказала мать. — Грету разбудишь.
— А мне плевать! — огрызнулся отец, но тон сбавил. — Я ему так и сказал; ехай, мол, к Гюнтеру, там тебе самое место.
— Матушка? А я уже не сплю… — сонно пробормотала девочка. — Я сегодня встретила Николая, и он был голодный, и пусть он будет у нас жить?
— Кого-о? — обалдело протянул отец. — Кто это еще, черт его дери?
Котенок, словно представляясь, тихо мяукнул.
— Второй кот? Один мышей не ловит, теперь другую бестолочь на шею посадим? Да ты рехнулась, дурочка?
— Закрой рот, Карл, — звонкая затрещина. И тут же — медовым голосом: — Конечно, Синеглазка, пусть Николай живет у нас. Хорошо бы он научился ловить мышей. А пока можешь разделить долю Варфоломея, чтобы хватило и ему, и Николаю.
— Благослови тебя Бог, матушка!
— Спи, доченька.
Варфоломей не верил своим ушам. И пока отец с матерью, переругиваясь, укладывались над ним на лавку, он пытался понять: как же это можно? Полюбить кота — в смысле его, Варфоломея, а потом выбросить из сердца? Как тряпку? Когда он только-только поверил, что сытный, теплый запах дома навсегда изгнал февральские ветра детства? Ах, какой же ты дурак, Варфоломей, что доверился иллюзиям! Что прикипел к этой маленькой врунье!..
— «А этот нищий старикашка — опасный тип. И наглый. Наглый, странный и опасный. Помяни мое слово, Амалия, пожалеем еще, что сразу не выгнали, ой как пожалеем!
— Карл! Ты успокоишься или нет?
— А ты мне рот не затыкай! Дело касается безопасности всего города!
— Ах, Карл, какой же ты дурак…
Пропажу обнаружили не сразу — Грета была занята Николаем, а у Амалии с Карлом были дела и поважнее. Но стоило Грете увидеть, как котенок опустошает Варфоломееву миску, она поняла: что-то стряслось. Скорее кони обернутся принцами, чем старый кот отдаст свою еду… а значит, он исчез. Он был толстым, ленивым и скучным, но она же любила его, любила!
Вечером Грета с заплаканными глазами сообщила:
— Матушка, Варфоломей пропал!
— Сдох, никак? — легкомысленно фыркнул отец, за что тут же получил по затылку, а рука у Амалии была тяжелая.
— А ну, иди, дров принеси! Видишь же, топить нечем!
Пристыженный Карл вышел, в смущении оглаживая седые усы. Мать отложила шитье, посадила Грету на лавку, обняла и начала:
— Понимаешь, Синеглазка, иногда коты чувствуют, что настало время, и они уходят на небо. Там их ждет милосердный всеблагой Бог, окруженный ангелами… ты же понимаешь, что на небе лучше, чем здесь. Конечно, коты любят своих хозяев, но если им пора к Богу — нужно их отпустить. Нам будет грустно без Варфоломея, но нельзя же думать только о себе! Лучше подумай о том, как ему сейчас хорошо…
Следующий день, короткий и нежаркий, Грета провела на крыше, увещевая Николая быть послушным котом и идти туда, где ему будет лучше. Время от времени она подбрасывала его в воздух, яростно сдувая со лба непокорную челку, однако на небо котенок так и не попал.
На главной улице города, у каменной стены старой церкви, прямо под грубо выделанными витражами со сценами из жизни святых, сидел старик с костистым лицом и, прикрыв глаза, играл на флейте. Рядом валялась некогда алая выцветшая шляпа со скудным подаянием, а около шляпы на грязно-пестром камзоле лежал исхудавший Варфоломей.
Ему сейчас было вовсе не так хорошо, как уверяла Амалия, да и Бога он не видел — ни милосердного, ни всеблагого. Он просто слушал музыку в надежде на то, что нищий его покормит.
Время от времени Варфоломей требовал перерыва — поворачивал морду к флейтисту и вопросительно мяукал. Тогда нищий откладывал инструмент, щурился и что-то отвечал, с жаром кивая. Зрелище спорящего с котом сумасшедшего веселило горожан куда больше, чем музыка, и тогда монетки падали в шляпу немного чаще.
— …Поверь мне, лучше оставаться там, где тепло, есть крыша над головой и тебя хоть немного, но любят.
Варфоломей презрительно отвернулся.
— Понятно… Гордый. Редкое сочетание — гордый и толстый. А ты был когда-то толстым, по тебе видно.
Поделиться книгой: