Помоги проекту - поделись книгой:
— Красота какая, Федя!
Степан Степаныч одет по-таёжному. На ногах — яловые сапоги, на плечи накинута штормовка с капюшоном, на голове груздем сидит войлочная шляпа с сеткой от комаров. По всему видно: правится ему здесь. Давно не видел он высоких гор, светло-зелёных, с изумрудными переливами, солнечных перелесков за рекой, рассеянных по волнистой долинке, высокого неба самой прозрачной синевы; не дышал чистым воздухом дремучей тайги, что вплотную подступила старинному селению.
— Умирать сюда приеду, — шутит Степан Степаныч. — На самую красивую горочку.
У Темника одежда много проще. Ватник на нём латан-перелатан, сапоги скособочены, штаны древние, землепроходческие. Кепка старенькая, восьмиклинка; плащ синий, прожжённый. Вроде ещё меньше стал он в этом одеянии.
Степан Степаныч обстругивает палочку, пробует ею картошку.
— Скоро сварится, — говорит он и снова ложится на траву лицом к Темнику.
Трава пахнет ромашкой и мятой — знакомые запахи детства!..
— Расскажите, Иван Гурьяныч, как вы Тымбу потеряли? — Степан Степаныч прячет нож в чехол. — Интересная история.
— Село или речку? — спрашиваю я.
— И то и другое, — признаётся Темник. — Впервые со мной такое приключилось. Стал быть, летим над Витимом. Дело известное; плавал по нему не однажды, и блудил, и тонул, с холоду-голоду погибал. Значит, смотрю, отворачиваем влево — тоже тропа знакомая. За поворотом этим — минут двадцать лёту — моя Тымба и есть. Село родное. Тымба-то!
Гляжу вниз. Действительно, селение видится — домов сто аль поболе. А сам знаю, не только села — заимки перед Тымбой нет. Смотрю, стал быть, думаю: иль пилот напутал, иль у меня ум за разум заходит.
Лётчик тем временем кружок даёт, на посадку метит.
«Куда? — кричу ему в ухо. — Что за село?»
«Тымба», — отвечает.
Ну, думаю, парень, вот сейчас я над тобой посмеюсь.
Садится лётчик возле прясла с «колбасой», выключает мотор. Я жду, когда он из кабины вылезет, — удовольствие продляю. Верно, вылезает он, берёт планшет свой плексигласовый, в избушку топает. Я, значит, за рукав его и так ехидно спрашиваю:
«А вы случаем промашки не дали, товарищ пилот?»
«Какой?» — отвечает. И смотрит на меня, как на музейную редкость.
«Это ж не Тымба, — говорю. — В Тымбе двадцати дворов не наскребёшь, а здесь, стал быть, все сто. Заводишко дымит, сад посреди села».
Тут уж он посмеялся надо мной, отвёл душеньку. Спрашивает, когда я в последний раз в Тымбу наведывался.
«Последний раз? — начинаю вспоминать. — Как же, лет двадцать назад, если не ошибаюсь».
Лётчик ещё пуще заливается.
«Почему ж вы, говорит, считаете, что Тымба до сих пор в детских трусиках бегает?»
Темник пробует картошку, палочка легко входит в неё.
— Сварилась, братцы! Налетайте! Расхватали — не берут.
— А потом узнали? — Вадимке интересна эта история. — А, дядя Ваня?
— Потом? Само собой. Клуб, что мы строили, вширь подался, пристройку к нему приспособили: завод, о котором я лётчику толковал, не завод вовсе — электростанция. А мы всё керосин жгли. Одних магазинов штук десять насчитал. Школа-интернат на сто мест. А при мне и школы-то не было.
— А дом, где вы жили, остался?
— Дом, Вадимка, остался. Прочный дом, из лиственницы рублен. Стоит, как утёс Стеньки Разина.
На картошку и едоки прибывают: Валентин Иванович — председатель колхоза и Анна Петровна — секретарь партийного комитета. Её-то я узнаю сразу, по походке. Не идёт она, а плывёт вроде. Мы с ней в партийной школе вместе учились.
— А мы к вам на огонёк. — Анна Петровна ставит на стол хозяйственную сумку. — И на картошку. Идём по селу, думаем: «Где так вкусно картошкой пахнет?» Видим, цыгане заезжие дрова сельсоветские жгут. «Голодные, поди?» — рассуждаем. Валентин ленков солёных прихватил, а я — большую ложку.
Степан Степаныч уступает ей почётное место и, между прочим, говорит:
— Насчёт большой ложки зря стараетесь. Мы сами такие. Получайте обыкновенную едоцкую образца тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года. Куплена по дешёвке в магазине уценённых товаров.
И даёт ей походную, алюминиевую.
Вадимка, как всегда, со щенком возится. Картошку щенок не ест, рыбу тоже. Молока бы… А где его взять?
— Сейчас организуем, — встаёт Валентин Иванович. — Колхоз наш не бедный, прокормим волкодава.
Приносит он целый бидон молока.
— Тут, — говорит, — и людям хватит. Как волкодава зовут?
— Как? — спрашиваем Вадимку.
— Не знаю.
Вот это здорово!
— Сеньором Помидором зовут, — балагурит Иван Гурьяныч.
— Это она, — сообщает Вадимка, стряхивая искру с кеда.
— Давайте имя придумывать? — предлагает Степан Степаныч. — Тайга!
— Тымба!
— Дамка!
— Подведём черту, как говорят у нас на собраниях. — Степан Степаныч снимает шляпу. — Прошу высказываться.
«Тайга» и «Тымба» проходят единогласно.
— Голосовать! — требует Вадимка. — По-честному!
— Самое честное, Вадимка, — это моя шляпа, — уверяет Степан Степаныч. — Пиши на двух бумажках: «Тайга» и «Тымба» — и давай их мне.
Он кладёт в шляпу свёрнутые бумажки, трясёт перед Вадимкиным носом.
— Тяни, брат.
Вадимка вытаскивает бумажку: «Тымба».
— Виват Тымбе! — басит Степан Степаныч, так что Темник вздрагивает.
— Ура-а!
Это мы кричим, поддавшись настроению Степана Степаныча. А он приглашает:
— По случаю крещения шейка прошу отведать солёной рыбки.
Едим тут же на сельсоветском столе. Всё исчезает мгновенно, как под взглядом волшебника. Валентин Иванович приносит ещё несколько рыбин.
— Тащил бы всю бочку, — предлагает Гурьяныч.
Тымба лакает молоко из консервной банки.
Вечернее солнце скатывается за далёкие хребты, в прозрачном небе играют стремительные ласточки, лениво кружат сытые орлы. Кой-где дымятся туманом бело-зелёные сопки, с тёмной реки тянет дрожкой прохладой. К белому острову шумно плывут лодки с баяном и песнями.
— Что ищете в наших краях? — спрашивает Анна Петровна. — Может, помощь какая нужна?
— А вот это! — Степан Степаныч разводит руками. — Не знаю, как товарищам, а мне такая жизнь нравится. Возьмёте в свой колхоз?
— Рады бы, только должности подходящей нет.
— А я без должности, вместо сивки-бурки.
Он размяк, Степан Степаныч, ещё больше подобрел. Занятным стал, разговорчивым.
Я приглядываюсь к Валентину Ивановичу. Он совсем молод, каких-нибудь двадцать восемь лет, четвёртый год живёт на севере. Приехал не то из Ленинграда, не то из Киева.
— Нам бы эвенков посмотреть… — просит Степан Степаныч. — Не подскажете, где лучше?
— Без этого не обойдётся, — уверяет Валентин Иванович. — И в Тымбе можно, и на оленьих стоянках. Интересный народ, самобытный. Иные сразу к новой жизни привыкают, иные с трудом, особенно старики. Был тут у нас один случай, давний правда, но интересный.
— С бабушкой Лапо? — спрашивает Анна и заранее смеётся.
— Расскажите, пожалуйста, — просит Вадимка.
— Ладно, слушайте. Живёт у нас такая древняя старушка — бабушка Лапо. Есть у неё внучка Гайонка. По-русски сказать — красивая. Решили мы им дом построить. Как решили, так и сделали. Поселяем бабушку в дом, а она не хочет. «Домовых, говорит, боюсь. У вас, у русских, домовые есть».
Мы смеёмся над ней: это, мол, только в сказках. И внучка ей то же самое толкует. «Ладно, — говорит бабушка Лапо, — где мне с вами спорить! Буду в дом переселяться».
Да, поселиться-то поселилась, а жить не живёт. Как дело к ночи, она к другим эвенкам кочует, к тем, которые ещё в чумах остались. Семьи две-три их было. И Гайонку с собой тащит.
Стали у нас свет проводить. Купили мы двигатель, сильный, надёжный. Приходит монтёр в бабушкин дом — нет её, второй раз приходит — нет. «Где бабушка?» — у соседей спрашивает. А те отвечают: «Не живёт бабушка дома, в чум укочевала».
Стали мы
Бабушка снова соглашается: «Ладно, поди-ка, больше кочевать не буду, жить буду».
Иду я как-то домой поздновато, на конюшне задержался. Смотрю, горит свет у бабушки Лапо. «Значит, дома, — соображаю. — Зайду проведаю».
Стучусь, стучусь — не отвечает. Я посильней, кулаками барабанить стал. Вдруг, думаю, беда какая стряслась. А из-за двери кричат: «Хто там? Заходи, мне шипко некогда!»
Открываю дверь. Смотрю, стоит бабушка на табуретке и рукавицу на лампочку надевает.
«Что делаешь, бабушка?» — спрашиваю.
«Свет увернуть надо. А как? Я знаю, што ли?»
«Вот, говорю, выключатель есть». И показываю, как он действует.
А бабушка стоит и по голове себя шлёпает:
«Вот дура-баба, пошто у Гайонки не спросила?»
Вадимка смеётся больше всех.
— А что, если бабушке Лапо телевизор показать? Вот бы удивилась!
— История, в самом деле, смешная. Степан Степаныч захлопывает записную книжку. — Долго добираться до оленьей стоянки?
— День, полтора, два, смотря какой транспорт. На своих двоих — одна статья, на лошадях — другая, на оленях — третья.
— Есть стоянки на нашем пути?
— Как раз мимо одной поедете. Дорога туда, честно скажу, неважнецкая. Собственно, никакой дороги нет — оленья тропка. По люди ездят, значит, и вы проскочите.
Нам ещё лошади нужны. Кое-что мы отправим самолётом, резиновую лодку например. И всё-таки груз наш увесист.
— Двух лошадей дадим, — обещает Анна Петровна. — Вадимка с Гурьянычем верхом — самый молодой и самый старший. А вы за ними, в пешем строю. За лошадей придётся платить — хозрасчёт, сами понимаете; продукты отсюда возьмёте. Да, с проводником как?
— У нас Гурьяныч, — отвечаем. — Мы за ним, как за каменной стеной. Родился здесь, полжизни прожил. Ну, случилась осечка — село не узнал. Понятное дело: вон как оно за двадцать лет вымахало! А тайга, что ж, какой была, такой осталась.
— Тайга тоже росла, Фёдор Петрович, — предупреждает Анна. — Словом, делайте как лучше. Не маленькие, учить нечего.
Чувствуем, не доверяет она Ивану Гурьянычу.
— Как ты, Гурьяныч? — спрашиваем.
— Стал быть, могу, ничего особенного. Дорожка знакомая, ребятёнком по ней бегал, когда в районной школе учился. Сто пятьдесят километров за четыре дня форсировал. И всё пехтурой.
Решаем второго проводника не брать.
Поделиться книгой: