Последний враг. Последний меткий выстрел. И первый проблеск утра, как стекло. Мой милый друг, а все-таки как быстро, Как быстро наше время протекло. В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней, — Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. («Еще утрами черный дым клубится…», 1944)
Они, действительно, прожили свой добрый век в жестокий век истории. Трагическое поколение несуществующей страны. Кто знает, какую поэзию мы имели бы, если бы они вернулись…
В негромком реквиеме Бориса Слуцкого «Голос друга», посвященном «памяти поэта Михаила Кульчицкого», вновь появляется это фундаментальное для поколения «мы», не разделяющее павших и живых, проникнутое горечью и сознанием исполненного долга.
Давайте после драки Помашем кулаками: Не только пиво-раки Мы ели и лакали, Нет, назначались сроки, Готовились бои, Готовились в пророки Товарищи мои. Сейчас всё это странно, Звучит всё это глупо. В пяти соседних странах Зарыты наши трупы. И мрамор лейтенантов — Фанерный монумент — Венчанье тех талантов, Развязка тех легенд. За наши судьбы (личные), За нашу славу (общую), За ту строку отличную, Что мы искали ощупью, За то, что не испортили Ни песню мы, ни стих, Давайте выпьем, мертвые, Во здравие живых! Фанерные документы, увы, недолговечны. Но даже памятники, сооруженные из более прочных материалов, стоят до тех пор, пока опираются на память. Памятником поэтам остаются их стихи.
Игорь Сухих
Стихотворения и поэмы
ЕВГЕНИЙ АБРОСИМОВ
Евгений Павлович Абросимов родился в Москве 7 ноября 1911 года в семье служащего. Еще в школе начал сочинять стихи. В 1932 году он окончил техникум Мособлдортранса и стал работать механиком на заводе, затем поступил в Литературный институт, который закончил в 1937 году.
В 1930-е годы стихи Е. Абросимова появляются в «Комсомольской правде», «Крестьянской газете», «Молодом колхознике», «Литературной газете», в журналах «Молодая гвардия», «Смена». В 1934 (году выходит коллективный сборник трех авторов — Евгения Абросимова, Александра Жислина, Владимира Замятина. В 1937 году в сборнике «Молодая Москва» публикуется цикл стихотворений молодого поэта. Е. Абросимов хотел написать книгу о людях первых пятилеток. С этой целью он много ездил по стране, побывал в Сибири, Якутии. Закавказье. Летом 1939 года Е. Абросимов отправился в годичную творческую командировку по стране. Собирая материал для первой книги своих стихов, поэт хотел назвать ее «О времени и о себе». Но планам этим не суждено было сбыться. Е. Абросимов ушел на фронт и 17 июля 1943 года при выполнении боевого задания пал смертью храбрых.
1. Стихи о матери
Гору подниму и брошу морю на дно. На снег подышу — зажурчат проталинки. Но был я когда-то давно — давно! — Очень и очень маленьким. Обид было много, много слез, Иногда было очень весело. Весь этот груз я маме нес, Чтоб она оценила и взвесила. А мама тогда молодой была, Веселой была и всё смешила, И все мои сложные дела Ей казались маленькими и смешными. А теперь, когда прихожу домой С работы, усталый и грубый, Старая мама следит за мной, И у нее чуть кривятся губы. О своих делах говорить не люблю. Да и она уж о них не спросит. «Раздевайся, я щей налью», — Скажет, как камень бросит. Вечером с братом гулять уйду. «Скоро приду». (Без ответа.) К вечеру готовит еду И моет посуду после обеда. С соседкой, ровесницей по годам, Разговаривает тихо и жарко: «Женятся. Разлетятся. А я куда? Или живи кухаркой». Гору подниму и брошу морю на дно. На снег подышу — зажурчат проталинки. Но был я когда-то — давно — давно!— Очень и очень маленьким. <1934>{1} 2. «Новой славой полнятся минуты…»
Новой славой полнятся минуты. Девушки моей земли Раскрывают в небе парашюты И по морю водят корабли. Их сердца из золота литого Время-мастер бережно создал. Я бы всё, что есть во мне святого, За такую девушку отдал. Но когда к себе подходишь строже, В чувств потемках засветив огни, Видишь, что любимая дороже, А быть может, хуже, чем они. И стоишь над пропастью загадки: Что беречь и что нам изменять? Сердца беспокойные порядки Очень трудно иногда понять. 1930-е{2} 3. Сын
Александр, Владимир, Станислав — Сколько было жизней, сколько слав! Вечер будет красновато-синим, Я склоняюсь над колыбелью сына. Люди те не ведали покоя, В жизнь и смерть без устали играя. Имя нужно дать ему другое, Потому что жизнь его другая. За судьбу его не беспокоюсь: Пусть горит она в больших пожарах. Машинистом будет — предоставят поезд, Летчиком — машины есть в ангарах. Корабли плывут в пустыне водной, Облака над ними кружевные. На росе, прозрачной и холодной, Яблони стоят живые. Лишь одна забота сердце мучит И как дождик частый бьёт в глаза: От Берлина наплывают тучи, Из Японии — идёт гроза. И за то, чтоб мир оковы скинул, Чтоб навек ушли печали, беды, Виктор — я даю названье сыну, Потому что Виктор — есть Победа. 1936{3} 4. Море
Всё неподвижно в царстве зноя, Лишь море перемен полно — То синее, то голубое, То зеленью подернуто оно. Мрачнеет, снова расцветает. Так от начала до конца Оттенки разные меняет, Как выражение лица. Нет на земле чудес, нет сказок! Лишь мудрость тайная картин: В движенье волн и в смысле красок — Жизнь потаенная глубин. Всё, как во мне, в морском просторе — И гнев, и радость, потому Мы, только раз увидев море, Стремимся вновь и вновь к нему. 1930-е годы{4} ВЛАДИМИР АВРУЩЕНКО
Владимир Израилевич Аврущенко родился в 1908 году на Украине. С конца 1920-х годов его стихи начинают печататься в «Комсомольской правде».
В 1930–1931 годах В. Аврущенко проходил действительную военную службу в танковом полку. В это же время он подготовил к печати свою первую книгу стихов — «Четвертый батальон», которая вышла в свет в 1932 году. В течение всей службы в армии поэт состоял членом редакционного совета Государственного военного издательства. Демобилизовавшись. Аврущенко поступил в Литературный институт, одновременно работая на радио и в печати. Был редактором «красноармейской газеты», часто выезжал в командировки. В 1935 году вышел сборник стихов В. Аврущенко «Полтава», а в 1937 году — сборник «Сады». Поэт занимался в это время и переводами — одним из первых стал переводить украинского поэта Владимира Сосюру, осетина Коста Хетагурова.
25 июня 1941 года военный журналист, старший политрук Владимир Аврущенко был уже на фронте. Его стихи печатали в армейской газете «Боевой поход». Осенью 1941 года В. Аврущенко вошел в группу бойцов, прикрывавшую отход 5-й армии Юго-Западного фронта. Поэт был ранен и попал в плен, фашисты зверски казнили его.
5. «День начинался январем…»
День начинался январем. Термометры сводило. «Давайте, что ли, запоем!» — И песня забродила. Она срывалась с жарких губ, Как в юности, бывало, Она металась на снегу, И всё ей было мало. Она упала на ряды, Которые поротно Потоком хлынувшей воды Текли уже в ворота. И от угла и до угла Прохожим стало тесно, Когда нас улицей вела Буденновская песня. Закинув голову свою, В заливистом разгоне И я шагал тогда в строю, В четвертом батальоне. Тогда, я помню, как на грех, У Земляного вала Одна девчонка мне при всех Особенно кивала. Такая девочка — беда! Я глянул оголтело. Как мало у нее стыда! И как она посмела! И я ей крикнул издали И тверже поднял ногу: «Шали, глазастая, шали, А нам пора в дорогу!..» Хрипел мороз под сапогом. Термометры сводило. «Давайте, что ли, запоем!» И песня забродила. 1931{5} 6. «Еще далече до Батайска…»
Еще далече до Батайска. И до Ростова далеко. И ты безумствуй и скитайся, Покуда на душе легко. Покуда в этом мире звездном, Годам, гудящим напрямик, Ты слышишь в крике паровозном Свою же юность, свой же крик. И ты увидишь там, поодаль, В степях, в горах, в движенье рек, Как изменяется природа И легче дышит человек. Тогда без грусти и печали Тебе запомнятся года, Когда мы церкви разрушали И воздвигали города. И ты узнаешь говор птицы, И ты увидишь наяву, Как вечер медленный струится И солнце надает в траву. Далёко зашумело море. Пойми его широкий рев — В соленых одиноких зорях, В советской песне моряков. Ангары синие раскрыты, И самолеты, чуть рассвет, Уже летят на Ледовитый, Бензиновый оставив след. Ночь гулевая. Ветер. Темь ли, Леса, болота. И кусты. Солдаты Феликса не дремлют, Тут пограничные посты. Пустынями идут герои. Почетным стал их черный труд. Они глухую землю роют, Торопят время и идут. Им кажется простой забавой Седых веков надменный сон, Всё, всё, что называлось славой У всех народов и времен. Но, даже грозно погибая, Всё тот же принимая бой, Одна их память боевая Взрывает горы за собой. И пусть в последнем поцелуе С землей прощаемся навек — Наш путь по-прежнему бушует В кипенье звезд, в движенье рек. Что вечности глухая сила?.. Есть в мире Родина. Она Свое бессмертье нам вручила И помнит наши имена. 1934{6} 7. «Горит огонь Великих Пятилетий…»
Горит огонь Великих Пятилетий. А Ветер Времени, бунтуя и гремя Червонным знаком будущее метит, И катит волны нашего огня. То наша кровь поет не умолкая, Шумя по всем артериям земным. Мы, даже в крематории сгорая, Каким-то грозным пламенем горим. И в громе труб придет наш день вчерашний, Трудолюбив, спокоен и жесток, Когда мы строили сторожевые башни С бойницами на запад и восток. В легендах лет мы будем незабвенны. На трупах наших умерших бойцов Мы воздвигали мраморные стены Своих высоких, солнечных дворцов. День ото дня наш путь был неустанней, От наших ног — дороги горячи. Наш гордый прах скрепил фундамент зданий, И кровью набухали кирпичи. И мир восстал по-новому над сушей И над водой, где крепкий парус крут, — Такой зеленый, радостный, певучий! — Он льется в наши умершие души, И мертвым, нам он отдает салют. В тени знамен, нахохленных, как птицы, Лежит боец, смежив свои глаза, В которых, может быть, еще дымится И чуть заметно движется гроза. Он спит. И времени текут потоки. И в напряженной снится тишине, Что ты, мой друг, читаешь эти строки Как лучший дар, как память обо мне. 1934{7} 8. Присяга
Советского Союза гражданин — Я клятву нерушимую даю: От волн каспийских до полярных льдин Беречь большую Родину мою… На верность присягну СССР, И голос сердца для врага — грозой, Передо мной Чапаева пример И подвиг героический Лазо. Не сдав ни пяди дорогой земли, Они дыханье отдали стране, Их образы сияют нам вдали, Их клятва раздается в тишине. Германцев гонит легендарный Щорс, Комбриг Котовский принимает бой, И к Феликсу чекисты на допрос Ведут шпионов полночью глухой… Клянусь твоею памятью, Ильич, Твоей, Отчизна, клятвой боевой — Я пронесу родных Советов клич В стальном строю, в цепи передовой! 23 июля 1941{8} АЛЕКСАНДР АРТЁМОВ
Александр Александрович Артемов родился в 1912 году. Подростком вместе с родителями приехал на Дальний Восток. Стихи писать начал с пятнадцати лет. Печатался в дальневосточных изданиях московских и ленинградских журналах.
А. Артемов изучал историю Сибири и Дальнего Востока, писал о Витусе Беринге, Семене Дежневе, написал также цикл стихотворений о героях гражданской войны.
Поэт исколесил Приморье, часто встречался с пограничниками, участниками боев на Халхин-Голе и озере Хасан. Эти встречи также дали богатый материал для стихов.
В 1939 году в Дальгизе выходят две книги Артемова: сборник «Тихий океан» и стихотворная книжка для детей «Приключение трех медвежат», а в 1940 году — сборник «Победители».
В 1940 году Александр Артемов поступил в Литературный институт,
В июне 1941 года Артемов, как и все его товарищи по курсу, ушел добровольцем на фронт; в 1942 году он погиб в бою.
9. Знамя
Уже остывает нагретый разрывами камень, Уже затихает гремящий с утра ураган. Последний бросок. Из последних окопов штыками Бойцы выбивают и гонят с вершины врага. Как мёртвые змеи, опутали сопку траншеи, Бетонные гнёзда пологий усыпали скат, И, вытянув к небу холодные длинные шеи, Разбитые пушки угрюмо глядят на закат. И встал командир на земле, отвоёванной нами, Изрытой снарядами и опалённой огнём, И крикнул ребятам: «Товарищи, нужно бы знамя!..» Поднялся, шатаясь, с земли пулемётчик. На нём Висели клочки гимнастёрки, пропитанной потом, Обрызганной кровью. Он вынул спокойно платок, Прижал его к ране, прожжённой свинцом пулемёта, И вспыхнул на сопке невиданно яркий цветок. Мы крепко к штыку привязали багровое знамя, Оно заиграло, забилось на сильном ветру. Обвел пулеметчик друзей голубыми глазами И тихо промолвил: «Я, может быть, нынче умру, Но буду гордиться, уже ослабевший, усталый, До вздоха последнего тем, что в бою не сробел, Что кровь моя знаменем нашего мужества стала, Что умереть за Отчизну достойно сумел…» Над темной землей и над каменной цепью дозорной, Над хилым кустарником, скошенным градом свинца, Горела звездой между скал высоты Заозерной Священное знамя, залитое кровью бойца. 1939. Владивосток{9} 10. Хасан
На ветру осыпаются листья лещины И, как яркие птицы, несутся в простор. Покрываются бронзой сухие лощины И горбатые древние выступы гор. Над кривым дубняком, на крутом перевале, Опереньем сверкая, взлетает фазан. В окаймленье вершин, как в гранитном бокале, Беспокойное озеро — светлый Хасан — Расшумелось у сопок, шатая утесы, Поднимая у берега пенный прибой. И волна, рассыпая тяжелые слезы, Бьется глухо о камни седой головой. Так о сыне убитом, единственном сыне, Плачет старая мать, будто волны у скал, И в глазах ее выцветших долгая стынет Напоенная скорбью великой тоска. Молчаливые горы стоят над Хасаном, Как тяжелые створы гранитных дверей, И повиты вершины белесым туманом, И разбиты утесы огнем батарей. И на склонах исхлестанной пулями сопки, На камнях обомшелых, в покое немом, Под косыми камнями ржавеют осколки Отвизжавших снарядов с японским клеймом. Угасает закат, ночь идет на заставы. Грозовое молчанье тревогу таит. Нерушимой вовек, будто памятник славы, Высота Заозерная гордо стоит. 1939{10} 11. Ночью
Другу, поэту — Вяч. Афанасьеву
Потухло багровое пламя зари. Сова поднимает тяжелые веки, Садится сова на кедровые ветки, Сова зажигает глаза-фонари. Подернулись пади дремотным туманом, Заухали филины гулко в ночи, Луна пожелтела над сонным Иманом, Как спелая дыня с осенней бахчи. На небе, вблизи от ночного светила, Погасли холодные искорки звезд. На темное море луна опустила Пути золотые на тысячи верст, Туман осыпая серебряной пылью. Сова расправляет лохматые крылья, Летит тяжело над полями, лесами И в полночь блестящими смотрит глазами. И кажется старой, что тропкою длинной По горным хребтам, к океанской воде, Идут от широкой сучанской долины Неясные легкие тени людей. И кажется древней, что ночью зловещей Не грозы гремят над простором морей, Не гневные волны у берега плещут, А эхом разносится гул батарей. Ушастая слушает чутко, но это Лишь гром поездов на далеких мостах, Гудки теплоходов, да ветер с Посьета, Да уханье филинов в лунных кустах. А тени, неясные легкие тени, — Лишь клочья тумана у вздыбленных гор Да призрачный дым полуночных видений, Что утром уносится ветром в простор. И с криком печальным угрюмая птица Глядит на прибой океанских валов. За нею туман одичалый клубится В лиловых огнях перегнивших дубов. Садится сова на обрыве прибрежном И клювом забрызганный частит наряд. Легенды о давнем, сказанья о прежнем Ей сойки Приморья в ночи говорят. <1940>{11} 12. Наступление
Пугливо метнулись вороны Над врытыми в снег валунами. Вся в оспинах черных воронок Поляна легла перед нами. Немного правей, у болота, Где бой завязался, наверно, Как дятлы, стучат пулеметы, Упорно и чуточку нервно. Мы прыгаем с кочки на кочку, Ложимся, за ротою рота, И ухает глухо, как в бочку, За спинами бас миномета. «Вперед!..» Поднимаемся молча, Повзводно, готовые к бою. Над нами тягуче, по-волчьи, Снаряды бризантные воют. Невидные лыжные тропы К поляне ведут, а за нею От едкого дыма темнеют В пологих сугробах окопы. До них недалёко. Мы снова Встаем, ожидая приказа. Короткое резкое слово По ротам проносится сразу. «В атаку!..» Четыреста глоток «Ура!» понесли, подхватили На скованных льдами болотах, В наносах серебряной пыли. Когда же недолго устали Гранаты греметь, Над штыками Деревья, как пленные, встали С простертыми к тучам руками. Март 1940. Москва.{12} 13. Корабли уходят в море
Едва приподнимутся флаги Над ровною гладью залива И дрогнут в зеленых глубинах Прожорливых рыб плавники, — Над берегом белые чайки Взвиваются стаей крикливой, И, кончив последнюю вахту, Мерцают вдали маяки. Синеет высокое небо, И солнце встает над водою. Гонимые ветром проворным, Туманы спускаются с круч. Над городом в утреннем дыме Пылает огромной звездою В широких зеркальных витринах Рассветный приветливый луч. Мы снова на вахту выходим, Плывем в голубое безбрежье, В спокойное яркое утро, В рассвет, что на море упал. Мы видим, как по носу прямо Дельфин заблудившийся режет Спинным плавником заостренным Ленивый шлифованный вал. Мы в море уходим надолго, И путь наш красив и завиден, И мы ни о чем не жалеем, И мы не грустим ни о ком. И с нами прощается город, Который мы снова увидим, И машет нам берег весенний Черемухи белым платком. Свежеет погода, и ветер В антенне назойливо свищет, Туман наползает, и воет У рифов тревожный ревун. И чайки у берега кружат, Садясь на пробитое днище Кунгаса, что выброшен морем На скалы в последний тайфун. Но пусть поднимаются волны, На палубу брызги роняя, И ветер от края до края Туман расстилает седой, Мы к вахтам тяжелым привыкли, Мы ночью и днем охраняем И нашу весеннюю землю, И наши сады под водой, И город, поднявший высоко Багряные трубы заводов, И узкие тихие бухты С хребтами по трем сторонам, И зелень полей урожайных, И наши просторные воды, И всё, что зовется отчизной, Что близко и дорого нам. <1941>{13} ВЯЧЕСЛАВ АФАНАСЬЕВ
Вячеслав Николаевич Афанасьев родился в 1903 в Тамбове. В 1918 году вступил в комсомол, стал бойцом чоновского отряда. Учился в коммерческом, затем в педагогическом училищах Тамбова.
По комсомольскому призыву Афанасьев уехал на Дальний Восток. Там он работал на Сучанском руднике, позже поступил на факультет восточных языков Дальневосточного университета.
Первые стихи публиковал в периодической печати. В 1935 году Дальгиз выпустил сборник стихов Афанасьева «Восток», в 1938 году вышел второй сборник — «Стихи», а в 1939 году в Москве — последний прижизненный сборник «Приморье».
Великая Отечественная война застала Афанасьева в Москве. Поэт ушел добровольцем в народное ополчение, затем — в партизанский отряд. Погиб Вячеслав Афанасьев в сентябре 1943 года в бою за освобождение Смоленска.
14. Цна
Под Тамбовом, под Тамбовом Протекает речка Цна. В мост высокий, в мост дубовый Ударяется волна. В той волне резвятся рыбы Серебристою толпой. К той волне склонились ивы Чуткой, трепетной листвой. Здесь мальчишкой босоногим С гибкой удочкой в руке Я по дымчатой дороге Мчался к утренней реке. Я сидел на мшистой свае Рядом с древним рыбаком, А под нами голубая Шла мечта за поплавком. Шла мечта по дивным странам На машинах, на конях, По огромным океанам, На крылатых кораблях. С той поры прошло немало. Я объездил белый свет. Всё, что видел, — миновало, Не вернуть мне этих лет. Только милого, родного Не смогли стереть года: Я родимого Тамбова Не забуду никогда. Конец 1920-х — начало 1930-х годов.{14} 15. Сова
Холодный вихрь листву тасует, — На дуб, убитый наповал, Зрачками древними тоскуя, Присела лысая сова. Она устала от пророчеств И старомодной седины, Ей одиночество и ночи Самой природой суждены. Старуха зябнет в серой кофте Из полусгнившего пера, Ей жжет зазубренные когти Насквозь промерзшая кора. А ветер бьет в худую грудь, Гремит вокруг сосновым яром, Вздувая лунные пожары, Убогой не дает заснуть. И слышит сквозь ушей прорезы За льстивым лаем лисенят, Как, проносясь в сухую бездну, Созвездья дикие свистят. 1932{15} 16. Весна
На стене винчестер и топор, За окном ворочается бор. Выпрямляют дикие хребты Дерева небесной высоты. В черных ветках розовый туман, Строят птицы легкие дома. Серым дымом огибает ствол За волчицей сухопарый волк. Снова март над хижиной моей Зашумел в вершинах тополей, Потемнев, обрюзгла тишина В четырех бревенчатых стенах. Поседел и, заскучав, зачах Зимних дней товарищ — мой очаг. Потому несносней тишина, Потому неистовей весна. О порог колотится прибой, Вихрь зари кружит над головой. Это гул разбуженной воды, Что бежит с отрогов золотых, Это храп раздавленных снегов, Скрежет льдов у тесных берегов, Это ярость молодой травы, Взрывы в почках стиснутой листвы, Это грозный изюбриный рев, Это гром скрестившихся рогов… И над всем рокочет боевой, Гулкий грохот сердца моего. В синей мгле ворочается бор, Словно месяц, мой топор остер. Я рублю им старые стволы, Опьяненный запахом смолы, И пою без устали о том. Как высок и светел будет дом, Как дымок взовьется над трубой, Как нам будет хорошо с тобой Коротать свой отдых у огня, Дорогая, дальняя моя. 1935{16} 17. Баллада о мертвом солдате
В полночный час, в глубокий мрак, Вздымая сырь и смрад, Могилы братской сбросив прах, Встает лихой солдат. Над ним клубится Млечный Путь мглой газовых атак, А в продырявленную грудь Свистит сухой сквозняк. Отважный прокричал петух, Встряхнувши свой венец, И дико смотрит в высоту Проснувшийся мертвец. Он пал, как доблестный солдат, Оставив дом, семью, И по уставу — райский сад Обещан был ему. Так королевский манифест Перед войной гласил, А черный поп, поднявши крест, Тот манифест святил… Что ж, если власть от бога им Дана, то смерть — не в счет. Пусть вместо жизни — прах и дым, Солдат свое возьмет! И вот он, вытянувшись в рост В шинельке боевой, Плывет сквозь строй осенних звезд Мотая головой. Покрытый ржавчиной крови, Плывет, скрипя, скелет, Он ищет райских врат… Увы! В пространстве рая нет. Лишь звезды вкруг, да тишина Прозрачнее стекла, Да на медалях седина Окутала орла. То славы прах низвергнут в мрак, Где только вечность — быль, Спит на казенных сапогах Космическая пыль. …Туда-сюда — устал мертвец, Тяжел средь звезд поход. В груди болтается свинец, И горечь глотку жжет. Он ковш Медведицы берет Костлявою рукой И льет в песком набитый рот Напиток грозовой. Как вепрь, колотится в кадык Солдатская душа, И багровеет мертвый лик, Ненавистью дыша. Медали прочь! Погоны прочь! И нараспашку грудь! Там ждет земля и день и ночь, Чтоб пепел войн стряхнуть. За тех, кто жив, кто точит штык На истинных врагов, Туда пронесть победный крик — Всю ярость всех веков! Солдат встает во весь свод рост, Папаха набекрень, — И вот летит с далеких звезд Его худая тень. Она, как мстительный аркан, Ложится вкруг земли, Где ждут расплаты за обман Попы и короли. 1934–1936{17} 18. «Застигнутый последней метой…»
Застигнутый последней метой И не успев всего допеть, Благословлю я землю эту, Когда придется умереть. Благословлю ее за воздух, Дыша которым был я смел, За светлых рек живую воду, Где телом и душой свежел. За поле знойное пшеницы, За села и за города, За наш достаток, где хранится Зерно и моего труда. Благословлю земли просторы, Где жил я здесь в наш светлый век, Любил ее моря и горы, Как мог свободный человек. Что здесь учился у народа Петь песни ясной простоты И украшать трудом природу Во имя счастья и мечты. 1940{18} 19. Иртыш
Река — угля черней — угрюмо Играет с белою луной. Косматым полчищем Кучума Над ней камыш кипит густой. Издревле грозное — Иртыш! — В рябую ширь шуршит камыш И, будто кольцами литыми, Блистает лунной чешуей И то отпустит, то поднимет На волнах панцирь золотой Огромным телом Ермака Простерлась буйная река. Железный мост, как звездный пояс, Там отразился двойником. Сквозь цепь огней грохочет поезд, И дебри повторяют гром. Летит, алмазами сверкая, Экспресс Москва — Владивосток. И белый пар над ним порхает, Как бы почтовый голубок. Прозрачным воздухом Сибири Легко дышать. Ночь хороша! И вижу я: над водной ширью Встает казацкая душа. Встает, плывет туманом сизым, Купаясь в лунном серебре. Ее глазами весь обрызган, Экспресс быстрей летит к заре. Те слезы в сердце мне упали И закипели на глазах, И я кричу в ночные дали: «Спасибо за Сибирь, казак!» 1941{19} 20. «Вслед за огненными лосями…»
Вслед за огненными лосями, В сновиденье ль, наяву ль, Золотые стрелы осени Просвистели в синеву. Просвистели, и рассветная Вновь струится тишина. Только издали заветная Чья-то песня мне слышна. Беспокойное и жгучее — Что там в сердце, в глубине: Или молодость кипучая Возвращается ко мне? Что ж, пути ей не заказаны… Друг далекий, подходи! Сколько слов еще не сказано, Сколько песен впереди! 1941{20} ВСЕВОЛОД БАГРИЦКИЙ
Всеволод Эдуардович Багрицкий, сын известного советского поэта, родился 19 апреля 1922 года в Одессе. В 1925 году семья Багрицких переехала в подмосковный поселок Кунцево, а в 1930 — в Москву. В 1934 году умер его отец, а в 1937 была репрессирована мать. С этого времени Багрицкий жил один. Первые его стихи были помещены в школьном рукописном журнале «Зеркало», затем в 1938–1939 годах он работал внештатным литературным консультантом «Пионерской правды». С 1940 года В. Багрицкий учился и работал в Московской Государственной театральной студии, руководимой А. Арбузовым и В. Плучеком. Им написаны песни для спектакля «Город на заре», затем — вместе с К. Кузнецовым и А. Галичем — пьеса «Дуэль».
С первых месяцев войны В. Багрицкий работал в «Литературной газете» и учился в Литературном институте. В октябре 1941 года он, освобожденный по состоянию здоровья от воинской службы, был эвакуирован в Чистополь. В январе 1942 года, лишь после своих настойчивых просьб, он получил назначение в газету «Отвага» Второй ударной армия Волховского фронта, которая шла к осажденному Ленинграду.
Всеволод Багрицкий погиб 26 февраля 1942 года в деревне Дубовик около Любани, во время массированного налета вражеской авиации, при выполнении боевого задания. Похоронен возле села Сенная Кересть, недалеко от Чудова.
В. Багрицкий посмертно награжден мемориальной медалью литературного конкурса имени Н. Островского, проводившегося Союзом писателей СССР и издательством «Молодая гвардия».
21. Гость
Молодой человек, Давайте поговорим. Хочу я слышать Голос Ваш!.. С фразой простой И словом простым Приходите ко мне На шестой этаж. Я встречу Вас За квадратом стола. Мы чайник поставим. Тепло. Уют. Вы скажете: «Комната мала». И спросите: «Девушки не придут?» Сегодня мы будем С Вами одни. Садитесь, товарищ. Поговорим. «Какое время! Какие дни! Нас громят! Или мы громим?» — Я Вас спрошу. И ответите Вы: «Мы побеждаем, Мы правы. Но где ни взглянешь — Враги, враги… Куда ни пойдешь — Враги. Я сам себе говорю: «Беги! Скорее беги, Быстрее беги…» Скажите, я прав? И ответите Вы: «Товарищ, Вы неправы». Потом поговорим О стихах (Они всегда на пути), Потом Вы скажете: «Чепуха. Прощайте. Мне надо идти». Я снова один, И снова Мир В комнату входит мою. Я трогаю пальцами его, Я песню о нем пою. Я делаю маленький мазок, Потом отбегаю назад… И вижу — Мир зажмурил глазок, Потом открыл глаза. Потом я его обниму, Прижму. Он круглый, большой, Крутой… И гостю ушедшему Моему Мы вместе махнем Рукой. Не позднее 3 февраля 1938{21} 22. Вступление к поэме
Простой папиросный коробок Лежал на моем столе, И надпись на нем (Два слова всего): «Северный полюс». Но вдруг мне показалось, Что начал он светиться необычайным огнем, Что голубая крышка его ожила. И в глазах стали пятнадцать радуг в ряд, Пятнадцать спектров. А кайма, белая, простая кайма, Вдруг превратилась в большие холмы Хрипящего, сдавленного льда. Я понял: это — полярная ночь, Это — звенящий арктический лед, Это — поэма моя! Не позднее 3 апреля 1938{22} 23. Дорога в жизнь
Почему же этой ночью Мы идем с тобою рядом? Звезды в небе — глазом волчьим… Мы проходим теплым садом. По степи необозримой, По дорогам, перепутьям… Мимо дома, мимо дыма Узнаю по звездам путь я. Мимо речки под горою, Через южный влажный ветер… Я да ты, да мы с тобою. Я да ты со мной на свете. Мимо пруда, мимо сосен, По кустам, через кусты. Мимо лета, через осень, Через поздние цветы… Мимо фабрики далекой, Мимо птицы на шесте, Мимо девушки высокой — Отражения в воде… Не позднее 3 апреля 1938{23} 24. Простая девушка
Родилась ты, и, наверно, где-то Ярким светом вспыхнула звезда. И всё так же двигались планеты, Так же отъезжали поезда, Так же разговаривали люди, Ветры завывали у столба… Ты не знала, будет иль не будет У тебя счастливая судьба. А потом пошли другие годы, И, разгорячённая борьбой, Ты дралась под знаменем свободы, Новой окрылённая судьбой. Ты ходила в кожаной тужурке И в больших солдатских сапогах, Ты курила в ледяной дежурке, Раненых носила на руках. Над землей большой и круглой, Где леса дремучие, Плавал и качался смуглый Месяц среди тучи. Освещал листву зеленую, И в пруду тонул, И какой-то птице сонной В очи заглянул. От реки ударил ветер, Непонятный и немой, Месяц серебром отметил Те места, где будет бой. А потом ушел, белесый, Натыкаясь на суки… В это время из-за леса Красных двинулись полки… Молодая радуга вставала Над землёю, где клубился бой, Одиноко птица пролетала Над твоею русой головой. Мы тебя, как друга, хоронили, Мы понуро шли лесной тропой. Выросли деревья на могиле Памятником девушке простой. Не позднее 2 октября 1938{24} 25. «Он упал в начале боя…»
Он упал в начале боя, Показались облака… Солнце темное лесное Опускалось на врага. Он упал, его подняли, Понесли лесной тропой… Птицы песней провожали, Клены никли головой. Не позднее 2 октября 1938{25} 26. Картинка
Тихо плавя, качаются Облака в большом кругу. То исчезнут, то встречаются, То собой осоку мнут. И рыбак седой, угрюмый, Наклонившись над водой, Весь объятый странной думой, Разговор ведет с собой. Он глядит сосредоточенно На огромный поплавок: Скоро ль будет приурочено С силой выдернуть крючок? А кувшинки якорь бросили И желтеют вдалеке… Это гимн далекой осени, Это свежести букет. 1938{26} 27. «Уходило солнце. От простора…»
Уходило солнце. От простора У меня кружилась голова. Это ты — та девушка, которой Я дарил любимые слова. Облака летели — не достанешь, Вот они на север отошли… А кругом, куда пойдешь иль взглянешь, Только степь да синий дым вдали. Средь прохлады воздуха степного Легких ощутима глубина… Ветер налетал… И снова, снова Ясная вставала тишина. Это ночь. И к нам воспоминанья Темные раздвинули пути… Есть плохое слово — «расставанье», От него не скрыться, не уйти! Не позднее 29 июля 1939{27} 28. Кунцево
Я много лет сюда не приезжал, Я много лет сюда не возвращался. Здесь мальчиком я голубей гонял, Бродил по лесу, в озере купался. На эти сосны мне не наглядеться. Пойти гулять иль на траве прилечь? Здесь всё моё! Здесь проходило детство, Которого не спрятать, не сберечь. И яблоки, и свежий запах мяты, Орешника высокие кусты, Далёкие вечерние закаты, Знакомые деревья и цветы. И вёсла надрываются и стонут, И лодка наклоняется слегка, А над рекой туман плывёт И тонут Измятые водою облака. Деревья тянутся к простору, к солнцу, к свету, Ещё я молодыми помню их. Здесь всё как прежде, Только детства нету, — И нет уже товарищей моих. Не позднее 29 июля 1939{28} 29. «Мы вышли в сад…»
Мы вышли в сад. (Ты даже позабыла Надеть пальто). А нас встречает осень. Она хрустит (Так лишь хрустят суставы Замёрзших пальцев). И к ногам слетает Упругим яблоком, Блестящим и холодным. Мы вышли в сад. И нам понятно стало, Что детство кончилось, Что этот сад, Где раньше Мы бегали, Ловили птиц, Смеялись, — Теперь нам дорог Как воспоминанье. Калитка скрипнула. Мы повернули вправо И по мощёной улице пошли. Тому назад лет десять, По утрам, Когда рассвет невнятно начинался, Здесь шёл пастух, А перед ним покорно, Сосредоточенно брели коровы. И мы задумались… Но вдруг из-за угла, Подрагивая и гудя истошно, Тяжёлый показался грузовик. За ним ещё один… Мы поспешили Скорее удалиться с мостовой. Шофёры презирали нас, наверно. Мы молоды, свободны, Нам не нужно О прошлом, о далёком вспоминать. Нам некому завидовать — Мы сами Огромный поворачиваем мир. И то, что в этом городке Ютилось тихо и беспечно жило, Вставало утром и на рынок шло, И перед домом клумбы разбивало, — Мы взяли в руки. И, как в сказке, вырос Прекрасный город силы и здоровья. Весёлым юношей с весёлыми глазами! ………………………………………… Тебе не холодно? Накинь моё пальто. Взгляни кругом. Ты видишь — этот город Упорной нашей дружбой зарождён. Не позднее 10 января 1940{29} 30. Одесса, город мой!
Я помню, Мы вставали на рассвете. Холодный ветер Был солоноват и горек. Как на ладони, Ясное лежало море, Шаландами Начало дня отметив. А под большими Черными камнями, Под мягкой, маслянистою травой Бычки крутили львиной головой И шевелили узкими хвостами. Был пароход приклеен к горизонту Сверкало солнце, млея и рябя, Пустынных берегов был неразборчив контур. Одесса, город мой, мы не сдадим тебя! Пусть рушатся, хрипя, дома в огне пожарищ, Пусть смерть бредет по улицам твоим, Пусть жжет глаза горячий черный дым, Пусть пахнет хлеб теплом пороховым, Одесса, город мой, Мой спутник и товарищ, Одесса, город мой, Тебя мы не сдадим! Не позднее 18 июля 1941{30} 31. «Бывает так, что в тишине…»
Бывает так, что в тишине Пережитое повторится… Сегодня дальний свист синицы О детстве вдруг напомнил мне. И это мама позабыла С забора трусики убрать… Зимует Кунцево опять, И десять лет не проходило… Пережитое повторится… И папа в форточку свистит, Синица помешала бриться, Синица к форточке летит… Кляня друг друга, замерзая, Подобны высохшим кустам, Птиц недоверчивых пугая, Три стихотворца входят к нам. Биндюжной их встречают бранью, В ней много юга и тепла, И строчки возникают сами, И забывают про меня. А я на самодельных лыжах По следу стройному бегу, Меж двух березок, ниже, ниже, Мигнуло солнце глазом рыжим, Снег словно мухами засижен… Так в предрассветном сне, как в детстве, я живу. Не позднее 10 ноября 1941{31} 32. «Ты помнишь дачу и качели…»
Ты помнишь дачу и качели Меж двух высоких тополей, Как мы взлетали, и немели, И, удержавшись еле-еле. Смеялись. А потом сидели В уютной комнате твоей. Был час, когда река с луною Заводит стройный разговор. Когда раздумывать не стоит И виснут вишни за забор. Здесь, ни о чем не беспокоясь, Торжествовала старина. Сквозь лес мигнет огнями поезд, Гудок… И снова тишина. «На дачку едешь наудачку»,— Друзья смеялись надо мной: Я был влюблен в одну чудачку И бредил дачей и луной. Там пахло бабушкой и мамой, Жила приличная семья. И я твердил друзьям упрямо. Что в этом вижу счастье я. Не понимая, что влюбился Не в девушку, а в тишину, В цветок, который распустился, Встречая летнюю луну. Здесь, ни о чем не беспокоясь, Любили кушать и читать. А я опаздывал на поезд И оставался ночевать. Я был влюблен в печальный рокот Деревьев, скованных луной, В шум поезда неподалеку И в девушку, само собой. *** Хотел написать я поэму, Казалось: в волны и — плыви… Решать простую теорему О нищете и о любви. Не вышло. Потому что болью В зубах навязла нищета, А то, что называл любовью, Была смешная суета. Не позднее 12 ноября 1941{32} 33. «Мне противно жить не раздеваясь…»
Мне противно жить не раздеваясь, На гнилой соломе спать. И, замерзшим нищим подавая, Надоевший голод забывать. Коченея, прятаться от ветра, Вспоминать погибших имена, Из дому не получать ответа, Барахло на черный хлеб менять. Дважды в день считать себя умершим, Путать планы, числа и пути, Ликовать, что жил на свете меньше Двадцати. Не позднее 6 декабря 1941. Чистополь.{33} 34. «Нам не жить, как рабам…»
Нам не жить, как рабам, Мы родились в России, В этом наша судьба, Непокорность и сила. Не позднее 23 декабря 1941{34} 35. Ожидание
Мы двое суток лежали в снегу. Никто не сказал: «Замерз, не смогу». Видели мы — и вскипала кровь» — Немцы сидели у жарких костров. Но, побеждая, надо уметь, Ждать, негодуя, ждать и терпеть. По черным деревьям всходил рассвет, По черным деревьям спускалась мгла. Но тихо лежи, раз приказа нет, Минута боя еще не пришла. Слушали (таял снег в кулаке) Чужие слова на чужом языке. Я знаю, что каждый в эти часы Вспомнил все песни, которые знал, Вспомнил о сыне, коль дома сын, Звезды февральские пересчитал. Ракета всплывает и сумрак рвет. Теперь не жди, товарищ! Вперед! Мы окружили их блиндажи, Мы половину взяли живьем… А ты, ефрейтор, куда бежишь?! Пуля догонит сердце твое. Кончился бой. Теперь отдохнуть, Ответить на письма.… И снова в путь! 1942{35} БОРИС БОГАТКОВ
Борис Андреевич Богатков родился в 2 октября 1922 года в селе Балахте Красноярского края в семье учителей. С 10 лет (после смерти матери), воспитывался у тётки в Новосибирске. С детских лет увлекался поэзией и рисованием. В семнадцать лет Богатков за поэму «Дума о Красном флаге» получил грамоту на Всесоюзном смотре детского литературного творчества. В 1940 году, после окончания десятилетки, он приехал в Москву. Работал проходчиком на строительстве метрополитена и учился в Литературном институте.
С сентября 1941 года Богатков в действующей армии. После тяжелого ранения и контузии в 1942 году он был демобилизован и в течении нескольких месяцев работал в новосибирских «Окнах ТАСС», сотрудничал на радио и в газете «Красноармейская звезда». В декабре 1942 года Богаткову удалось добиться возвращения на фронт. Он был зачислен в Сибирскую добровольческую дивизию командиром взвода автоматчиков.
Гвардии старший сержант Богатков погиб 11 августа 1943 года во время атаки на Гнездиловских высотах (Смоленское направление). Он посмертно награжден орденом Отечественной войны 1-й степени. Имя Богаткова навечно занесено в списки дивизии. Его именем названа также одна из улиц Новосибирска.
36. Совершеннолетие
С завистью большой и затаённой На отца смотрел я потому, Что наган тяжёлый, воронёный Партия доверила ему. Вечерами зимними, при лампе, Он рассказывал, как их отряд Атакующей кулацкой банде Указал штыками путь назад; Как в сугробы падали, бандиты, Чёрной кровью прожигая снег, Как взвивался пулями пробитый Красный флаг над сотней человек; Как партийцы шли вперёд бесстрашно Сквозь свинец и ветер, потом Зло скрестили в схватке рукопашной Взгляд со взглядом, штык с чужим штыком… Наизусть я знал рассказ подробный. Всё же каждый вечер мне опять Вдруг казались неправдоподобны Стулья, шкаф, и лампа, и кровать. Все они куда-то исчезали. Завывала в комнате пурга, И передо мною проплывали Тучи дыма, флаги и снега… Вспоминаю с гордостью теперь я Про рассказы своего отца. Самому мне Родина доверит Славное оружие бойца. Встану я, решительный и зоркий, На родном советском рубеже С кимовским значком на гимнастёрке, С лёгкою винтовкою в руке. И откуда б враг ни появился — С суши, с моря или с вышины, — Будут счастья нашего границы От него везде защищены. Наши танки ринутся рядами, Эскадрильи небо истемнят, Грозными спокойными штыками Мы врагу укажем путь назад. 3 октября 1940. Ногинск{36} 37. Сквозь ливень
