383. Хозяйке моей квартиры
Смеюсь, хозяйка: даром ты в комнату мою Приходишь с самоваром. «Не нужно» — говорю. Ты милый сердцу глобус поставь-ка на столе, Чтоб я о всей огромной Не забывал земле, Чтоб Шар Большой являлся в веселье и нужде! (Так, видя искру в небе, Мы помним о звезде.) И мне замка не надо, не надобно ключей, — Нужна ли мне ограда От всех моих друзей! Ты вешаешь картину? Картин не нужно здесь, Но ветку молодую Акации повесь. Пилу, кирку и весла — расставишь по углам? …Два башмака носками Повернуты к дверям, Стакан воды сияет, И глобус на столе… И мне жилья иного Не нужно на земле! 1936{383} 384. Не в дыму рожденному
В небе необычно: солнце и луна. Солнце светит ярко, а луна бледна… Вдруг толпа на улице, крик на мостовой, Только уши лошади вижу за толпой. Что там? «Да роженица… редкие дела: Как везли в больницу, тут и родила». …Кто бежит в аптеку, кто жалеет мать. Ну, а мне б — ребенка в лоб поцеловать: Не в дому рожденный! Если уж пришлось — Полюби ты улицу до седых волос. Взгляды незнакомые, нежные слова Навсегда запомни, крошка-голова! Не в дому рожденный, Не жалей потом: Ну, рожден под солнцем, не под потолком. Но пускай составят твой семейный круг Тыщи этих сильных Братьев и подруг! 1937{384} 385. Человек
Мне этот человек знаком? Знаком. А как же! Часто сходимся вдвоем У радиотрубы, в дверях трамвая. Он часто молод, а порою сед. Порой в пальто, порой в шинель одет. Он всё спешит, меня не замечая. Мы утром у киоска ждем газет: Ну, как в Мадриде? Жертв сегодня нет? А что китайцы — подошли к Шанхаю? А как в Полтаве ясли для детей? (О, этот семьянин и грамотей На всю планету смотрит… Я-то знаю!) Куда ни повернешься — всюду он! Его в Туркмению везет вагон, Его несет на Север в самолете. Пусть снизу океан ломает лед… Он соль достанет, примус разведет, — Как дома, приготовится к работе. Он обживется всюду и всегда. Сожженный солнцем камень, глыба льда — Всё для него квартира неплохая. Где б ни был он — там вспыхивает свет… Где б ни был он, там Сталина портрет, И хлеб, и чертежи, и кружка чая. А как поет он песни! Всё о том, Кто водит караваны, любит дом И в облаках плывет. Сидит в Советах. Так на рояле, в хоре, на трубе Он распевает песни о себе И улыбается, как на портретах. Он толст и тонок, холост и женат, Родился сорок, двадцать лет назад. Родился в Минске, в Харькове, в Тюмени. Вот он идет по улице, гляди: Порою орден на его груди, Порою только веточка сирени. Он любит толпы людных площадей, Стакан вина и голоса друзей, — Такой уж он общительный мужчина… Над буквами газетного столбца И в зеркале моем — Черты лица Знакомого мне с детства гражданина. 1939{385} 386. Калильщик
Подсобный рабочий (Недавно из села? Недавно из-за прилавка? На заводе недавно?), Согнутый и потный больше чем надо, В калильный цех несет со склада коробку стальных валиков, Ступает опасливо-широко, Словно зубья подачи «шепинга» Можно расплескать, как молоко, Или развеять по ветру, как одуванчик. И лишь только Поставил коробку на деревянную стойку У калильной печи, Шумно вздыхает, словно пятипудовую штангу Свалил с плеч. И смотрит на калильщика. А молчаливый ловкач в прожженной углем спецовке, Почти не глядя на печь, Клещами выкладывает валики По дну своей «духовки». Ему-то не надобно слов: Он знает всю радугу побежалых цветов И когда покраснеть, а когда пожелтеть металлу, А когда в бачок машинного масла Мало-помалу Опускать шипящий валик… И будет сталь тверже стали. И знает еще многое товарищ калильщик, Насупленный, тихий, В синих очках мудреца. …И, отерев пот с лица, Подсобник, вздыхая, покидает цех: «Как хорошо быть калильщиком… Неужель это счастье доступно для всех!» <1940>{386} 387. Грузчик
Я — в фате продырявленной, из мешка, Груз несу от борта грузовика. А над складом в сиянии ста витрин Людной улицы Горького магазин. И смотреть не могу я по сторонам, Сторониться нужно не мне, а вам, Кто с руками свободными вышел в путь. Из-за тяжести я не могу взглянуть. Вижу только локти свои да грудь И одну да другую ногу. Я работаю. Дай дорогу! Кто с тяжелой ношею в путь идет, Тот шагает прямо, пусть знает тот, Что уступят путь ему каждый миг И ребенок, и женщина, и старик, Перед тем, кто носит помногу. Грузчик я. Дорогу! Дорогу! 1939{387} 388. Ливень
Снова зеленые всходы Над прошлогодней листвой. В пыль измельченные воды Тучей несет над Москвой. Смолкнуло, заблестело… Что это — солнце взошло? (Грянуло, потемнело…) Нет, полило, полило. Струи! Они исчезают… Где они делись? Смотри: Вот уж они распрямляют Почки берез изнутри. Чтобы росла и гудела Каждой травинкой земля. Хочется важного дела. Это не нужно, А я, — Краны наполнены, знаю, Водопроводной водой — Всё же ведро выставляю Под водосточной трубой. Всё, что не врыто, не вбито, Всё, что корней лишено, Будет размыто и смыто, Ливнем унесено. 1939{388} ГЕОРГИЙ СУВОРОВ
Георгий Кузьмич Суворов родился 19 апреля 1919 года в селе Абаканском Енисейской губернии (ныне Красноярского края). Его родители, крестьяне-бедняки, рано умерли. После окончания начальной школы Суворов закончил Абаканский педагогический техникум, одновременно преподавал в сельской школе. В 1939 году он поступил в Красноярский педагогический институт, но учиться там ему практически не пришлось, так как осенью 1939 года он был призван в армию, служил в Омске. Там, в омской периодике, и появились его первые стихи. Оттуда он в первые дни войны уехал в действующую армию.
Г. Суворов прошел путь от рядового до командира взвода противотанковых ружей, служил офицером связи, сотрудником дивизионной газеты. После второго ранения и лечения в госпитале весной 1942 года Суворов настоял на том, чтобы его послали на фронт, участвовал в боях по прорыву блокады Ленинграда.
13 февраля 1944 года гвардии лейтенант Георгий Суворов был смертельно ранен при отражении контратаки немецких танков на реке Нарове и 14 (по другим источникам, 13 или 18) февраля умер. Похоронен около деревни Криуши.
Г. Суворов посмертно награжден мемориальной медалью конкурса им. Н. Островского, проводившегося Союзом писателей СССР и издательством «Молодая гвардия».
389. «Хотя теперь сонеты и не в моде…»
Хотя теперь сонеты и не в моде — Узки, тесны, простора мысли нет, Сентиментальны по своей природе, В четырнадцати строчках сжат поэт… Пусть будет так. Пусть небылицы бродят. На старый кедр пролей ты новый свет, — Поэт, скажи сонетом о походе, И по-иному заблестит сонет. В четырнадцать чеканных светлых строк Вложи времен живую эпопею… И что ни слово, ни строка — рывок. Сонет — снаряд смертельный по врагу, Петля врагу кровавому на шею, Кровь, пламенеющая на снегу. Январь — март 1942?{389} 390. «Еще вчера мечтал об институте…»
Еще вчера мечтал об институте, О книгах, о задуманных стихах, Каникулярном будущем маршруте Средь гор хакасских, о ночных кострах; Мечтал о той торжественной минуте, Когда кулан на голубых рогах, Развеяв клочья предрассветной мути, Поднимет из-за гор расцветший мак. Теперь всё прочь… И книги, и цветы: Ты слышишь клич — опасность над страною. Поэт, теперь маршрут изменишь ты, Сменив берданку меткой нарезною, Забудешь дебри, реки и хребты… Сегодня ты боец, готовый к бою. Январь — март 1942?{390} 391. Письмо сестре
Я жив-здоров. И что еще сказать! Свистят ветра, бушуют снегопады, И в грудь земли впиваются снаряды, Как бы ее стараясь пронизать. Но снежный вихрь мне не слепит глаза. Смотрю вперед, смотрю через преграды, Туда, туда, где черные громады Гребенчатой дугой подперли небеса. Иду… А сколько, сколько впереди Еще огня, труда и испытаний… Но нет унынья у меня в груди. Иду вперед с надеждой золотой, Что там, за гранью горя и страданий, Мы вновь найдем и счастье, и покой. Январь — март 1942?{391} 392. Перед атакой
Сердца на взлете — огненные птицы. Сейчас взметет их гнева алый смерч. Сейчас падет врагу на шею смерть, Сейчас умолкнет зверь тысячелицый. Сердца на взлете. Взор не замутится. Рука — к гранате. И врагу не сметь Поднять голов позеленевших медь. В окопах черных ждут кончины фрицы. Сердца на взлете. Пальцы на цевье. Сейчас за дело кровное свое Пойдут бойцы сквозь мрак и сгустки дыма. Сердца на взлете. Смолкните, враги! Сейчас четырехгранные штыки Над ночью золотой рассвет подымут. Январь — март 1942?{392} 393. Подарок
Я — не Отелло, ты — не Дездемона, Своей любви я не предам ножу… Она со мной, и я ее ношу Без пятнышка, как бархат небосклона. Когда умолкнет бой, настороженно В густой траве прилягу на межу, На твой подарок чистый погляжу, На твой платочек, цвета глаз влюбленных. Я — не Отелло… И, приняв подарок, Измены пятен не ищу на нем, Он предо мной, как сердце, без помарок; Он предо мной неугасимо ярок, Как символ веры, золотым огнем Грудь согревает средь сражений ярых. Январь — март 1942?{393} 394. «Средь этих нив я собирал слова…»
Средь этих нив я собирал слова, То пестрые, как вешняя долина, То строгие, как горная вершина, То тихие, как на заре трава. Средь этих тучных нив не раз, не два Я песню направлял в полет орлиный, — И песня, птицей став, неслась былиной Из века в век, прекрасна и жива. Средь этих нив я создал жизнь свою, Подобную сереброкрылой песне, На зависть всем и даже соловью. Средь этих нив я лягу и умру, Чтобы еще звончей, еще чудесней Летела песня утром на ветру. Январь — март 1942?{394} 395. «Я снова пьян и юностью богат…»
Н. Тихонову
Я снова пьян и юностью богат. Не оторвать мне губ от пенной «Браги». Я пью огонь, живой огонь отваги. И пробую клинок. Я — вновь солдат. Как широка, как беспредельна даль Моих лесов и рек голубопенных! Любовь к родному дому неизменна, И что пред ней немецких дотов сталь! Не устоит! Под грохот канонад Пускай враги беснуются во мраке. Я выпил настоящей русской браги. Я пьян отвагой, родины солдат. Конец 1942 — начало 1943?{395} 396–398. Во имя любви
Нине Емельяновой
1. «Мне кажется, жизни нет места…»
Мне кажется, жизни нет места На поле, изрытом войной. Туманов белесое тесто Плывет над промерзшей Невой. Снегов помутневшая россыпь На скованном льдом берегу. Окопы. Воронки. Заносы. Багрянец крови на снегу. Вверху — грохотание «Илов», А прямо — траншеи зигзаг. Сдержать свое сердце не в силах, К тебе тороплю я свой шаг. Молчать не могу, не умею, — Прочь с губ моих, тяжкий замок!.. Траншея — в траншею. Траншея — В блиндаж. В блиндаже — огонек. 2. «В ночах неуютно-бездонных…»
В ночах неуютно-бездонных, Пусть скажут мне очи твои, Что, сталью терзая влюбленных, Враги не убили любви. Что в мире смертельной тревоги, На трудном, на грозном пути, Где лица приподнято-строги И слово «люблю», как «прости», — Пускай, как веселое солнце Над этой ненастною мглой, Сверкнув, в тишине пронесется Твой трепетный голос живой: «Победа! Люблю! И — победа!..» И вновь я поверю в мечту, Что, тропы к победе разведав, Я встречу твою красоту. Что, жизнью своею рискуя, Тебя, дорогой человек, Назвать, возвратившись, смогу я Возлюбленною навек… 3. «…И падали люди, как камни…»
…И падали люди, как камни, Вблизи, у тебя на виду. И огненными лепестками Их кровь расцветала на льду. Смотрела ты долго… Блестели, В глазах отражаясь твоих, Багровые кудри метели, Куда я ушел за двоих. Наверное, в это мгновенье Молила с надеждою ты: «О, дай им пройти сквозь сраженье, Пройти эту четверть версты…» И не было песни чудесней, — Ах, песня, ты слышишься мне, — В огне не горящая песня Любви, что проснулась в огне. И шел я, и силы кипенье Гудело и пело в крови. Так шел я, не прячась, в сраженье, В сраженье во имя любви. Конец 1942 — начало 1943?{396} 399. Снайпер
Он такой же, как все, Только глаз быстрей. Видит так же, как все, Только видит ясней. Среди многих теней Придорожных берез Выделяет одну В человеческий рост. Среди многих одну Выделяет он. И винтовка к плечу. И курок взведен. И над мушкою дым — Соболиный хвост. Грузно падает тень В человеческий рост. <1943>{399} 400. «Над лесом взмыла красная ракета…»
Полковнику Подлуцкому
Над лесом взмыла красная ракета. И дрогнуло седое море мглы. Приблизили багровый час рассвета Орудий вороненые стволы. От грохота раскалывались тучи, То опускаясь, то вздымая вверх, Через Неву летел огонь гремучий — И за Невою черной смертью мерк. И так всю ночь, не ведая покоя, Мы не гасили грозного огня. И так всю ночь за русскою Невою Земля горела, плавилась броня. И так всю ночь гремели батареи. Ломая доты за рекой во рву, — Чтоб без потерь, стремительней, дружнее Пехота перешла через Неву. Чтобы скорее в схватке рукопашной Очистить дорогие берега, Чтоб, растопив навеки день вчерашний, Встал новый день над трупами врага. <1943>{400} 401. Болото
Мрак лесной. Тишина. Ни души. Погружаются в ночь блиндажи. От болотины смертью несет. За болотиной — ров, дзот. За болотиной — сучьев треск. Автомата немецкого блеск. На болоте блуждает светляк. Луч луны закачался в ветвях. Мрак лесной. Тишина. Блиндажи. Ночи майские как хороши! Пара глаз устремилась в лесок. Мушка в прорези — на висок. Палец плавно давит крючок. На болоте погас светлячок. Над болотом метнулась тень. Мертвый немец свалился на пень. <1943>{401} 402. Месть
Мы стали молчаливы и суровы. Но это не поставят нам в вину. Без слова мы уходим на войну И умираем на войне без слова. Всю нашего молчанья глубину, Всю глубину характера крутого Поймут как скорбь по жизни светлой, новой, Как боль за дорогую нам страну. Поймут как вздох о дорогом рассвете, Как ненависть при виде вражьих стад… Поймут — и молчаливость нам простят. Простят, услышав, как за нас ответят Орудия, винтовки, сталь и медь, Сурово выговаривая слово: «Месть!» <1943>{402} 403. «Бушует поле боевой тревогой…»
Бушует поле боевой тревогой. И вновь летит сегодня, как вчера, Солдатское крылатое «ура!» Своей воздушной, дымною дорогой. И вновь солдат окопы покидает, И через грязь весеннюю — вперед. В постылом свисте стали, в шуме вод Ни сна, ни часа отдыха не зная. Глаза опалены огнем и дымом, И некогда поднять усталых глаз, Чтобы за два весны боев хоть раз Всласть насладиться всем до слез любимым. Увидеть, как среди пустых воронок, На уцелевшем пятачке земли, Две стройные березки расцвели, Как жизнь среди полей испепеленных. Да. Это жизнь. Она к смертям привыкла. Но всюду видно жизни торжество. Она шумит зеленою листвой, Как вечное вино, как сердца выкрик. Она глядит и слушает с тревогой, Как режет мрак крылатое «ура!», Как целый день сегодня, как вчера, Мы падаем, а нас всё так же много. <1943>{403} 404. Брусника
Я шел в разведку. Времени спокойней, Казалось, не бывало на войне. Хотелось отдохнуть на горном склоне, Присев к густой приземистой сосне. Хотелось вспомнить край золотоликий, Мою Сибирь, мою тайгу. И вот Пахнуло пряным запахом брусники Над прелью неисхоженных болот. О, неужели, упоен мечтою, Я вызвал аромат моей страны… Брусника каплей крови предо мною Горит у корня срубленной сосны. С какою дикой радостью приник я К брусничным зорям, тающим в траве. Но мне пора. Иду. В глазах брусника, Как бы далекой родины привет. <1943>{404} 405. «Хоть день один, хоть миг один…»
Хоть день один, хоть миг один Средь этих тягостных годин — Мы будем петь и счастье славить! Идя дорогами войны, Мы встретим светлый день весны В его серебряной оправе. Чтоб мы смеялись в этот час, Там, ночи не смыкая глаз, Бойцы лежат у пулеметов… Чтоб мы играли в этот миг, — Боец встает. Огонь. И тих. Он падает у вражьих дотов. Нет, не забудем мы о нем, Без слова павшем под огнем, — Героя имя не забудем. Будь твой отец он или брат — Он был солдатом!.. Как солдат Он пал среди военных буден. Он пал. Но ранняя весна Идет. Что смерть ей и война? Свежа, румяна, говорлива, Идет, черемухой цветет, Идет, синицею поет, Шумит сверкающим разливом. И мы… хоть день, хоть миг один Средь этих тягостных годин — Мы будем петь и славить радость. Среди крутых дорог войны Мы встретим светлый день весны — Мы встретим, дети Ленинграда! Март 1943?{405} 406. «Когда-нибудь, уйдя в ночное…»
Когда-нибудь, уйдя в ночное С гривастым табуном коней, Я вспомню время боевое Бездомной юности моей. Вот так же рдели ночь за ночью, Кочуя с берегов Невы, Костры привалов, словно очи В ночи блуждающей совы. Я вспомню миг, когда впервые, Как миру светлые дары, Летучим роем золотые За Нарву перешли костры. И мы тогда сказали: слава Неугасима на века. Я вспомню эти дни по праву С суровостью сибиряка. <1944>{406} 407. «Пришел и рухнул, словно камень…»
Пришел и рухнул, словно камень, Без сновидений и без слов, Пока багряными лучами Не вспыхнули зубцы лесов, Покамест новая тревога Не прогремела надо мной. Дорога, дымная дорога, Из боя в бой, из боя в бой… Пока победными лучами Не озарится даль холмов, Когда я рухну, словно камень, И буду спать без грез, без снов… <1944>{407} 408. «В моем вине лучистый белый лед…»
В моем вине лучистый белый лед. Хвачу в жару — и вмиг жара пройдет. В моем вине летучий вихрь огня. Хвачу в мороз — пот прошибет меня. В моем вине рассветная заря. Хвачу с устатку — снова молод я. Так много троп и много так дорог, Утрат и непредвиденных тревог. Но что метель и смертное темно Тому, кто пьет солдатское вино! <1944>{408} 409. «Еще утрами черный дым клубится…»
Еще утрами черный дым клубится Над развороченным твоим жильем. И падает обугленная птица, Настигнутая бешеным огнем. Еще ночами белыми нам снятся, Как вестники потерянной любви, Живые горы голубых акаций И в них восторженные соловьи. Еще война. Но мы упрямо верим, Что будет день, — мы выпьем боль до дна. Широкий мир нам вновь раскроет двери, С рассветом новым встанет тишина. Последний враг. Последний меткий выстрел. И первый проблеск утра, как стекло. Мой милый друг, а все-таки как быстро, Как быстро наше время протекло. В воспоминаньях мы тужить не будем, Зачем туманить грустью ясность дней, — Свой добрый век мы прожили как люди — И для людей. <1944>{409} 410. «Леса и степи, степи и леса…»
Леса и степи, степи и леса… Тупая сталь зарылась в снег обочин. Над нами — туч седые паруса, За нами — дым в огне убитой ночи. Мы одолели сталь. Мы тьму прошли. Наш путь вперед победою отмечен. Старик, как будто вставший из земли, Навстречу нам свои расправил плечи. Мы видели, как поднял руку он, Благословляя нас на бой кровавый. Мы дальше шли. И ветер с трех сторон Нам рокотал о незакатной славе. <1944>{410} 411. «Мы тоскуем и скорбим…»
Мы тоскуем и скорбим, Слезы льем от боли… Черный ворон, черный дым, Выжженное поле… А за гарью, словно снег, Ландыши без края… Рухнул наземь человек, — Приняла родная. Беспокойная мечта. Не сдержать живую… Землю милую уста Мертвые целуют. И уходит тишина… Ветер бьет крылатый. Белых ландышей волна Плещет над солдатом. <1944>{411} МИХАИЛ ТРОИЦКИЙ
Михаил Васильевич Троицкий родился в 1904 году в Петербурге в семье чиновника. После окончания средней школы учился на архитектурном отделении Художественного промышленного техникума, но вынужден был после смерти отца оставить учебу из-за отсутствия средств к существованию. Работал чернорабочим на ремонте мостов, на фабрике «Картонтоль», помощником машиниста на заводе «Большевик».
Литературной работой Троицкий начал заниматься с 1926 года. Он — автор пяти сборников стихов. Большое внимание уделял переводу произведений грузинских поэтов, а также работе с начинающими в литературных консультациях при журнале «Резец» и Доме культуры промкооперации.
4 июля 1941 года Михаил Троицкий был призван в армию и направлен на курсы комсостава, а после их окончания воевал строевым командиром.
22 декабря 1941 года командир минометного взвода Михаил Троицкий погиб в бою за Ленинград в районе Невской Дубровки.
412. Опыт
Детский мир, еще простой и плоский, Медные фамилии квартир, Диаграммы, аспидные доски, Карты, открывающие мир. Мальчику большое время снится. Он еще не спит, он влез на стул. Двадцать оловянных пехотинцев Встали перед ним на караул. Над столом, на плоскости Европы, Черные кружочки — города. Так приходят знание и опыт, Незаметные и навсегда. Корабли в морях стоят на страже. Армия огромна и сильна. Желтые околыши фуражек. Вот она, японская война! Я глядел в лицо большой иконе, Я читал слова молитв чужих. Оловянные скакали кони, В городе забытый мальчик жил. Застревали зернышки гороха В черном дуле детского ружья. Адмиральский час в окошки грохал В комнате? На карте? Где же я? Как понятны знания и опыт, Каждый возглас, каждый переход! Контуры воюющей Европы — Девятьсот четырнадцатый год. За окном стоят большие здания В сумрачном величии своем, Те же плоскостные очертания, Стены, потерявшие объем. Может быть, тугие клубы грома, Черный беспокойный телефон — Первое понятие объема, Трудно проникающее в дом. Февраль — июнь 1934{412} 413. «Таврический сад совершенно внезапен…»
Таврический сад совершенно внезапен — Как будто деревья по улицам шли, Нигде не оставив следов и царапин, Нигде на камнях не просыпав земли. Как будто сегодня неслышной походкой Пришли, а надолго ль останутся тут?.. Спокойно стоят за железной решеткой, Стоят добровольно и завтра уйдут. 1934{413} 414. Калган (Из застольных стихов)
А. Гитовичу
Портвейн, мадеру иль малагу Мне горько видеть за столом, Но мы иную знаем влагу — То ль зверобой, то ль костолом, Калган, как бури завыванье, Зубровка, добрый русский ром (Тут много значит и названье). Калган — растение простое. О нем поэты не поют, Его, на перекрестках стоя, Букетами не продают. И не ведутся обсужденья, Что-де — лекарство или яд? Своим знакомым в день рожденья Его в горшочках не дарят. Забыт, а нам какое дело — Хвалу калгану вознесу. Я этот корень почернелый Ножом выкапывал в лесу. В местах, исхоженных заране, В траве колючей и густой, У пней корявых на поляне Мелькает крестик золотой. И вьется стебель невысокий, Чуть перехваченный листом, Уходит вглубь. И что за соки Таятся в корешке простом! И мы его простым приемлем, Как говорили в старину, И приобщаем нашу землю Простому нашему вину. Пускай он дух лесной и жадный В душе, как птицу, поселит, Похмельем легким и отрадным Сердца людей развеселит. Слепым он проясняет зренье, Глухим он музыкой звучит, И всех скорей к закуске клонит, Земли плоды, листы, коренья И осладит и огорчит, К желудку сок волнами гонит, — И тут, в моем стихотворенье Приятным зовом прозвучит. 1936{414} 415. «По-разному неслись мои года…»
По-разному неслись мои года. Я не пожалуюсь, что мог прожить иначе. И вечно жадный, жаждущий и зрячий, Я не боялся смерти никогда. Я помню смерть, глядевшую угрюмо На землю, что уходит из-под ног, Но в простоте я никогда не думал, Чтоб целый мир во мне погаснуть мог… 1936{415} 416. Испания
И вдруг по залу глуховато Толпы дыханье пронеслось. Оно с жужжаньем аппарата В один и трудный вздох сошлось. Так от колесиков зубчатых Большая повернется ось, Так струны: запоет одна — Другая задрожит струна. Так свет изображенье строит — Далекий раскаленный день Прошел, но долго целлулоид Хранит живые свет и тень. Ряды бойцов и небо юга, Вот кто-то смотрит к нам сюда. Я, может быть, такого друга Не встречу больше никогда. Винтовку взял шутя и взвесил. Пусть поглядел он наугад, Но взгляд его упрям и весел! Мы здесь, товарищ! Все глядят. Мы сжали пальцы, ручки кресел У нас в руках, а не приклад. Так мысль идет мгновенным чудом На всех народов языки, И смотрят женщины оттуда, К плечам поднявши кулаки. Там день, здесь вечер темный, ранний, Там свет, но между нами нет Ни дней пути, ни расстояний, И все мы поняли привет. Бойцы нам свой пароль сказали. И дети закивали нам. Они глядят как будто в зале, А мы глядим как будто там. Свои вершины приближая, Идут вдали покатые холмы. Твои дороги, родина чужая, Как сказки детства, узнавали мы. «Испания!» — мы повторяем глухо, Мы узнаем, как имя произнесть, Чтоб оглянулась шедшая старуха, Чтобы друзья услышали: мы здесь! Мы здесь глядим, мы знаем все кругом. Как мы глядим! В экран ворваться можем, Как будто кинемся к прохожим, Детей их на руки возьмем. Я узнаю дороги жесткий камень И матерей усталые глаза. Покачивая серыми вьюками, Проходит мул — и трудно дышит зал. Как мы глядим! Мы здесь. Мы узнаем Обломки баррикад, пустые окна зданий. Они живут в дыхании моем И в горькой тишине воспоминаний. Мы узнаем. Мы знаем всё вокруг: Шипенье пуль и крик гортанный. О, если бы перешагнул я вдруг На серую траву экрана! Не подвиги, не воинская слава! И клятвы ни одной не произнесть! К чужой земле, к чужим горячим травам Прижаться грудью! Родина, ты здесь! О, если бы… Но это только чудо! О, если бы… Но это полотно! Комок земли хотя бы взять оттуда, Уж если мне там быть не суждено! Декабрь 1936{416} 417. «На берегу желтели доски…»
На берегу желтели доски, И в ручейках краснела глина. Река легла светло и плоско, Кусты и небо опрокинув. Она текла и не журчала, В какую сторону — забыла. И синий катер у причала Одной чертою обводила. Корму очерчивая тонко, К бортам прижалась, как лекало. И только темная воронка Из-под руля вдруг выбегала. И мне казалось, что сегодня Так стройно этих струй движенье, Что если бы убрали сходни — Осталось бы их отраженье. 1937{417} 418. Андрей Муравьев
Двенадцать тысяч муравьев Собрали зернышки плодов И много разноцветных игл — Музей готов. Торчала кочка, а под ней, У догнивающих корней, Сто комнат и двухсветный зал, И там видней — Черники синенький плакат, Суставы муравьиных лат, Коронки челюстей, рога Рядком лежат. И стопки крыльев расписных, И усики клопов лесных, И пряжа тонких паутин Лежат с весны. Мешочки желтых мертвых тлей, И в кубиках вишневый клей, И в колокольчиках пыльца Со всех полей. Но странный есть один предмет, Таких в музее больше нет: Громадный конус, тяжкий вес И странный цвет. Стоит он, круглый, без конца, Как бог, лишившийся лица, И, капли сохранивший вид, Кусок свинца. Здесь не узнают, как он тверд, Какою силой он протерт Сквозь пыль и ветер, ткань и кость И шум аорт. Как червь его безглазый грыз, И в прахе он катился вниз, И тонкий стебелек травы Над ним повис. Его катили через пыль За сотни муравьиных миль. И в поколеньях муравьев Забылась быль Микроскопических минут. Сто поколений проживут, А он, ужасный и простой, Всё тут. Геометрический предмет, Но для него масштабов нет, Как будто в этот мир внесен С других планет. 1938{418} 419. «Мы захотим — поставим брашна…»
Мы захотим — поставим брашна, Друзей, товарищей зовем И выпьем так, что небу страшно, А не хотим — так и не пьем. Мы пляшем так, что стены стонут, И наша пляска всем видна; Народы целые потонут В потоках нашего вина. Мы запоем — весь мир нам тесен, По всей земле тогда гремит, А коль не слышно наших песен, То вся вселенная молчит. Грустили мы — земля страдала И тучи плакали над ней, Мать сыновей не узнавала И реки стали солоней. Считать — не сосчитаем раны, Но вспомним обо всех боях, И не могилы, а курганы Находим мы в своих степях. Май 1939{419} 420. Ласточки в Кронштадте
На базе в амбразурах окон Есть много ласточкиных гнезд. Из глины птицы лепят кокон, — Он крепок, незаметен, прост. Висит он каменным карманом, Неинтересный птичий дом, Открытый ветру и туманам, Как будто шепчет: «Не уйдем. От века мы с природой спорим, Мы не жалеем о былом, Всё будем мы летать над морем, Воды не зацепив крылом. Пожар сраженья нас задушит, Людей внезапная беда, Нам гнезда легкие разрушат — Мы не исчезнем и тогда. Пусть будет жизнь — и труд, и горе, Мы гнезда вылепим опять, Покуда существует море, Здесь будут ласточки летать…» Я понял, что и в наше время Дает природа вещий знак, Что трудовое наше племя Не может уничтожить враг. Пускай вся жизнь мне будет горем, Я не сойду с родной земли. Всю жизнь мы боремся и спорим, Но вьются ласточки над морем И ходят наши корабли. 1940{420} 421. «Границу мы представляем кривой…»
Границу мы представляем кривой, Окрашенной в красный цвет. Кроме того, стоит часовой, — А так ничего интересного нет. За ней синеет такой же лес, Так же стволы дубов черны. Но часовой потерял интерес К предметам чужой страны. Он будет смотреть от куста до куста, Но что ему этот вид! Будет ходить и, если устал, Винтовку к ноге. Стоит. Как будто бы и ничего не грозит — Всё тихо, застыло хоть на сто лет, Но четыре патрона вошли в магазин, Пятый сидит в стволе. Но если ночью шаги заскрипят, Ворохнется лист или наст — Уверенный выстрел тряхнет приклад, И эхо его отдаст. 1940?{421} 422. Устная картинка
Я не ропщу, что вновь пришла бессонница, — Во сне увидеть ничего не хочется. Не стану я подушку перекладывать, Курить впотьмах, вздыхать или ворочаться. Возьму тетрадку, что-нибудь придумаю, — Иных займет. Кому-нибудь приглянется. Со многими делю я одиночество И не боюсь теперь, что ночь протянется. Кому-нибудь и этим я понадоблюсь И помогу в минуту несчастливую. Не брезгайте, когда простой ремесленник Подарит вам работу кропотливую. Не прогоняй меня, мой друг неведомый, Не отвергай простого приношения. Ведь я и для тебя слова придумывал, И для тебя искал я утешения. Мой бедный друг в минуту несчастливую Увидит вдруг мою картинку устную — Простит меня за эту вещь несложную, Простит меня и за улыбку грустную. 30 января 1941{422} 423. Тропинка гномов
Я нашел в лесу следы, Что кончались у воды. Были в том лесу канавы И проточные пруды. У воды желтел песок, Был кустарник невысок. Там нашел я отпечатки Маленьких проворных ног. По песку и по суглинку Кто-то вытоптал тропинку, Кто-то часто здесь ходил, Не задел за паутинку, Веточки не обломил. Кто-то вытянул травинку, Сплел зеленую корзинку И чернику собирал. Кто живет в лесу зеленом, Чья избушка там под кленом — До сих пор я не узнал. Между черными корнями Вижу маленькую дверь, Загороженную пнями, Чтоб не вполз лукавый зверь… 1941{423} 424. «Мы недолго пробыли в Батуми…»
Мы недолго пробыли в Батуми. Я едва запомнил узкий берег, Черно-красный корпус парохода, Лодки темные, как рыбьи спины, Пристани с дрожащими мостками, Близко зеленеющие горы И деревья старого бульвара, Самого прекрасного на свете. В первый раз увидел я всё это, Но как будто вновь сюда вернулся, Узнавал, как будто прожил годы В домике с прохладными сенями. Так же вечерами у кофеен Слышался костяшек треск азартный, Стук подков на улицах мощеных, Окрики усатых водоносов, Плещущие гулкие удары И судейский жестяной свисточек На площадке за стеной акаций. Мы с тобой ходили всюду вместе, Вечно нам друг друга не хватало. Я ли в домино играть садился — Ты в мои заглядывала кости, Если ты записывать садилась — Я твои перебирал тетрадки. Ужинать ходили — занимали Самый дальний столик в ресторане. 1941{424} 425. «Застыли, как при первой встрече…»
Застыли, как при первой встрече. Стоят и не отводят глаз. Вдруг две руки легли на плечи И обняли, как в первый раз. Всё было сказано когда-то. Что добавлять? Прощай, мой друг. И что надежней плеч солдата Для этих задрожавших рук? 1941{425} 426. «Здесь только призрак мой живет…»
Здесь только призрак мой живет. Как человек, он ест и пьет. А если я сюда приду — Он навсегда уйдет. Мне жаль бессонных вечеров Над столбиками древних строф. Мне жаль, что бедный призрак тот Моих найти не может слов. Он будет мучиться всю ночь, Я не могу ему помочь: Когда я подойду к столу — Ему уйти придется прочь. Не знает он мою печаль И радости поймет едва ль. И то, что я своим зову, Ему, наверное, не жаль. Мое уменье он постиг, Добрался до заветных книг. Но разве он узнает всё, Что я любил, к чему привык? Внизу я под окном стою И вижу комнату мою. Зеленой лампы мягкий свет На потолке я узнаю… 1941{426} 427. «Вдоль проспектов глухо и слепо…»
Вдоль проспектов глухо и слепо, Спотыкаясь, идет тишина. Ветер замер, и ночь окрепла. Над заводом темнеет она. Но сочатся всю ночь над цехами Сотни лампочек — желтых глаз. И лежит в шкафу за резцами Твой проверенный противогаз. 1941?{427} 428. «Пространство. Даль. Буланая…»
