Там, где люди, кони и трамваи, Где автомобили и кино — Много зданий, поглядишь, зевая, Над панелью блеклой взнесено. И в одном, меж небом и землею, В этаже, взлетевшем на чердак, Со своей двадцатилетнею женою Проживает молодой чудак. Он творит, строчит стихотворенья, А она в затерянной тиши Пересчитывает бережно поленья И редакционные гроши. Хорошо им на своем балконе (Не балкон, а крыша) — точно с гор, Гулкий город, словно на ладони, И, как степь, размашистый простор. Вот тяжелый мрачный Исаакий, Крепостная бурая стена, А налево, за мостом во мраке — Выборгская сторона. Хорошо им — воздух. В самом деле! Только лягут рыхлые снега — По квартире вьюги и метели, Как в произведеньях Пильняка. И балкон уже простая крыша, И окошки не окошки — щель. Заметает выше — выше Бесконечная метель. Хорошо им: не в ладах с плитою; Даже в печку вглядываясь зло, У печурки мечутся с едою, От печурки требуют тепло. Поневоле с января о даче Замечтать придется молодым, Если днями отовсюду скачет Беспокойный дым. Где трамваи и народ — толпою, Где безделье мечется и труд — Вот над этой взбалмошной землею И мои знакомые живут. <1926>{304} 305. «Так устал! Постель давно желанна…»
Так устал! Постель давно желанна. Сон, как ястреб, сторожит меня. Я иду. Встречает плеском ванна, Ледяного полная огня. Окунаюсь раз, другой и третий, Фыркая, выскакиваю вон. За спиною никнет на рассвете Птицей обескрыленною сон. Вновь сижу… Проносятся трамваи… Здравствуй, утро жизни трудовой! Рукопись, так долго черновая, Наконец-то стала беловой. 1936{305} 306. Весенняя ночь
Вечер сутолоки на исходе. Тишина, теплынь и легкий дождь. Майской ночью по такой погоде Молодо по улице идешь. Тусклы Исаакия колонны, Парапета призрачен гранит. За Невой, как поезд отдаленный, Дождь над парком Ленина шумит. Вот грохочет ливень, нарастая, Возле, рядом падает стеной. Я иду, и струи, расступаясь, Как друзья, торопятся за мной. Хорошо! Ужель мне с гаком тридцать? Честный паспорт, ты, пожалуй, врешь. Продолжай звенеть и серебриться, Прибалтийский полуночный дождь! 1937{306} 307. Здравствуй!
Мы идем березовой аллеей И глядим с улыбкой на восток: — Здравствуй, мой прославленный конвейер! — Здравствуй, верный фрезерный станок! На учете каждое мгновенье, И станки спешат, как поезда, Торжествуя, плещет вдохновенье Молодого нашего труда. Вот гудки отбоем загудели, С честью день окончен трудовой. — Здравствуй, парк культуры и веселья! — Здравствуй, легкий парус над Невой! Самолет скользит в лучах заката, И слежу не отрываясь я. — Здравствуй, сокол, Соколова Ната, Смуглая ровесница моя! Мы сидим, а день такой чудесный По волнам от нас уходит прочь… День погас. Ну что ж, он прожит честно. — Здравствуй, наступающая ночь! 1937{307} ЭДУАРД ПОДАРЕВСКИЙ
Эдуард Антонович Подаревский родился в 1919 году. Учился в Институте истории, философии и литературы (ИФЛИ) Активно участвовал в студенческой жизни, выпускал факультетскую стенгазету «Комсомолия». Подаревский хорошо рисовал и был главным оформителем газеты. Не бросая института, стал работать в журнале «Красная новь».
С начала войны Э. Подаревский — на оборонных работах, затем — курсант минометной роты Смоленского пехотного училища в городе Сарапуле. Он продолжал писать стихи, заметки, рецензии, печатал их в газете «Красный воин».
Лейтенант-минометчик Эдуард Подаревский погиб на фронте весной 1943 года.
308. «Вспомним про лето. Про это вот лето…»
Вспомним про лето. Про это вот лето. Оно заслужило, чтоб вспомнить о нем. Мы доброю славой его помянем, И доброю песней, и добрым вином. И вместе потом просидим до рассвета, Припоминая про то и про это. Про славное лето, веселое лето, Как мчалось, как пенилось, солнцем согрето, Как кличут кузнечики в спеющей ржи, Как небо крылом рассекают стрижи, Как осока растет на поемном лугу, На зеленом до боли речном берегу… А в небе звезда догоняет звезду, И грозди созвездий плывут в вышине, И жирные карпы в замшелом пруду Носами копаются в илистом дне… И венок из цветов на твоей голове, И томик Багрицкого в мятой траве… И дорога прямая, и ветер степной, И ветер степной над родной стороной… Ветер в лицо. И ветер в груди, И ветер приказывает: иди! Иди посмотри, как хлеба хороши, Прислушайся, как шелестят камыши, Как песни звенят в полуночной тиши, Иди и дыши, всей грудью дыши, Иди и гляди, всем сердцем гляди. Простор голубой впереди, позади, Простор голубой, да ветер степной, Да ветер степной над тобой, надо мной… И дьявольски хочется не умирать, Всё в мире услышать, узнать и понять, — И звезды ночей, и журчанье ручьев, Рожденье стихов и дрожь парусов, Романтику странствий и цокот подков, Романтику бурь и походных костров, Романтику схваток, романтику слов, Романтику песен и песни ветров… …………………………………………. Я поднимаю тост за это Уже промчавшееся лето… За то, чтоб солнцем вновь и вновь Кипела кровь, звенела кровь, За то, чтоб сквозь годов громаду, Не посутулившись, пройти, Чтоб жить, чтоб умереть как надо; Чтоб не растратить в полпути Большую радость созерцанья, Большое, жадное вниманье, Чтоб до последнего дыханья, Не растранжирив, донести Зарниц далеких полыханье, Горячей полночи молчанье И трепет Млечного Пути… Чтоб залпом выпить дар бесценный, Любить, работать, петь, дышать, Чтоб каждой клеткой вдохновенно Весь этот мир воспринимать; Чтоб дней поток свободно тёк, Безбрежно светел и широк; Склонив седеющий висок, Чтоб каждый после вспомнить мог, В веселый час, в минуту злую, В труде, на отдыхе, в бою, Огнем и ветром налитую Большую молодость свою. 1938. Москва{308} 309. «На этаже пятнадцатом…»
На этаже пятнадцатом Гостиницы «Москва» (Хоть не хочу признаться в том) Кружится голова… А с улицы доносится Сирен разноголосица, Колес разноколесица, Трамвайные звонки… Тяжелые зеленые и желтые жуки, Ползут себе троллейбусы, задравши хоботки. Конец 1930-х годов{309} 310. «Серые избы в окошке моем…»
Серые избы в окошке моем, Грязные тучи над грязным жнивьем. Мы, вечерами Москву вспоминая, Песни о ней бесконечно поем — Каждый со всеми и все о своем. Ночью — далекие залпы орудий, Днем — от дождя озверевшие люди В тысячу мокрых, пудовых лопат Землю долбят, позабыв о простуде, Липкую, грязную глину долбят. Значит, так надо. Чтоб в мире любили, Чтобы рождались, работали, жили, Чтобы стихи ошалело твердили, Мяли бы травы и рвали цветы бы… Чтобы ходили, летали бы, плыли В небе, как птицы, и в море, как рыбы. Значит, так надо. Чтоб слезы и кровь, Боль и усталость, злость и любовь, Пули и взрывы, и ливни, и ветер, Мертвые люди, оглохшие дети, Рев и кипенье огня и свинца, Гибель, и ужас, и смерть без конца, Муки — которым сравнения нет, Ярость — которой не видывал свет… Бой небывалый за тысячу лет, Боль, от которой не сгладится след. Значит, так надо. В далеком «потом» Людям, не знающим вида шинели, Людям, которым не слышать шрапнели, Им, над которыми бомбы не пели, Снова и снова пусть скажут о том, Как уходили товарищи наши, Взглядом последним окинув свой дом. Значит, так надо. Вернется пора: Синие, в звоне стекла-серебра, Вновь над Москвой поплывут вечера, И от вечерней багряной зари И до рассветной туманной зари Снова над незатемненной столицей Тысячью звезд взлетят фонари. Пусть же тогда нам другое приснится, Пусть в эти дни мы вернемся туда, В испепеленные города, В земли-погосты, в земли-калеки… Пусть мы пройдем их опять и опять, Чтобы понять и запомнить навеки, Чтоб никогда уже не отдавать. Вспомним, как в дождь, поднимаясь до света, Рыли траншеи, окопы и рвы, Строили доты, завалы, преграды Возле Смоленска и возле Москвы… Возле Одессы и у Ленинграда Вспомним друзей, что сейчас еще с нами, Завтра уйдут, а вернутся ль — как знать… Тем, кто увидит своими глазами Нашей победы разверстое знамя, Будет о чем вспоминать. …………………………………………………………… Травы желты, и поля пусты, Желтые листья летят с высоты, Осень и дождь без конца и без края… Где ты, что ты, моя дорогая? Часто, скрываясь за облаками, Чьи-то машины проходят над нами. Медленный гул над землею плывет И затихает, к Москве улетает. Кто мне ответит, кто скажет, кто знает: Что нас еще впереди ожидает? Нет никого, кто бы знал наперед. Может быть, бомбой шальной разворочен, Жутко зияя оскалами стен, Дом наш рассыплется, слаб и непрочен… Может быть… Много нас ждет перемен… Что же… Когда-то, романтикой грезя, Мы постоянно считали грехом, То, что казалось кусочком поэзии, Нынче явилось в огне и железе, Сделалось жизнью, что было стихом. 1941?{310} 311. «Ветка голубая…»
Ветка голубая, Синяя хвоя. Где-то ты, родная, Милая моя? Между нами долгие Пролегли пути. Может быть, тебя мне Больше не найти. Может быть, тебя мне Больше не видать, — Только что же без толку Думать да гадать? Может, очень скоро Город голубой, Распахнув просторы, Встретит нас с тобой…. Ветка голубая, синяя хвоя… Где-то ты, родная, милая моя? 13 мая 1942. Сарапул{311} 312. «Плыли блики в речке синей…»
Плыли блики в речке синей Керосиновых кругов, Разбегались в керосине Переблески всех цветов. Плыли радуг переблески, А над речкой, на горе, Тихо плыли перелески В предзакатном январе. И за эту елку-палку, За речную тишь да гладь, — Вдруг я понял — мне не жалко Всё отдать. И жизнь отдать. 14 мая 1942{312} ЮРИЙ ПОЛЯКОВ
Юрий Поляков родился в 1920 году. Жил в Ленинграде. В 14 лет конкурсе юных дарований (март 1934 года) получил одну из первых премий и был направлен в Детский литературный университет, в котором занимался под руководством С. Я. Маршака. В семнадцать Ю. Поляков поступил на исторический факультет Ленинградского государственного университета.
В июле 1941 года вместе с товарищами добровольцем ушел в народное ополчение. Юрий Поляков погиб в боях на подступах к Ленинграду.
313. Батарея
Царят над улицей неугомонной, Жерло обратив к облакам, Мортиры тяжелые с бронзовым звоном И гаубицы по бокам. Колеса их врыты в обтесанный камень, Снегом белеют хребты, Их пасти отверстые глохнут веками От ржавчины и пустоты. Но если проходят рядами литыми Бойцы по крутой мостовой, Внезапно и грозно встает перед ними Орудий заржавленный строй. Как будто бы снова военной трубою Разбужена медная рать… Так предки из гроба встают перед боем, Чтоб мужеством нам помогать. 1939{313} 314. Крузенштерн
На Неве в пароходном дыме Стук лебедок и скрип досок. Там чернеет над мостовыми Металлический островок. Это сгустком чугунной лавы Строгий памятник четко встал… Вам, отцу кругосветной славы, Я завидую, адмирал! Я хотел бы, всю ветошь скинув, Юнгой быть на том корабле, Что открыл просторы морские Начинающей жить земле. Но начертан нам новый жребий: Бортовые огни горят, Цепи стонут, и морем бредят Меднорукие якоря. И, завидуя славе нашей, Словно в сердце вонзился терн, Нам тяжелой шляпой помашет Мореплаватель Крузенштерн. 1940{314} 315. «На краю страны, у границы…»
На краю страны, у границы, Окруженный кольцом дождей, Всё чернеет царь меднолицый На гранитной глыбе своей. И на площади тут же рядом, Прошагав от ранней зари, Останавливаются отряды Возле памятника покурить. В кулаках горячи окурки, Наползает горький дымок… Скоро двинусь и я по гулким, По широким плечам дорог. 1941?{315} ИВАН ПУЛЬКИН
Иван Иванович Пулькин родился 12(25) января 1903 года в селе Шишкове, ныне Волоколамского района Московской области в крестьянской семье. После окончания трех классов церковноприходской школы служил мальчиком в трактире. В 1915 году Пулькин приехал в Москву и поступил учеником наборщика в типографию, но в 1917 году ему пришлось вернуться в деревню. После Октябрьской революции Пулькин учился на курсах политпросвета в Волоколамске — занимался пропагандистской работой. В 1920 году воевал в Красной Армии.
С 1924 года Пулькин жил в Москве, работал в газете «Молодой ленинец», учился в Высшем литературно-художественном институте имени Брюсова. В 1929 году он работал в газете «Московский комсомолец», а с 1930 по 1934 год был редактором в Государственном издательстве художественной литературы.
Печатался Пулькин с 1924 года: сначала в молодежных изданиях, а затем и в «толстых» журналах — «Октябре», «Новом мире», но большинство стихотворений и поэм осталось неопубликованным.
В 1934 году Иван Пулькин был осужден Особым совещанием НКВД и сослан на 3 года в Западную Сибирь. Там он сотрудничал в газете «Зоркий страж» и лагерной многотиражке «Перековка». После досрочного освобождения вернулся в Москву, работал библиографом в Институте истории, философии и литературы (ИФЛИ).
В первые дни Великой Отечественной войны Пулькин пошел в народное ополчение. Был ранен при бомбежке, затем снова уехал на фронт. Иван Пулькин погиб в декабре 1941 года в боях под Москвой.
316. Вступление к поэме «Яропольская волость»
На тротуарах мокренько, Снежок внатруску — Скользкие… Остановили с окриком: «Вы русские?» — «Нет, мы — яропольские!» У нас о весне небеса цветут, Травкой вью — Тся по бережку, На каждом кусту По соловью, У каждой березы — по девушке. Самые длинные бороды у стариков — В Яропольце. Самые умные головы у мужиков — В Яропольце. Самые толстые кулаки — у нас, Самые тощие бедняки — У нас. Словом, ни для кого не новость Что мы образцовая волость. Наш говор экспортируется в столицы, У нас лучшие по округу невесты (Высокие, круглолицые). Наш кооперативный центр По борьбе за снижение цен Занял первое место. Климат влажный, воздух чудесный (Стоит обследовать!), Прелестная местность, И недалёко отседова. 1929{316} 317. Из книги «СССР». Волхов
Будучи не из тех, что, высоко котируясь, Отказались от прошлого, Весь день я Безжалостно цитирую Любимейшее произведение. О Баяне, соловью старого времени (Хорошо поешь, где-то сядешь?), Рыщешь в тропу Троянью с романтикой у стремени, А любо — лелеешь Святославовы насады. Садись, старик, Побеседуем На тему: Нечего о прошлом сетовать. Нам под жизнь отведен замечательный век, Нам вручены силы: Недр, ветров, пара, солнца и рек, Словом, век Изумительно милый. Незачем ходить далеко — Сверяться в исторических толках, Скажи мне: Сколько веков Валялась без дела такая река как Волхов? С гусель яровчатых веселого Садка Медом сыченым песнь текла, И будто бы с рукавов бобровых Волховны Катились Волхова волны. А косматые бородачи, Надевши красные рубахи, Подпоясывали мечи И, как бесстрашные рубаки, Для потехи, на досуге, Оседлав ладьи да струги, Плыли к стойбищам полян Грабить мирных поселян… Лелеял Волхов белорунный Корму высокую ладьи, И запевал Садко, Перебирая струны, Про то, как плавали они. Рассказывал под гуслярный звон, Как вздорил с Новгородом он: Эх, я ли тебя, ты ли меня! От славного города Новгорода, От славного озера Ильменя Выбегали, Выгребали Тридцать кораблей, Тридцать кораблей — Един корабь. Базарь, ушкуйники, да грабь, Мы здесь погуливали летось! А после, Именем культуры, Историки литературы Про это самое — Про «летось» — Сказали каменное: «Эпос!» Я не считаю пустяком Наш эпос, слаженный на диво, В нем мастера речитатива Сдружили слово со стихом. Но думается, что Нелепо-с Увесистое слово «Эпос». Зачем лирическую песню, Где отразились век и класс, Прозвали эпосом у нас? С их-то руки, То есть с тех пор, В сонных томах на книжных полках И на губах у рифмачей Играет пряной брагой Волхов, Неся лихих бородачей. А между тем Он уяснил, Что он Не «эпос», Что он молод И чувствует машинный голод Всей Массой лошадиных сил. Бушующей в его валах. Что «эпос» — тесно и старо, Что зря лелеять гусляров. Пришел мускулистый галах — Другой, не пьяница Буслаев, Что Новгороду нагрубил…. …………………………………………. И вот, На Ленина ссылаясь, Всей тяжестью, сгущенной в волнах, Торжественно клокочет Волхов, Вращая лопасти турбин. Я видел тысячи Ручьев, Речушек, Речек, Рек — неудержимого бега, — Попавший к нам в оборот человек Делался прозрачней снега. У них с весны работы по горло: Питать рыб, Носить суда, — Но только Волхов По-настоящему гордо Несет красное знамя труда. Судите: Мало ли Волхову дел, Легка ли валам Работа, Ежели Вал Волхова Бел — В белой кипени пота. Седобород и гриваст, Вал Волхова Идет вприсядку, Громом обдаст Как пить даст И… Мимо! Без пересадки! У Волхова Восемь турбин, В каждую — воду неси! Я слышал: Волхов трубил Тревогу От нехватки сил, Но чтобы накалить кабелей Всё заглушающий звон, Он падал Последней каплей, Равной тысячам тонн! Я спрашиваю: Каждому ли вдомек Такое самосвержение? Волхов, Как сердце, сжимается в комок Неопровержимого напряжения! Когда нарушается связь Узко ограниченной зоны И материя, раздробись, Превращается в электроны, Когда в грохоте И в кипенье Стали, В сплошном пенье Гудков Сплошь нарушено сердцебиение (И столько лет не сдались — Неуклонно стройны!), Когда строится социализм Силами одной страны! 1931–1932{317} 318. Из цикла «Дикие песни»
1 О, как давно я не пил за белою скатертью чаю, Как давно мой каблук не стучал об асфальт и торец, И песни мои дичают, И я дичаю, их веселый отец. Где слова мои — быстрые рыбки, Пересекавшие звонкий поток? Возьмешь книгу и прошлогодней улыбки Найдешь засушенный на память цветок. Он ласково твой взор повстречает И тихонько запоет, И ты увидишь, как песни мои дичают И как дичает сердце мое. Возьми и перелистай, если можешь, Эти сухие цветы, И ты найдешь под умершей кожей Живые сны мои и мечты. 2 Дело было к весне, Накануне мая, Шел, как полагается, снег, По улицам пыль подымая. И я, тишины тише, Той, что, грустя, поет, Прислушивался, как бьется выше Веселое сердце мое. Шел снег в густой оправе Филигранного серебра, Я думал: «А разве вправе Сердце рваться из-под ребра? Разве вправе оно на свободу Проситься, памятуя о том, Что, как воду, горячий воздух Ловлю обгоревшим ртом?» Воздух обжигал губы, Как и всякому, кто поет, И шло постепенно на убыль Веселое счастье мое. 3 В решетку солнышко разграфлено, И потому так душно и темно, И потому в глазах такая муть, И хочется поверх тоски взглянуть В лицо весны такой большой и теплой, Сверкающей на кирпичах и стеклах. И хочется глаза открыть как можно шире, Чтоб увидать, как всё свежеет в мире: Как крепнут мускулы, как набухают почки, Как на дворах резвится детвора, Как, разговаривая, идут трактора, Распахивая впадины и кочки. Я вышел бы, как прежде, на крыльцо, Чтоб ветер брызнул дождиком в лицо, Чтобы обжег скользящий с синих круч Отточенный звонкоголосый луч. Но ветра нет, и душно и темно, Откуда он возьмется, звонкий луч-то, Сквозь этот мрак тяжелый, потому что В решетку солнышко разграфлено. 1934–1935{318} 319. Не верю!
Я мир прошел из края в край Земля мокра От слез… Мир мраком и чумой оброс До самых глаз Как раз… Тут духоты — Не продышать — от крови, Тут темноты И тошноты С краями вровень! Мир оплыл жиром! Тут тоски — С пеленок и до гробовой доски Не расхлебать всем миром! Тут пухнет с голоду бедняк, Не видя света, — Ни хлеба, ни мечты, ни дня. Да разве это Жизнь, когда Сплошной туман и кровь! Смерть формирует поезда И гонит в бой любовь!.. Я мир прошел из края в край — У мира морда зверя, От крови вся земля мокра, — И всё ж не верю! Не верю в ночь и в темноту, Не верю в смерть и в пустоту, Не верю в голод, в кровь и вой, Ни в бойню пополам с чумой, — Пока на небе солнце есть, Есть освещающие весь Мир звезды на седом Кремле — Есть правда на земле! Есть в мире майская гроза — На страх гнетущей мгле, Глядящая во все глаза Есть стража на земле, Есть труд — славнее всяких слав — Есть песен медь И право выше всяких прав — Творить и петь, Есть доблесть в боевом строю, Есть смерть за родину в бою, Есть звезды на седом Кремле — Есть счастье на земле! 1939{319} 320. Пролив детства
Будто у этой ночи есть свое тепло: невиданное греющее солнце. И. Гончаров Ты спишь — щенок щенком, уткнувши нос в ладошки, Прижмурив взгляда омут голубой… Ты спишь и видишь: за ночным окошком К большой луне, мурлыча словно кошка, Разнежась, ластится недремлющий прибой… Вдоль побережья трав безбрежное кипенье, Ласкающее спящие зрачки, — В них будто в море мира отраженье Плывет торжественно… Задвижки и крючки Не в силах воспретить ему плескаться в спальне, Запорам не смирить неукротимый бег, — Сквозь камень стен, сквозь древесину ставней Оно проникло в комнату к тебе! Тебя невидимо ночное солнце греет — На лбу солоноватая роса… И шумный мир не для тебя стареет, Ты дышишь глубже, чище и острее, Ты видишь белые, как сахар, паруса, Ты твердою ногой на палубу ступаешь, Ты бродишь в зарослях, ты покоряешь мир; Старуха жизнь, на радости скупая, С тобой щедра, боец и командир! Я вижу, ты оседлываешь ветер, — Он крутится, виляя и юля, Но он тебе и лучший друг на свете, Он ветер времени — у ног твоих земля! Ты мне не сын, ты мне чужой ребенок. Я имени не знаю твоего, Но голос твой знаком, он золотист и звонок, Нежней, пожалуй, солнца самого! Ты мне не сын, но чувствую, как дышишь, Чужого счастия любимая слеза. Я не встречал тебя и имени не слышал. Но снам твоим заглядывал в глаза! Я знаю, что лицом ты в наше время вышел, Что не рожден ты для обид и бед И что для матери нет в мире счастья выше, Чем заглянуть в твой розовый расцвет, Наполненный весенним жарким соком, Что в мире выше нет звезды твоей высокой!.. С реальностью такое детство в ссоре, Мне скажут — влаги розовой стакан!.. Но я ж не говорил, что детство — это море, Оно лишь только путь в просторный океан!.. 1939{320} 321. «День распускается ярким…»
День распускается ярким Венчиком лютика. Зной Сияющий и жаркий Над задремавшей рекой!.. Ласточка крылом режет Тонкий шелк вышины; Цветет над побережьем Воздушный лес тишины… Стрекозы зеленокрылой трепет, Дробя стекло синевы, Уплывает в лепет, В лепет, в шелест листвы… И в полупрозрачные ветви, Склонившись на грудь воды, Будто читают ветром Оставленные следы… И ты стоишь не дыша, внимая Мелодии сладостного молчанья, Всё видя, всё слыша, всё понимая Всевидением печали. Вставай же из мглы безвестной На солнечный светлый пир, С высокого берега песни Еще необъятней мир! 1941{321} СЕРГЕЙ РУДАКОВ
Сергей Борисович Рудаков родился 8(21) октября 1909 года в Воронеже в семье офицера. В 1921 или 1922 году отец был расстрелян по приговору следственной комиссии, занимавшейся расследованием деятельности офицеров царской армии. Вскоре после его гибели мать переехала с детьми в Петроград.
После окончания школы в 1928 году С. Рудаков поступил на Высшие государственные курсы искусствоведения при Институте история искусств. В 1930 году институт закрыли и С. Рудаков вынужден был устроиться на работу чертежником.
После убийства С. М. Кирова С. Рудаков из-за своего дворянского происхождения был выслан из Ленинграда и с марта 193S по июль 1936 года жил в Воронеже. Там он тесно сблизился с О. Э и Н. Я. Мандельштамами и начал работу над архивом О. Э. Мандельштама: записывал стихи с авторскими комментариями, копировал личные документы, черновики и другие материалы, со слов Н. Я. Мандельштам составлял биографию поэта.
Вернувшись в Ленинград, С. Рудаков поступил на заочное отделение Педагогического института им. А. И. Герцена, которое закончил в 1941 году. Преподавал в школе для взрослых, принимал участие в работе Пушкинской комиссии Академии наук.
С начала Великой Отечественной войны С. Рудаков воевал в частях морской пехоты на Ленинградском фронте, был тяжело ранен. После лечения с лета 1942 года служил в Москве (на нестроевой службе).
В 1943 году С. Рудаков был осужден за попытку помочь другу получить отсрочку от призыва в армию и в ноябре 1943 года снова оказался на фронте. Погиб 15 января 1944 года под Могилевом.
322. «Почтовый и лагерный строй…»
Почтовый и лагерный строй. Без почвы построена крепость. Случайностей лепится рой — Решенная крепко нелепость. События первого дня Ты первою памятью тронешь И видишь: ветрами меня Встречает морозный Воронеж. Март-апрель 1935{322} 323. «Громкоговоритель, чище вытяни…»
Громкоговоритель, чище вытяни Песню посланную небом в рестораны. Дребезжат тарелки и стаканы… О Кольцове, о Никитине В сквере повествуют истуканы. Согласие с судьбой равно победе. Знай обо мне, о дорогая, скоро Мы входим в бытовые разговоры, Знакомыми становятся соседи, Привычными — кирпичные заборы. Апрель 1935{323} 324. «Петровский сквер открыт семи ветрам…»
Петровский сквер открыт семи ветрам. Его проспект линейно омывает. Ступивший за ограду — там В стеснительной нирване пребывает. Деревьев мало. Сад не так велик, Чтоб находить в нем смену впечатлений, К заречью склон. Беспомощен родник. Но солнце там высокое, без теней. Чиновный дар ваятельной науки Стоит, о щедрости уездной говоря, И неумеренно — к подножию и в руки — Даны Петру морские якоря. Апрель 1935{324} 325. «Железная дорога…»
Железная дорога За узеньким окном. Отпущеннику строго Заказано — порога Не преступать тайком. Бессонница хранима Ревниво, без труда… Заснешь — проходит мимо Соседа-караима Седая борода. И на прогулке тени На каменном дворе В завистливом терпеньи, В восьмом часу — в смиреньи На мартовской заре. От лампы желтой колкой Хоть глаз не открывать — И станет ненадолго Вагона жесткой полкой Железная кровать. <27 мая 1935>{325} 326. «Травой живущая среди кустов тропинка…»
Травой живущая среди кустов тропинка, Над нею голубые облака. Подробность мира — круглого жука Зелено-лиловеющая спинка. Из детской книги белая картинка: Учебный профиль мертвого цветка… Оберегающая нас рука Лучей расплавленного летом цинка. Не холодит изменчивая тень. В глаза глядит июньский долгий день. Просторы воздуха жарою разогреты. Не найденные в сосняке грибы, Не найденные, как во сне, судьбы До послезавтра спрятаны ответы. Июнь — июль 1935 327. «Ничего не скажешь милому соседу…»
Ничего не скажешь милому соседу. Ничего не скажешь — промолчишь. Ведь сосед — не милый: я с тобой не еду, Обо мне дорогою грустишь. Вот начало ночи. Про разлуку злую Радио концерт передает. Я тебя — ты слышишь, милая? — цалую, Голос о любви твоей поет. А на небе черном, возле звезд синея, Птиц ночных повторны голоса. Нам они стозвучны — гимны Гименея, Озаряя наши небеса. Авиаполеты совершая ночью, Тайно наклонялся до крыш, АНТы-самолеты — слышим мы воочью — Нарушают неземную тишь. Ветер пробегает воздуха просторы, Листья сами льнут к его волне. Мы с тобой проводим звездные дозоры, Веруя полуночной луне. Июль 1935{327} 328. «Как хорошо бродить среди людей…»
Как хорошо бродить среди людей И наблюдать за ветерком, проплывшим По лепесткам сентябрьских ветвей, Природный срок еще не пережившим. В ночной толпе движенья ровный ход, Журчанию подобный, — это повод Жужжания подобный говор Сравнить толпу с потоком мелких вод. Как хорошо внимать на расстояньи Осенней музыке, играемой в садах, — Людей безоблачных пустое развлеканье, Несомое в звучащих облаках. В толпе движенья ровный ход, Плывущих лиц живая перемена — Немыслимый ночной круговорот И светлых платьев вянущая пена. Август 1935 329. «От холмов уйдя в отроги…»
От холмов уйдя в отроги, Разбегаются поля. Будят клены-недотроги — Это купы, это кроны Темнокудрого Кремля, Это Миргород зеленый, — Полногрудная земля. А дорогой по дороге Выступают тополя. Октябрь 1935{329} 330. «От мороза до мороза…»
От мороза до мороза — С половины марта до зимы Сохраняется каприз наркоза. Вне движенья сохранились мы. И теперь приветствуем беду: Павильоны летние пусты, Да на столик шахматный в саду Планомерно падают листы. Октябрь 1935. Воронеж 331. «Подобна голосу дьячка…»
I Подобна голосу дьячка, Ведущему святую пряжу, Растрату времени, покражу Оплакивает трель сверчка. Сверлит, протачивает щели, Казенный разрушает дом, В котором временно живем По воле чумной канители. Звенит подобием волчка, Чертит невидимые круги — Бесчеловечные досуги, Непрошенные мной услуги Инфекционного сверчка. II И вот — чем дальше, тем яснее, И вот — чем дальше, тем видней Неправедная повесть дней. Не знаю, что мне делать с нею. Тепло больничных коридоров, Тюремно-медицинский норов Свежеокрашенных палат. Мирись, мой ангел, рад-не рад, Без возражений, разговоров. III Устав больничного гарема Не до конца преображен — Неопытная теорема Благих, трудолюбивых жен. Декабрь, оттаявший, нетвердый, Утрами синий полусвет. Индустриальные рекорды, Столбцы стахановских газет… Скарлатинозная палата — Белоголовый детский сад — Сорокадневная расплата, Живой сорокадневный ад. И взоры, никнущие долу, Ресницы, устремленны ниц. Хвала прекраснейшему полу От сумароковских страниц. Декабрь 1935. Плехановская больница. Воронеж.{331} 332. «Она святого Иордана…»
Она святого Иордана Полдневный зной, безводный луг, Веселости, любви, обмана Неиссякаемый досуг. Она долина Хараара, Непокоренная пока, — Веселости, любви, пожара Глубоководная река. Январь 1936. Воронеж{332} 333. «Живя самоконтролем бдительным…»
Живя самоконтролем бдительным, Нежна, румяна и бела — Она мила, и утвердительно О том свидетельствуют зеркала. Апрель 1936. Воронеж 334. Баллада
В силу удельного веса, Меньшего веса воды, Вдоль затонувшего леса Плыли весенние льды. Доски забора намокли, Подмыт половодьем сарай. Над гатью заречной не молкнет Галок полуночный грай. Галки не молкнут, а кроме Не молкнут огни фонарей. На приземленном пароме Смена плывущих теней. Посылка Галок полночных рулады Слушать воде довелось. Истоки неточной баллады — Дождинки на ветках берез. Апрель — май 1936. Воронеж — Ленинград 1938.{334} 335. «Высокий, плотный гражданин…»
Высокий, плотный гражданин, Надев колесные очки, Идет проспектом не один: Ведет с собою каблучки. Она идет, идет сама. Она его уводит прочь. Как неустойчива зима — Страдает оттепелью ночь. Декабрь 1936. Ленинград 336. «Я проездом на беду…»
Я проездом на беду Посетил звериную столицу, Т. е. я гулял в большом саду, Я рассматривал животных лица. А теперь мартышка на трубе Удочкою ловит дым багровый, На боярских на воротах, на гербе Бык и окунь волокут оковы. Расплескалась чистая криница, Хмара непутевая нависла; На селе известная синица По воду шагает с коромыслом. Дятлы ветви тополя качают, Раскачали и качают снова, И глаза в листве не различают Памятник чугунного Крылова. Июль 1937. Бобрицы 337. «Раскрутился змеистый снежок…»
О.М.
Раскрутился змеистый снежок. Путь заказан Владимиру чинный. С двери отнят засов. Послух свечи возжёг Чистой Матери Десятинной. Ночь стоит. По морозу полозья скрипят. Кони глазом косят озверело: О дощатые стены домовья не в лад Ударяется мерзлое тело. <1939?>{337} 338. «И вот теперь — в часы уединенья…»
И вот теперь — в часы уединенья В присутствии недремлющих чудес, Когда вы слышите своих сердец биенье, — На воды, нежный луг, дворцы и лес Защитою от злого разрушенья, Друзья, зовите благодать небес; Чтоб вечность саду дивному дала, Молите нимфу Царского Села. Подражание Ариосту на материале Царского Села с использованием работы Пушкина и Катенина, с учетом собственного лирического опыта. 4 августа 1940 339. «Преимущество тех, кто остались в живых…»
Преимущество тех, кто остались в живых, Только в том, что за ними права О друзьях, о соперниках бывших своих Произнесть приговора слова; Преимущество в том, что не страшен ответ. Не уколет насмешливый взор, Потому что такого и взора-то нет, Да немыслим и сам разговор. В этом тихая скука и нудная боль, Это зло, это холод и мрак… Ни чужих поцелуев, ни чужого «позволь» Не воротишь оттуда никак. И тогда начинаешь смешное — любить, Начинаешь дурное — жалеть, Потому что тому, неживому — не быть, То есть с нами не жить, не стареть. Удивленья достойны и скупость людей, И упрямство божественных жен. Хороводу сентябрьских солнечных дней Срок ничтожнейший положен. 8-10 сентября 1942 340. «Отпусти. Нет сил тебе молиться…»
Отпусти. Нет сил тебе молиться, А любить ко мне ты не придешь. Древняя твоя столица Спит еще. Над ней рассвет хорош. Именно — хорош холодным светом, Безразличным солнечным теплом… В мире, брошенном поэтом, Перекатывает поздний гром. В этой зеленеющей пустыне Всё зовется именем твоим. Для чего — от века и поныне Я такою мукою томим? Для чего свою узнал потерю, Если усыпленною душой Я ни утру, ни себе не верю, Что ты ночью не была со мной? <Июль — сентябрь 1942> 341. «31 августа»
Как судьбу косматую отрину, Огоньки сгоню с болот. Год назад я потерял Марину И не знал об этом целый год. Происшедшее теперь яснее, Объяснимей лютый смысл утрат: Сам того не зная — с нею Я утратил милый Ленинград. И когда, с высот склоняясь, в очи Смотрят звезды бархатных очей, Я утратил средь кромешной ночи Зной и негу киевских ночей. И еще — спасите, люди, люди! — Боль и холод каменных сердец — Залпы собственных орудий Царскосельский ранили дворец. Новое свершается крещенье Той неравной танковой войны. А в тебе и слезы, и прощенье, Нежная, погибшая за ны… <Июль — сентябрь 1942> 342. «То кладбище Марьиной Рощи…»
Э.Г.
То кладбище Марьиной Рощи, Где нынче всеобуча пункт, Имеет разрыхленный грунт, В нем влажные, тленные мощи. А зелень здесь, будто на даче. По пояс учебный окоп Копает боец. Но задаче Мешает откопанный гроб. Бежать мне от смерти куда? По совести — больше не надо: Вперед на большие года Довольно смертей Ленинграда. Меня-то какие причины От смерти спасали в бою? В Москве я. О смерти Марины За чаем от вас узнаю. Вот — о совпаденьях рассказ. Что в жизни случайностей проще: Ее — я услышал от вас — Вы видели в Марьиной Роще. Июль — сентябрь 1942. Марьина Роща.{342} 343. «Хочу понять основу всех основ…»
1
