Помоги проекту - поделись книгой:
Я знавал Тома. Однажды мы с ним состыковались в Плимуте, на конгрессе наблюдателей. Ой, тоска зеленая. Ну, о чем там молотить? Всем же всё ясно. Наши с Гудзоном места случайно рядом оказались. Он одно слово по-русски знал: «водка». А я — одно по-английски: «Ьеег». Так и договорились. Кто сказал, что американы пить не могут? Чистая брехня. Пошли мы с ним вечерком в кабак, тоску разогнать. Он здоровый, рослый, а я худенький-маленький. Как Тарапунька и Штепсель, ей-богу. Сидим, культурно отдыхаем, никого не трогаем. На пальцах объясняемся. Веселимся. Музон слушаем. А там, через два столика, торчала компашка матросов с какого-то юаровского корыта. Уже хорошо на взводе.
Они первые начали. Том оказался единственным чернокожим на весь кабак. И вот эти уроды присылают нам на столик связку бананов, представляете? А сами на Тома таращатся — пасти до ушей. Парень аж посерел и лицом изменился. Я сразу-то не врубился, а как дошло… Ну, думаю, апартеиды недобитые, сейчас я вам эти овощи вставлю, куда положено. Подскочил, хвать одного за тельник: ты что, говорю, дерьмо полосатое, на русских залупаешься!? А он мне — бац по харе. И очень удачно попал.
Остальной спектакль я лёжа, с пола, досматривал, причем одним глазом. Том этих расистов недорезанных раскидывал, как бройлерных цыплят. Я даже залюбовался: ну, чистый Стругацких Гуталин. Вылитый.
Тамошние полисмены жуть какие вежливые. Меня под белы ручки взяли, Тома под черны и повели в участок. Все «плиз», да «битте», да еще как-то, вроде на французском… честно говоря, не понимаю языков. Спасибо, дело было не в Москве. Там бы мигом объяснили, что к чему. Ментовский русский даже папуасы с Новой Гвинеи понимают, повторять не надо. Это вам не Миклухо-Маклай.
Штрафы нам нехилые выписали. А-а-а, чего там. Одной посуды на восемьсот фунтов наколотили. Два столика в щепы. Но мы оба только отдежурили, с «туграми» свободно было. Жаль, конечно, денег, зато удовольствие справили. От тоски и следа не осталось. Фингал, правда, у меня две недели держался. Да хрен с ним. Тем мариманам за него сторицею обломилось.
Вы что думаете, мне дома за это что-нибудь было? Абсолютно. Я, кажется, говорил, что очереди к нам не стоят.
А мистер Гудзон… Нормальный он был мужик, вот что я скажу. И очень здоровый. Ту матросню он отрихтовал беспроблемно и основательно.
Вообще наблюдатели у нас все маленькие, щупленькие. Это необходимость. Чем ты меньше, тем тебе места больше. Вот так. Но это в России. Американские станции наблюдения чуть не вдвое больше наших, потому что ребята там к комфорту привыкли. У них, говорят, даже в танках кондиционеры есть, представляете? Так что Тому там тесно не было. Клаустрофобия? Бросьте! Такой штуки у нас не бывает. Его Земля погубила. Вернее сказать, ее отсутствие. Его нашли по следам, за восемь километров от станции. Он проходил по два километра в час, если скафандр был изначально заправлен на полную катушку.
На
Я думаю, произошло вот что. Том Землю в иллюминатор не видел. Поскольку он десять лет работал на нашей стороне, у него в подсознании намертво засело: если Матушку в окно не видно, то ее обязательно увидишь при выходе. Думаю, шок у него и случился на первом выходе.
У них ведь там все, как у нас. Аппаратуру для лунных станций американцы в России закупают. Она лучшая в мире. Правда, для них шкалы градуируют в футах и дюймах. Ну, это я так, к слову.
Том первый раз вышел через семьдесят два часа. Разумеется, он знал, что Земли не будет, его специально готовили, ля-ля-тополя, и все такое прочее. Но я вам вот что скажу: на подсознание воздействовать невозможно. Это чисто твое, и ничье больше. И оно, это твое, переломит любые установки любых психологов. Типа инстинкта самосохранения. Как тебе ни долби, что недурно было бы геройски погибнуть, скажем, за Родину, вряд ли ты радостно нырнешь под танк в обнимку с гранатами.
Конечно, самураи. Конечно, камикадзе. Но им с пеленок вбивают, что высшее счастье — зажмуриться во славу императора. Это у них как раз в подсознанке и сидит. Что же касается наших гастеллов с матросовыми, то не хочу оскорблять ничьих чувств… Скажу так: подобные истории… нет, всё. Ни слова больше.
Так вот. Томас, как истинный профи, ЦУПу о своих впечатлениях ничего не доложил. И машитофону не доверил. Мы так считаем: что у наблюдателя в душе творится — его личное дело, психологам даем кусок, чтобы отстали, а раскрываемся только перед Богом единым.
Том знал, что Земля есть, но после первого выхода засомневался в этом. Потому что не увидел ее. Он теперь старался реже выходить. Каждый выход убеждал его, что случилось что-то страшное и Земля исчезла. Под конец второй ночи он не вышел даже заменить кассету в большом телескопе: там пленка кончилась. Я его понимаю: он хотел себя убедить, что все это чушь собачья, что Земля на месте, и светлый образ Матушки он хотел сохранить в своей душе как можно дольше. Но глаза ему говорили об обратном. Потом уши в союз с глазами вошли, и радиообмен стал ему казаться сплошной фикцией, ведь он не видел Земли! А что не видишь, того и не существует. Об этом еще древние философы объясняли. В словах Тома, записанных в ЦУПе, стал проскальзывать сарказм и нездоровая ирония. Чувствовалось, что он никому не верит, более того, он не верил уже в само существование ЦУПа. Голоса с Земли стали для него дьявольскими кознями, измывательством нечистого перед погублением его, Томаса Гудзона, бессмертной души. И даже на сеансе связи с семьей он им не поверил, ведь для него они были мертвы! Раз нет Земли — нет и людей! И семьи нет, а есть только невнятное бормотание динамика. С чего это он должен слушаться динамика? Динамик — это всего лишь маленький магнит, клочок черной бумаги и полметра медной проволоки. Почему разумный человек Томас Гудзон должен слушать эту кучку мусора? Нет никаких причин. Поэтому он выдрал динамик и растоптал его. Есть, само собой, резервная рация, но включать ее не было ни малейшего смысла: динамик в ней точно такой же…
По логике выход у Тома был один: проверить, есть ли Земля на самом деле. Утром третьего дня он заправил скафандр, оделся и потопал на нашу сторону. Безо всяких сомнений. Хотя он знал, что до нашей стороны восемьсот шестьдесят три километра. Но что значит «знал»? Он и про Землю знал, что она есть. Знал, да не верил. А истина есть то, что можно проверить. Думаете, мужик свихнулся? Комиссия что-то в этом духе и записала. Для них так проще. А я думаю, дальше было вот что: как только он вышел на грунт, сработали два специфических фактора, которые не дали ему опомниться и вернуться. Вы-то, уважаемые, на Луне не были, ни за что не догадаетесь. Я, так уж и быть, расскажу: Луна везде одинаковая, на обеих сторонах. Такие же кратеры, плавные ленивые горы и камни, покрытые пылью. Это раз. А еще — горизонт там очень близок. Раза в три ближе, чем на Земле. Поэтому возникает стойкое впечатление, что Луна очень маленькая, что ее можно до обеда вкруговую обойти.
Когда Томас шел, ему быстро открывались новые виды. Ему все время казалось, что скоро, вот за тем пригорком, появится голубой шарик Земли и все встанет на свои привычные места. Ну, не за тем, так за следующим уж наверняка. Да и места вроде знакомые. Память услужливо исказила свои картинки: смотри-ка, Том! Помнишь, года три назад, ты во-о-о-о-о-н об тот камень ногу ушиб. Помнишь, да? Иди, чуть-чуть осталось…
Так он и шел, пока воздух не кончился. И умер, терзаемый сомнениями, между «все нормально» и «всем кирдык». Жаль его. Классный был парень. Как он тех полосатых…
Жизнь наша такая: трое суток на дежурстве, потом три месяца дома. Врачи, конечно, помурыжат и до, и после полета, но это мелочь. Пара недель. Денег хватает, чтобы жена не работала, но сидеть дома не заставишь. Что мою, что Светку Генкину. Два дежурства в году, если не заболеешь к старту. Вроде все нормально. Только как нам это дается, не знает никто. Даже жены.
Одиночество постепенно подтачивает душу. И, независимо от воспитания, рано или поздно тебе потребуется Бог.
Когда ты длительно одинок, без него плохо. Но когда смотришь с Луны на живой бело-голубой шарик в мертвом черном небе, то существующие
Христианство? Не успел малыш родиться, как на него вешают какой-то древний грех и примитивно опускают: «крестится раб Божий…». Мой маленький сын, этот живой комочек, уже чей-то раб? Да пошли вы… А здесь, на Луне, словосочетание «раб Божий» вызывает у меня приступы смеха. Вы о чем, ребята? Заклинило на средних веках?
Православие требует от человека гарантированно больше, чем он способен сделать и понять. Отсюда вывод: православный христианин всегда перед Богом виноват. А виноватый человек есть человек униженный и зависимый. Можно, конечно, исповедаться и быть прощенным. Но надолго ли? Первая же миниюбка, встреченная за церковной оградой, вызывает греховные мысли. Тебя, скотина, только что простили, а ты опять туда же!
Концепция триединства отца, сына и святого духа вообще не лезет ни в какие логические ворота. Нечто «три в одном». Сразу вспоминается старая хохма про квадратный трехчлен… Да и сама одиозная фигура Иисуса, с его закидонами и неуемной жаждой похвалы, не вызывает у меня особенных симпатий. А популярен он только потому, что всякая его критика строжайше запрещена
За подобное кощунство (хоть и нет тут ничего особенного) многие с удовольствием засунули бы меня живьем в костер. Ну, раз терять нечего, я вам, мои воображаемые слушатели, вот что скажу (магнитофон? плевать я на него хотел!): Христос, когда на Голгофу шел, прекрасно знал, что ему-то настоящая смерть не грозит, папа его вытащит. Больно, конечно, спору нет, когда гвозди заколачивают, но ни червей, ни забвения не будет, и теперь он уже две тыщи лет с небес слушает, как ему по всему миру осанну поют. И к этой славе у него пути другого, как только через гвозди, просто не было.
Я молчу про геенну огненную и райские сады. Это уж совсем для старых бабушек. Служба, опять же, вдет на незнакомом языке. Плюс гулкая акустика храмов. Стоишь там, как дурак, ни слова не понимая…
Сейчас у нас пошло возрождение церквей. Я не против: заповеди очень правильные. Не убий, не укради. И культуры, надеюсь, прибавится.
Но мы потеряли бдительность: астрономию из школ УЖЕ выдавили. А богословие ввели. У Генки дочка в институте учится, так у них появилась кафедра теологии! Представляете? По коридорам альма-матеров шастают чернецы. И не путайте их с мокрецами! Сказать, куда направлен их следующий удар? На теорию происхождения человека. Если мы будем и дальше молча пускать блаженные сопли, чернецы уберут из программы сначала дарвинизм, а потом и всю биологию. А нашим детям подсунут поучительную сказку про Адама и Еву. Слушайтесь боженьку и не ешьте яблок с древа Познания! Так не станет ли тупость и покорность ценой за возрождение духовности?
И как назвать замену научных истин религиозными догмами?
Раньше говорили — МРАКОБЕСИЕ. А теперь как? Прогресс?
Недавно дома передачу смотрел. Диктор
Спасибо скажу православию за его добровольность. А вот в исламе практикуется принудиловка. Попробуй-ка не соверши намаз где-нибудь в Тегеране. Тебе быстро объяснят, что ты неправ. Палками.
Я боюсь ислама. Аллаху до сих пор приносят кровавые жертвы. Пусть это всего лишь овцы, но их миллионами режут именно ради убийства, а вовсе не затем, чтобы раздать мясо бедным.
Я боюсь ислама, потому что нет ничего страшнее кровавых фанатиков, связанных круговой порукой. Нет ничего страшнее этих людей, в священной книге которых написано: «убей неверного!». И я не верю муфтиям, что толкуют эту фразу в переносном смысле. Потому что мировой терроризм на сто процентов исламский. И он не где-то там! Он уже у меня дома! Ислам несут в Россию сотни тысяч мигрантов. И когда-нибудь соберется его критическая масса. Мне страшно думать о том дне.
Нам очень повезло, что Китаем владеет спокойный и уравновешенный Будда.
Но буддизм тоже мне не подходит, по причине крайней пассивности.
Различные секты или перепевают одну и ту же песню на разные лады, или являются откровенными финансовыми пирамидами.
Постепенно я пришел к выводу, что должен создать собственную религию, научно обоснованную, лично мою, и ничью больше.
И я ее создал!
Концепция такова, если вам, уважаемые воображаемые, интересно.
Я постулирую существование бессмертной нематериальной души. Ведь ее отсутствие строго не доказано. Бессмертие души означает ее вечность, в смысле вечности нашей Вселенной. То есть погибнуть она может только вместе со всей Вселенной, в момент Большого Коллапса, если таковой состоится. И больше никак. Поэтому она не нуждается в мессиях-спасителях. Я могу допустить, что душа способна выдержать как Большой Коллапс, так и очередной Большой Взрыв, в случае периодичности этих процессов. И перепрыгнуть из одной Вселенной в другую. Но, пока мы не разберемся с проблемой скрытой массы, неизвестно, сменится ли расширение Универсума сжатием, а потому пока оставим это.
Под нематериальностью души я понимаю ее безмассовость. Это позволит мне, после смерти, передвигаться с
Я не принимаю посмертных наказаний или наград. Никаких адов и раев. Глупо наказывать старика за чашку, разбитую в детстве. Так же глупо связывать жизнь «до» с жизнью «после». Не принимаю также индусскую идею реинкарнации, потому что ее смысл сводится к наказаниям и наградам. Не хочу, подобно буддистам, погружаться в себя с целью достижения нирваны. Это вроде оргазма в одиночку, мелко и недостойно бессмертного.
Бога оставил мне Эйнштейн. Того самого, что «изощрен, но не злонамерен». Того, что создал наш мир, никогда не нарушает Им же установленные физические законы и никогда не вмешивается в дальнейшие события, потому что все рассчитал заранее, в момент (или даже до) Большого Взрыва. Мой Бог всеведущ, но не всемогущ. Всемогущество нужно было Ему лишь в момент творения. Он действовал единожды, и, поскольку никогда не ошибается, то сразу сделал все, как задумал. Ему не нужно корректировать что-либо в сотворенной Им Вселенной. Он созерцатель, то есть наблюдатель, мой Старший Коллега. Оставлю ему всеведение. И буду стремиться к тому же.
Альберт Эйнштейн не сумел разгадать главный и единственный секрет Бога — создание Вселенной. Теперь пытается мистер Хокинг[8]. Пожелаем ему успеха!
Мне бы хотелось, чтобы Бог подкидывал мне иногда немного везения. Но у меня остается лишь пустая надежда — ведь Он не слышит молитв.
В моей религии не будет дьявола, потому что наука в нем не нуждается.
Нет места там и хваленому воскрешению: для сверхсущества моей души возвращение в телесный облик было бы подобно возвращению современного человека к обезьяньему состоянию.
Моя посмертная жизнь будет сведена к накоплению научных знаний. Унылые лямки будут сброшены, и я погружусь в прекрасный мир озарений и открытий.
Я еще не решил, можно ли будет однажды отдать эти знания живым. И есть ли в этом какой-то смысл для них и для меня. Думаю, обсудим этот вопрос со Старшим Коллегой, при личной встрече. Время не будет иметь для меня значения. Но, если за конечное время жизни Вселенной можно овладеть ее бесконечными тайнами, я тоже стану всеведущим. А значит, Богом.
Ладно, надо поработать. Где заявки? Ого, целая куча. И все хотят получить Большой телескоп. Он стоит слева от входа, метрах в ста. Представьте себе автобус, поставленный на попа. Технические параметры у него выше, чем были у «Хаббла»[9]. И управлять легко! Крутишь в станции штурвальчики, смотришь на шкалы. Телескоп нацеливается на нужный объект. Как только выставил координаты заявки, жми кнопку — снимок есть. Кассета с пленкой имеет сто кадров. Потом надо выходить и менять.
Дальше телескопа стоит проходческий комбайн. Он-то и пробурил в скале два туннеля: большой, для станции, и маленький, для радиоизотопного источника питания. Днем станция питается от солнечных панелей, а ночью — от источника. А комбайн — штука одноразовая. Такой памятник у каждого наблюдателя есть.
Приборов «на улице» много. Рассказывать про них не буду: ничего интересного. Скажу только, что техника не стоит на месте. Лет пять назад бумага для самописцев была размером с туалетную, а сейчас рулончики не больше мотка изоленты. Приборы стали маленькие. Много места освободилось. Радиолампы лишились толстых пластмассовых цоколей, стали пальчиковыми и очень надежными. Даже и не вспомню, когда я их менял. А «Маяк» так вообще на транзисторах. Фантастика!
Ну и хватит психологам на сегодня. Магнитофон — стоп.
Дальше только вам, уважаемые воображаемые. Со мной такая хрень случилась, даже не знаю, как сказать. Меня один камень достал. Тот, что лежит возле детектора ионов.
Лунное одиночество особенное. Одиночество высшего порядка. Посмотрите на Матушку! Там везде люди. Неважно, лежишь ли ты на пляже или торчишь в сурдокамере, тебя всегда окружают люди. Разница лишь в наличии стенок. Здесь ты один на тысячи безвоздушных километров. Есть, конечно, другие станции, но все наблюдатели отказались от связи между собой. Потому что помочь друг другу мы не можем, а пустая болтовня никому не нужна. Каждый тащит свое на себе. И ни у кого не возникает желание сходить в гости.
Камней тут было полно. Мы с Генкой однажды договорились: на каждом выходе относить в кучу по камешку. Постепенно площадка станет чистой. И ходить удобно, и на глаз приятно. Сказано — сделано. Потихоньку-помаленьку все очистили. Камни остались у дальних приборов — сейсмографа и детектора ионов. Там они особо не мешали, мы туда почти не ходим, и Генка их не трогал. А я решил убрать. И вдруг заметил, что один камень вращается.
Знаете, здешняя малая гравитация многое позволяет. Здоровые камни таскать. Большой телескоп маленьким моторчиком двигать. Прыгать, как тушканчик. Только вот на организм она плохо действует. Приходится таблетки-компенсаторы пить. Может, от них что-то с головой делается. Камень вращался неравномерно: чем ближе я подходил, тем медленней он вращался. Руку протянешь — замедляется. И в момент касания останавливается.
Ну, что тут скажешь? У меня в родне, как говорится, чокнутых не встречалось. Я вернулся на станцию, сел на кровать и задумался. Рядом тихо урчал регенератор воздуха. Перестать пить таблетки? Да нет, ерунда, их все наблюдатели пьют, и ничего. Ничего себе не докажешь, а костям навредишь. Для начала молчок.
Если я немного головой поехал, это мое дело. Пока работать не мешает. А если камень на самом деле вращается, то это будет громадное открытие имени моей фамилии. Как бы проверить?
Призадумался еще крепче. И вдруг мне пришла интересная мысль: на станции оборудования полно, но нет ничего для визуальной регистрации быстрых процессов. Наверное, это правильно, ведь на Луне ничего быстро не происходит. Вернее сказать, вообще ничего не происходит. Если, к примеру, пробежит собака, то заснять ее будет нечем, кинокамеры нет. Фотоаппарат, конечно, есть, очень хорошая зеркалка «Зенит-Е». И несколько катушек черно-белой «свемовской»[10] пленки. А зачем здесь цветная? На Луне всё серое. Одна только Матушка цветная, но ее снимков — горы наворочены.
В следующий выход я прихватил «Зенит», прочертил мелом на камне горизонтальную линию, которая тут же стала весело вращаться, и стал снимать. Если камень вращается, то линия на снимках будет расположена по-разному. Если нет — ой-ой-ой. Честно отсняв все тридцать шесть кадров, я вернулся, положил пленку в «земную» сумку, лег и уснул.
Все когда-нибудь кончается, даже долгое дежурство. И однажды поздним вечером из динамика рации раздался веселый Генкин голос:
— Эй, затворник! Гостей принимаешь?
— Куда от вас деваться?
— К посадке готов!
— Разрешаю!
В шлейфах пыли Генка спустился с черных небес. Мы хлопнули друг друга по плечам, пожали толстые лапы скафандров и принялись за работу. Погрузка-разгрузка — любимое занятие обитателей Луны. Тяжеленные баллоны с кислородом, ящики с харчами, канистры воды, какие-то длинные коробки были уложены в подпол станции. В багажник взлетно-посадочного модуля отнесли пустые баллоны, канистры и контейнер с сушеными какашками. Туда же поставили ящик с драгоценными пленками и лентами самописцев. Сфотографировались в обнимку. Потом Генка прошлюзовался в станцию, а я, забравшись по лесенке в модуль, сел в пилотское кресло, пристегнулся, посмотрел на зеленые точки индикаторов и глубоко вздохнул:
— К взлету готов!
Генкин голос прохрипел в наушниках:
— Ну и напердел ты здесь… взлет разрешаю.
Я улыбнулся и нажал кнопку «Старт». В задницу ощутимо толкнуло.
Матушка заставляет себя уважать. По прибытии отвешиваешь ей земной поклон, потом без сил бухаешься на четвереньки. Обленившиеся мышцы громко протестуют. Особо тяжко в первый день. Потом упражнения, процедуры, анализы, рентген, допросы психологов. Через неделю долгожданное: свободен! Зарплата на карточке!
И вот я дома. Дети — в интернете. Пищит мобильник:
— Привет, ты как?
— Нормально.
— Как отдежурилось?
— Нормально.
— Здоров?
— Вроде как.
— Ну, бывай, увидимся!
— Бывай.
Мама, теща и жена хлопочут на кухне, откуда доносятся божественные ароматы. Слюнки текут — хоть ведро подставляй. Вам, земным червякам, этого не понять. После трех месяцев сублимированных концентратов и водички, переработанной из твоего же ссанья…
На столе пиво и соленая астраханская воблочка. С икрой, конечно. Я не спеша потягиваю из темной бутылки и листаю каналы телевизора, выключив звук. После каждой смены надеюсь, что на ТВ появится хоть что-то для души. Для спокойного отдохновения. Но нет. Набор все тот же: мочилово — пьянка — сиськи — ужасы — перхоть — кариес — мочилово. Со вздохом нажимаю красную кнопку. Плазменная «Тошиба» послушно гаснет. Пищит мобильник. Генкина жена.
— Привет, Саш! Ты как?
— Здравствуй, Свет! Нормально.
— А на станции?
— Все пучком.
— А Генка?
— Нормально. Да ты приходи к нам. Чего по телефону…
— Через полчасика. Хорошо?
— Ждем.
С каждым глотком пива желание проявить лунную пленку усиливается.
— Мам, я пленку проявлю, пока вы возитесь.
— Да уже почти готово! А кто звонил?
— Светка. Придет через полчаса.
Поделиться книгой: