Помоги проекту - поделись книгой:
ИГРА НА ТЕМНОЙ СТОРОНЕ:
АНГЛО-АМЕРИКАНСКИЙ ГОТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
Собранные в этой книге рассказы продолжают давнюю и почтенную традицию «готической» литературы. У современного читателя слово «готика» вызывает в памяти, в зависимости от обстоятельств, либо остроконечные шпили соборов, либо молодежь в странных черных нарядах, а между тем существует целое направление (преимущественно в англо-американской традиции), объединенное под этим названием, — «страшные» романы и рассказы, повествования о пугающих и таинственных силах, с которыми сталкивается человек. Тут и призраки, и ясновидцы, и вампиры — кого только нет, главное, перед читателем приоткрывается дверь на «ночную» сторону мира, где разум теряет власть и силу.
Собственно, в разной форме такого рода повествования существуют с глубокой древности — достаточно вспомнить многочисленные народные легенды и баллады. Другое дело, что «большая» литература довольно долго сторонилась подобных тем, особенно в эпоху Просвещения, когда они отметались как пережитки суеверий. Да и само слово «готический» в то время было чуть ли не ругательным: готы — одно из кочевых германских племен, разрушивших Римскую империю, и их название (как-никак, «варвары») сочли подходящим для характеристики архитектурного стиля, полностью противоположного строгому и гармоничному классицизму. Однако, характеризуя Век Разума, нельзя впадать в односторонность. Рядом с «генеральной линией» уже зрели новые течения, но соседству с классическими архитектурными ансамблями появлялись декоративные парковые «руины», а поэты, не ограничиваясь торжественными одами и колкими эпиграммами, писали меланхоличные элегии: вспомните «Элегию, написанную на сельском кладбище» Т. Грея, известную русскому читателю в прекрасном переводе Жуковского.
Если обратиться к философско-эстетическим трудам того времени, то и там можно обнаружить интерес к «темной стороне бытия». К примеру, Эдмунд Берк рядом с категорией прекрасного рассматривает и возвышенное. Что это? Если провести аналогию с живописью, то прекрасным будет пасторальный пейзаж, мирный, открытый, залитый солнцем, с «образцово-показательными» деревьями, красиво расположенными и не слишком буйно разросшимися, а возвышенным — вид на горный перевал в грозу, подчеркнуто асимметричный, несущий в себе зерно хаоса. В архитектуре параллелью может послужить какой-нибудь замок на утесе: в самом деле, начиная с середины восемнадцатого столетия имитация «варварских» средневековых построек становится весьма модной, особенно в Англии — от малых форм паркового зодчества до солидных особняков (вероятно, первый из них выстроил для себя Гораций Уолпол, родоначальник «литературной готики»).
Примерно в те же годы просыпается живой интерес к народному творчеству — так называемый культурный мейнстрим рассматривает его как примитив, пережитки прошлого, но находятся и те, кто изучает старые песни и сказания, собирает тексты и даже создает стилизации. Широко известна история о том, как шотландский поэт Джеймс Макферсон выдал свои «Песни Оссиана» за перевод древнейшего памятника кельтской литературы. Эта литературная мистификация имела широкий резонанс, «Оссиана», между прочим, числил среди любимых книг гётевский Вертер.
Однако первый образец собственно готической литературы дал уже упомянутый нами Гораций Уолпол, сын премьер-министра, богач, коллекционер, — из-под его пера вышел роман «Замок Отранто» (1764). Историю эту автор в первом издании выдал (характерно, не правда ли?) за перевод средневековой рукописи, но при второй публикации уже открыто наслаждался литературным успехом. Современному читателю язык романа может показаться сухим и невыразительным, а ужасы, напротив, преувеличенными, но этот явный перебор заключает в себе многие черты зарождающегося жанра — и старый замок как место действия, и семейную тайну, и призрака, и порочного злодея (на этот раз примерно наказанного), и добродетельных юношу с девицею. Кстати, даже термин «готический» в значении «средневековый» Уолпол уже применил в подзаголовке.
Продолжатели сего благородного дела не заставили себя долго ждать. Что интересно, среди них было немало женщин. Клара Рив в «Старом английском бароне» (1777) обогатила бытовую сторону жизни своих персонажей, — оказывается, рыцари могут, например, страдать от зубной боли! Но главный вклад писательницы относится к теории жанра — она разделила два типа романа (novel и romance; по-русски точных аналогов нет, но подразумеваются, соответственно, роман реалистический и романтический, действие которого отнесено в прошлое и содержит сверхъестественные мотивы) и продемонстрировала значение морали в готическом повествовании. Последнее может показаться современному читателю диковатым, но в историко-литературном контексте понятно и весьма существенно.
Собственно, мораль и разум — категории, вне которых нельзя понять творчество самой знаменитой «готической» романистки — Анны Радклиф, парадоксально сочетавшей виртуозное владение искусством саспенса, нагнетания пугающей и таинственной атмосферы со склонностью завершать романы не только победой добродетельных героев, но и рациональным объяснением «сверхъестественных» мотивов, — например, в одной из ее книг разлагающийся труп оказывается просто восковой фигурой, и вообще главный источник зла не потусторонние силы, но умные и харизматичные антигерои наподобие монаха Скедони («Итальянец», 1797). Последний по яркости обрисовки и точности психологического анализа значительно превосходит ранние прототипы, в том числе и графа Манфреда из «Отранто», а главное, предвосхищает «байронических» героев литературы романтизма. Характерно, что Скедони носит духовный сан, подобно многим другим готическим злодеям: так сказывается давняя неприязнь и недоверие протестантской Англии к католическому миру и, конечно, исключительный потенциал «застенков инквизиции» как источника жутких и таинственных мотивов. С другой стороны, католические державы располагались большей частью на юге Европы, и для разного рода страшных историй они подходили в силу определенной экзотичности и, по мнению северян, яркого и необузданного темперамента местных народов — достаточно, однако, просмотреть рассказы нашего сборника, чтобы понять, что в более поздний период все уже совершенно иначе.
Радклиф была, как о ней говорили, поэтом в своем жанре — с унаследованным от просветителей рационализмом она сочетала искусство эмоционально окрашенного пейзажа, «откликающегося» на чувства героев и создающего атмосферу текста. Известнейший представитель другой, «черной» ветви готического романа — Мэтью Грегори Льюис. Его «Монах» (1794) стал чем-то вроде скандального бестселлера: шутка ли — кровь рекой, разного рода плотские радости и гадости описаны вполне отчетливо (опять же, по меркам той эпохи), главный герой монах, связавшийся себе на горе с прекрасной демоницей. Но главное, демоница самая настоящая, призраки — тоже, никаких утешительных рациональных объяснений, стало быть, мир непознаваем и таит в себе немало странного и страшного.
Готика была невероятно популярна, романы выходили чуть не сотнями, плагиат расцветал пышным цветом, но к началу девятнадцатого столетия мода явно пошла на спад. Ряд выдающихся текстов, таких как «Франкенштейн» Мэри Шелли (1818) и «Мельмот-скиталец» Чарльза Мэтьюрина (1820), созданы позднее, вне рамок общей тенденции. Следующая волна моды на литературные ужасы приходится уже на Викторианскую эпоху, но, как нетрудно представить, в совершенно иной форме. С одной стороны, рациональные и прагматичные викторианцы не могли больше глотать толстые тома, возвышенным языком живописующие замки, призраки благородных предков и прочее, но с другой — именно общий прозаический настрой эпохи требовал некоторой разрядки. К тому же викторианская готика очень сильно связана не с романной традицией, но с культурой устного рассказа, в том числе и детского, родом из британских частных школ (вспомните, вы сами ничего подобного не рассказывали друг другу в пионерском лагере?). В итоге на свет родились малые формы — новелла, в крайнем случае повесть, богатые бытовыми подробностями, порой шутливые по тону, причем действие их разворачивается обычно в каком-нибудь загородном поместье или хотя бы старом городском доме, например гостинице. Также широко распространились разного рода антикварные темы — многие рассказы построены на тайне какого-то старинного предмета или сооружения, насыщены историко-культурологическими подробностями или фольклорными мотивами, конечно же пропущенными через сознание современного человека.
Вот это-то и важно: зазор между викторианским рационализмом, которому ох как далеко до романтического неистовства, и самим жанром ghost story (рассказа о привидениях — именно такое жанровое определение мы встречаем в этот период) требует каких-то дополнительных художественных средств, в результате рассказы регулярно строятся по принципу матрешки — повествователь встретил кого-то, кто ему сказал, как некогда слышал еще от кого-то… Часто повествование ведется прямо от первого лица, и все силы бросаются именно на создание эффекта достоверности или его же вышучивания, но все же в большинстве случаев хоть одна «рамка» присутствует.
И с той же частотой проникают в рассказы о привидениях темы на злобу дня. Откуда разного рода древнеегипетские сюжеты, путешествия на Восток и прочая экзотика? Легко представить: британские колонии, путешествия, археологические раскопки. И еще одна модная тема — спиритизм. Трезвые викторианцы старательно вызывали духов, чтили медиумов и, что характерно, пытались исследовать разного рода паранормальные явления самыми что ни на есть естественно-научными методами, создавали общества, публиковали солидные монографии.
Таким образом, «страшный» рассказ подошел к рубежу двадцатого столетия во множестве разновидностей и в статусе чрезвычайно популярного жанра. В скобках заметим, что для Великобритании он приобрел особую прелесть благодаря ассоциациям с Рождеством: рассказывание подобных историй в кругу семьи и публикация их в рождественских номерах журналов распространились во многом благодаря Чарльзу Диккенсу, который и сам отдал им дань, наряду со многими другими классиками «большой» литературы (Джордж Элиот, Элизабет Гаскелл, Генри Джеймс и др.). Впрочем, постепенно другие формы «жанровой» литературы, такие как фантастика, вытеснили его на периферию, да и сам антураж загородного дома с привидениями теперь казался чем-то вроде анахронизма.
Интерес к старинным ghost stories возродился уже в наши дни, но при этом стало понятно, что соответствующие мотивы на самом деле никуда полностью не исчезали и все это время то и дело проявлялись в литературе самых разных жанров и особенно в кинематографе, — видимо, сказывается их близость к каким-то глубинным основам человеческого сознания: как бы то ни было, многие из нас подозревают о существовании «темной» стороны бытия, того, что, по словам незабвенного Гамлета, не снилось нашим мудрецам. Или снилось? И потом, разве самый что ни на есть здравомыслящий человек откажется «поужасаться», сидя в уютном кресле с книжкой и чашкой чая? И кому из нас в детстве не мерещилось загадочное «нечто» в темном углу?
Но, перефразируя еще одного классического персонажа, «нечто» бывает разное. В нашем сборнике представлена целая коллекция разновидностей страшных рассказов. На некоторые их особенности мы обратим ваше внимание (подробности об авторах — в конце тома, в разделе «Комментарии»), «Лора-Колокольчик» представляет «региональный» тип страшного рассказа, основанный на местных суевериях. По форме это не то быль, не то легенда, рассказанная в оригинале на достаточно сложном для понимания англо-шотландском диалекте. Любители старинной литературы наверняка отметят, что она в известной мере следует традиции европейского романтизма с его интересом к фольклору, — вспомните, какой популярностью пользовались в первой половине девятнадцатого столетия «шотландские» романы Вальтера Скотта и народные баллады. Современному читателю, знакомому с жанром фэнтези, небезынтересно будет встретиться с легендарными эльфами в их весьма древнем, зловещем облике, особенно впечатляющем на мирном и уютном фоне заштатной деревушки.
«История Медханс-Ли» открывается ссылкой на воспоминания домашнего врача. Вообще в «страшных» рассказах часто фигурируют медики, вероятно, потому, что люди этой профессии воспринимаются одновременно как носители научной истины и как те, кто непостижимым образом причастен к тайнам жизни и смерти. Словно бы по контрасту с этим образом обрисован владелец поместья Харланд, совершенно безобидный добродушный тип без интеллектуальных претензий, чья приземленность подчеркивается огромной физической силой. Такие люди словно несовместимы с какими-либо сверхъестественными явлениями и в то же время наделены почти животной интуицией. Доктор прибывает в поместье и сразу же замечает что-то странное. Как и положено по законам жанра, это «что-то» описано в самых туманных выражениях, но красноречивые детали пейзажа, достойно продолжающего традиции миссис Радклиф, нагнетают атмосферу тревоги — чего стоит только dead grey face of the house (мертвенно-серый фасад дома — кстати, по-английски фасад обозначается тем же словом, что и лицо). Играет каждая мелочь, в том числе и упоминание об источнике богатства Харланда, который в прошлом управлял чайными плантациями в Ассаме: упавшая к ногам доктора бенгальская культовая статуэтка воспринимается на этом фоне как проявление каких-то закономерностей, которые пока что лишь смутно витают в воздухе, но по ходу повествования должны проясниться.
«Кухарка-призрак из Банглтопа» недаром создана писателем-юмористом: стилистически она весьма близка знаменитому уайльдовскому «Кентервильскому привидению». Как и там, основной акцент падает не столько на вышучивание стереотипов жанра, сколько на комическое столкновение мира духов и мира людей, выставляющее последних в не самом приглядном виде. Здесь много мотивов, которые покажутся далеко не новыми, — и дом с привидением, из которого систематически сбегает прислуга, и душа, жаждущая освобождения, но прелесть не в новизне, а в оригинальной и очень забавной разработке. Стоит обратить внимание и на интересные подробности потусторонней жизни, способные пролить свет на животрепещущий вопрос: а могут ли вступать в брак… привидения?
«Рокарий» тоже едва ли напугает, особенно на фоне других историй, но наверняка доставит удовольствие детально воссозданной атмосферой и необычным героем. Священник Батчел, сквозной персонаж рассказов Эдмунда Суэйна, — любитель спокойной, размеренной жизни, самый «неподходящий» кандидат в герои рассказа о привидениях. Тем не менее в повествовании о нем читатель встретит и колоритные подробности старинных похоронных ритуалов, и самого настоящего призрака, весьма грозного и мстительного. Рассказ очень по-британски сочетает тонкий бытовой юмор и вторжение сверхъестественного.
«Ты свистни…» возвращает нас из уютных особняков и садиков в куда более страшный мир. Между прочим, автор этого рассказа был другом и учеником Суэйна, но еще больше увлекался антикварной тематикой. Центральный персонаж — конечно же, профессор, и неприятная история, в которую он попадает, связана со столь модными ныне тайнами ордена тамплиеров. Робкий, но не в меру любознательный интеллигент весьма точно выписан автором, для которого университетская среда была родной, и его специфическое обаяние заметно отличается от суперменских замашек героев современных «культурологических триллеров». Его чудачества и любительские разыскания развлекают читателя почти до самого конца, как и полагается в хорошем рассказе о привидениях, одновременно усыпляя бдительность и вызывая чувство смутной тревоги. Впрочем, то, что происходит в финале, отнюдь не вызывает желанного облегчения: Монтегю Родс Джеймс, по признанию критиков и коллег, весьма преуспел в создании необычных образов зла, не имеющих точных аналогов ни в фольклоре, ни в литературе. Никаких скелетов и призрачных фигур, никаких горящих в темноте глаз — зато с абсолютной эффективностью выполняется задача жанра: разбудить воображение читателя и заставить его по-настоящему испугаться… на короткий миг.
«Мертвая Долина» и «Башня замка Кропфсберг» построены на местных преданиях; события в обоих случаях намеренно дистанцированы от читателя посредством «рамочного» повествования. От нас не требуется поверить или усомниться, лишь почувствовать атмосферу, встать на место героя, чьи переживания переданы с большой степенью детализации. Это тем более необычно, что автор — выдающийся архитектор и ученый — медиевист, от которого логично было бы ожидать строгости и рационализма. Стоит отметить, что Р. А. Крам создавал почти все свои архитектурные проекты в русле неоготики…
«Мистер Кершо и мистер Уилкокс» выглядит на первый взгляд как рассказ о страшном отмщении за обиду, обставленный, однако, в нарочито прозаическом духе, напоминающем о романах Диккенса (а русский читатель невольно вспомнит исполненную в несколько ином жанре гоголевскую повесть о ссоре двух Иванов), — в любом случае заглавие никак не предвещает загадочных событий, равно как и подробности финансовых дел наших героев. Впрочем, есть тут и еще один парадокс, заставляющий читателя окончательно «запутаться в уровнях реальности», — финал, отчасти открытый и упорно сопротивляющийся однозначному толкованию.
«У могилы Абдула Али» более всего напоминает этнографическую зарисовку, загадочные манипуляции одного из героев с мертвецами и мальчик-ясновидец воспринимаются как египетская экзотика, в принципе, вполне возможная. И немудрено: автор хорошо знал Египет, где провел много лет вместе с сестрой, занимавшейся археологическими раскопками. Впрочем, ни ироничные бытовые зарисовки (сама сцена на кладбище наполнена такими деталями и напрочь лишена романтического флера), ни ссылки на местные нравы и обычаи не избавляют читателя от тревожной мысли: история заканчивается вполне прозаично, но кто даст гарантию, что за этой прозой не скрываются иные, таинственные силы?
Читателя «Проклятого острова» поначалу может смутить длинная преамбула, в которой герой детально рассказывает, как он остановился в домике у озера в канадской глуши, дабы подготовиться к экзаменам, тем более, если честно, уютный и хорошо оборудованный домик в лесах Канады(!) не самый на первый взгляд подходящий антураж для таинственной истории. Однако же мало-мальски внимательный читатель быстро обнаружит тревожные знаки, рассеянные по неспешному, тягучему «описанию природы»: и то, что товарищи уехали, наказав остерегаться индейцев (помните, с чего начинаются многие сказки, вплоть до «Волка и семерых козлят»?), и следы недавнего пребывания человека в доме, и повышенная восприимчивость главного героя, очевидно уже издерганного подготовкой к экзаменам, к разного рода скрипам и шорохам, без которых в таких рассказах, пожалуй, никак нельзя, — само их отсутствие, кажется, способно встревожить еще больше.
«Тайное поклонение» возвращает нас к одной из любимых тем ранней готики — ужасам и преступлениям за монастырскими стенами. Главный герой возвращается в католическую школу, где некогда учился, и с самого порога его внимание привлекают разного рода странности — сначала безобидные и даже довольно приятные, затем откровенно страшные. Чудом спасшись, он обнаруживает, что старый монастырь давно уже лежит в руинах, а видел он всего лишь не нашедших упокоения преступных духов его обитателей. Это очень распространенный, почти стереотипный мотив (кстати, даже alma mater незабвенного Гарри Поттера выглядит в глазах «обычных» людей просто как развалины старого замка); впрочем, здесь нетрудно увидеть нечто совсем другое: горечь от невозможности вернуть зачастую идеализируемое нами детство, непреодолимую дистанцию между мировосприятием ребенка и взрослого.
«Ночь творения» нарочито неспешна и почти всецело подчинена дискуссии героев о сверхъестественном (в наше время это назвали бы парапсихологией). Заглавие многозначительно: помимо разнообразных теологических ассоциаций, оно намекает на темную сторону бытия, неподвластную рациональному мышлению. На протяжении всего рассказа медленно и тщательно выстраивается рациональное объяснение загадочных событий — лишь затем, чтобы в последний момент оно оказалось несостоятельным.
«Наследство астролога», по сути, даже не совсем новелла, а скорее антикварно-готический этюд. Часто в «страшных» рассказах особую роль играет некий старинный загадочный предмет — книга, произведение искусства, а то и вовсе предмет неизвестного назначения (которым, естественно, героям лучше было бы не интересоваться). Но в данном случае предмет становится центром притяжения, причем статичным — герои всего лишь узнают историю ювелирного шедевра. Обаяние этой истории — в красочных подробностях, хитроумном сплетении вымысла с исторически достоверными, но не менее удивительными вещами.
«Добытчик душ» — вариация на самую что ни на есть классическую тему «дома с привидениями». Сохранены здесь и многие традиционные мотивы — «толстокожий» герой, которого менее всего можно заподозрить в способности хоть как-то реагировать на потусторонние явления, и страшная семейная тайна, которая, конечно же, толком не раскрывается и оттого становится лишь более зловещей, и загадочная «нечисть», от которой едва удается сбежать, так и не проявляющая своей истинной природы, — и правильно, в конце концов, перед нами не учебник по физиологии и психологии привидений! Все это справедливо и в отношении другого рассказа того же автора, «Дух дольмена», в котором роль мистического губительного места играет овеянный легендами Стоунхендж. Отнюдь не оригинальная тема не должна отвратить читателя — это просто отличный повод познакомиться с «правилами игры», присущими жанру.
Короче говоря, выбирайте, читайте и ужасайтесь на здоровье!
Проклятый остров
Готические рассказы
Джордж Шеридан Ле Фаню
ЛОРА-КОЛОКОЛЬЧИК
(Пер. Н. Роговской)
Во всех пяти графствах Нортумбрии[1] едва ли сыщется другая такая же унылая, неприглядная и вместе с тем сурово-живописная болотистая пустошь, как Дардейлский Мох. Обширное болото тянется на север, юг, восток и запад — волнистое море черного торфа и вереска.
Его, так сказать, берега густо поросли березой, орешником и низкорослым дубом. Здесь не встретишь величавых гор, хотя каменные бугры кое-где торчат среди деревьев, зато тут и там виднеются заползающие на пустошь косматые зеленые гривы привлекательного своей первозданной красотой леса, обступившего болото темной стеной.
Поселения в этом пустынном краю отстоят далеко друг от друга, и добрая миля отделяла от ближайшей убогой деревеньки сложенный из камня коттедж мамаши Карк.
Да не введет в заблуждение слово «коттедж» моих читателей из южных графств Англии, привычно связывающих его с представлениями об уюте и удобстве! Домишко, о котором идет речь, сложен из грубого неотесанного камня, да и стены у него ниже некуда. Соломенная кровля прохудилась, дым от горящего в очаге торфа жиденькой струйкой вьется над обрубком трубы. Словом, жилище под стать своему суровому и дикому окружению.
Местные жители, в невежественной своей простоте, не преминут заметить вам, что неспроста возле дома ни рябина не растет, ни остролист, ни папоротник, и подкова на дверь не прибита.[2]
Зато чуть поодаль, среди березок и орешника, возле грубой каменной ограды, если верить людской молве, можно наткнуться на метлу и травку крестовник,[3] издревле облюбованную ведьминским сословием, хотя почему — бог весть. Впрочем, вполне вероятно, что это не более чем злой навет.
Многие годы старуха Карк была в этом диком крае
Так вот эта самая мамаша Карк ходила в город Вилларден продавать рукоделие — вязаные чулки — и теперь возвращалась домой, в свое неказистое жилище на краю Дардейлского Моха. Справа от нее, насколько хватало глаз, тянулось болото. Узкая тропа, по которой она шла, в одном месте поднимается на пологий пригорок, и слева к ней вплотную подступают буйные заросли малорослого дуба и прочего мелколесья. На западе как раз садилось красное, как кровь, солнце. Диск его коснулся широкой черной равнины болота, и прощальные лучи осветили сбоку тощую фигуру старухи, бредущую твердым шагом, с посохом в руке, — и заплясали, заиграли в складках ее широкой накидки, блеснувшей вдруг, как блестят драпировки бронзовой статуи в отсветах огня. Еще несколько мгновений свет разливается в воздухе — деревья, кусты утесника, камень, папоротник — все полыхает, и вдруг в один короткий миг свет гаснет, и воцаряются серые сумерки.
Кругом все неподвижно и темно. В этот час небойкое передвижение по скудно населенной местности замирает вовсе, и кажется, будто ты один в целом мире.
Но странно: сквозь чащу и наползающий вечерний туман старуха видит, как к ней приближается человек великанского роста.
Край здесь бедный, люди простые, о грабежах никто не слыхивал. Так что у бабки и в мыслях нет дрожать за свой карман — фунт чая, да пинта джина, да шестнадцать шиллингов серебром. Но в обличье незнакомца есть, однако, нечто такое, отчего другая струхнула бы.
Уж больно он худой, костлявый, вида мрачного и одет в черный кафтан, какой и нищий не подобрал бы, побрезговал.
Ступив на трону, худосочный великан кивнул ей, будто знакомой.
— Я тебя не знаю, — сказала она.
Он снова кивнул.
— Да я тебя сроду не видела! — рассердилась она.
— Добрый вам вечер, мамаша Карк, — говорит он тогда и протягивает ей свою табакерку.
Она отступила от него подальше, сама уже бледная, и говорит ему строго:
— Я с тобой разговоры разговаривать не стану, кто б ты ни был.
— Знакома ли вам Лора-Колокольчик?
— Это ее прозвище, звать-то девицу Лора Лью, — ответила старуха, глядя куда-то перед собой.
— Для некрещеной, мамаша, что одно имя, что другое.
— Ты почем знаешь? — буркнула она угрюмо: в тамошних краях существует поверье, будто фэйри[4] обладают властью над теми, кто не прошел обряд крещения.
Незнакомец поглядел на нее с недоброй улыбкой.
— Она пришлась по сердцу молодому лорду, — сказал он. — И этот лорд — я. Завтра вечером, в восемь, пусть девица придет в твой дом, а ты проткни свечу булавками крест-накрест,[5] сама знаешь как, — чтобы к десяти часам туда же явился ее милый, и пусть свершится судьба. На вот, возьми себе за труды.
Он протянул к ней руку, и между большим и указательным пальцами заманчиво сверкнула гинея.
— Никаких делов с тобой иметь не желаю! Я до сей поры в глаза тебя не видела. Иди давай своей дорогой! Я твоего золота не заработала и ничего от тебя не возьму. Иди, иди, а не то найду на тебя управу!
Старуха, пока держала свою речь, вся сгорбилась и тряслась с головы до ног.
Он, видно, не на шутку разгневался. Хмуро отвернулся и медленно зашагал обратно в лес — и с каждым шагом становился все выше и выше и в лес вступил уже ростом с дерево.
— Так я и знала, что добром это не кончится, — проворчала она себе под нос. — Фермер Лью должен спешить, надо сделать дело нонешним же воскресеньем. Вот ведь старый дурень!
Фермер Лью принадлежал к секте, которая упорствовала в заблуждении, будто обряд крещения должно производить не раньше, чем кандидат достигнет совершеннолетия. А вышеупомянутая девица успела созреть не только что для крещения, даже по этой лжетеории, но и для замужества.
История ее появления на свет печальна и романтична. Семнадцатью годами раньше одна леди попросилась на постой к фермеру Лью и заплатила ему за две комнаты в доме. Она сказала, что через неделю-другую за ней приедет муж, которого дела задержали в Ливерпуле.
Через десять дней она родила — бабка Карк была при сем в своей тогдашней роли
У матери в вещах нашли с полдюжины любовных писем за подписью «Фрэнсис», из них-то и выяснилось имя покойницы — Лора. Недолго думая, фермер Лью и малютку назвал тоже Лорой; а прозвище Колокольчик появилось из-за маленького серебряного колокольчика со стершейся позолотой, который был обнаружен среди грошовых сокровищ несчастной матери после ее кончины и который ленточкой повязали девчушке на шею.
Так она и росла как фермерская дочка в этом северном крае, пригожая да веселая. Чем дальше, тем больше нужен был бы за ней пригляд, а фермер старел и уже не мог как следует смотреть за ней; так что она была, можно сказать, сама себе хозяйка и поступать привыкла, как ей нравится.
Ведунья Карк, по странной и ни для кого не объяснимой прихоти, прикипела сердцем к девчонке, которая частенько к ней бегала и за мелкую мзду вызнавала у нее тайные приметы своей судьбы.
В тот день старуха Карк добралась до дому слишком поздно, чтобы ждать к себе в гости Лору-Колокольчик.
Назавтра часов около трех дня, когда мамаша Карк, нацепив на нос очки, сидела с вязанием на каменной скамье у порога своего дома, она вдруг увидела, как ее любимица легко взобралась на приступку-перелаз через ограду и, уперев в серебристый ствол березы тонкую девичью руку, крикнула:
— Хозяюшка! Мамаша Карк! Ты там одна у себя?
— Одна, Лора, одна, дочка, иди, пошепчемся, если хочешь, — отвечала ей старуха, поднимаясь со скамьи; потом со значением кивнула и поманила ее к себе длинными заскорузлыми пальцами.
Девица и впрямь была пригожа — немудрено и «лорду» в такую влюбиться! Вы только представьте: густые волнистые каштановые волосы, разделенные прямым пробором, спускаются на лоб почти до бровей, так что нежный овал ее лица в их обрамлении проступает еще четче. А какой аккуратный носик! Какие пунцовые губки! Какие глаза — крупные, темные, с пушистыми ресницами!..
Лицо ее словно подцвечено чистыми тонами портретов Мурильо,[6] и теми же красками, только гуще, окрашены ее запястья и кисти рук — прелестные цыганские оттенки, которыми солнце так щедро золотит молодую кожу.
Все это старуха ловит своим взглядом — и еще ее стройную фигуру, округлую и гибкую, ее очаровательные ножки, обутые в грубые башмаки, которым все равно не скрыть изящной стопы, — пока девица стоит на верхней перекладине приступки. Но в старухином взгляде тоска и тревога.
— Иди же, дочка, чего торчишь верхом на ограде? Не ровен час, увидит кто. У меня к тебе разговор есть. — И она снова поманила девушку к себе.
— Да и у меня есть к тебе разговор, матушка.
— Поди сюда! — приказала старуха.
— Только ты на меня страху не нагоняй. Охота мне еще разок поглядеть в воду, как в зеркало.
Старуха невесело улыбнулась и сменила тон:
— Будет тебе, душечка, слезай-ка вниз, дай посмотрю на тебя, хитрая ты лисичка. — И опять поманила ее к себе.
Лора-Колокольчик сошла вниз и легким шагом приблизилась к двери в старухину лачугу.
— Вот, возьми, — сказала девушка, разворачивая фартук и протягивая кусок бекона. И еще шестипенсовик серебряный тебе дам, как соберусь идти домой.
Они прошли вдвоем в темную кухню, и старуха стала в дверях, чтобы их секретному разговору не помешало чье-нибудь внезапное появление.
Я тебя выслушаю, только наперед меня послушай, — сказала мамаша Карк (я, конечно, сглаживаю ее грубое просторечие). — Ты на примете у нечистой силы. О чем только фермер Лью думает, чего не зовет попа крестить тебя? Дурья башка! Ежели и нонешнее воскресенье упустит, тогда, боюсь, вовек уж не окропят тебя водицей и не осенят крестным знамением, помяни мое слово.
— Ой ли! — изумилась девушка. — Да кто ж это приметил меня?
— Большущий черный молодец, высоченный, как жердина в стогу. Ввечеру, только солнце село, выходит ко мне из лесу возле Мертвецкой Балки, ну, я-то сразу смекнула, кто он таков: идет, земли не касаясь, хоть и делает вид, будто ступает по дороге. Сперва хотел он, чтоб я взяла у него понюшку табаку, а я ни в какую, тогда стал давать мне золотую гинею,[7] только я ведь не лыком шита. И все для чего: чтобы заманить тебя сюда вечером, да проткнуть свечу булавками и суженого твоего привадить. А про себя сказал, что он-де знатный лорд и ты, мол, пришлась ему по сердцу.
— А ты что ж, отказала ему?
— Для твоего же блага, дочка, — заверяет ее мамаша Карк.
— Так ведь все это правда, каждое словечко! — кричит ей девушка в страшном волнении — даже на ноги вскочила, хотя перед тем уселась чинно на большой дубовый сундук.
— Правда, дочка? Вот так так, ну растолкуй мне тогда все по чести, — требует старуха Карк, не сводя с нее придирчивого взгляда.
— Вечор иду я домой с гулянья, со мной еще фермер Дайкс с женой и дочка ихняя, Нелл. Дошли мы вместе до перелаза и распрощались.
— И ты в ночи одна-одинешенька пошла по тропе? — возмутилась старуха Карк.
— Да мне не страшно было, сама не ведаю почему. Мне же домой мимо старого Говартского замка идти: тут тропинка, там стена.
Поделиться книгой: