Помоги проекту - поделись книгой:
Володя снова посмотрел на «инспектора». Тот уже вытер губы и старательно выбирал крошки хлеба из бороды.
— Что они поют? — спросил Володя.
— Старинную немецкую песню. Первый раз я услышал ее еще в восемнадцатом году, когда на Украину пришли кайзеровцы. В ней поется о том, что немцы должны во что бы то ни стало завоевать Восток:
На противоположном берегу послышались шаги, шелест травы, приглушенная немецкая речь.
Володя с «инспектором» припали к земле.
— Здесь глубоко? — спросил хриплый голос.
— Купаться не опасно, — ответил другой. — Места мне знакомые. Я здесь работал землемером до тридцать девятого года, выполнял задание самого адмирала Канариса. Так что речку эту я хорошо изучил для будущих танковых переправ. А потом пришлось убегать в фатерланд[3].
Раздеваясь, немцы продолжали, наверное, давно начатый разговор.
— Туземцы должны понимать, что Украина завоевана немецкой кровью, — сказал тот, с охрипшим голосом. — Я всегда помню слова фюрера о том, что реорганизация Востока останется фантазией и утопией до тех пор, пока не осуществится политика колонизации и массового истребления местного населения.
— Да, да, именно так, — подтвердил другой немец. — Я знаю эту страну, и в дальнейшем вы будете иметь возможность сами убедиться, что все советское население насквозь пропитано коммунистическими идеями, что этих, как вы удачно выразились, туземцев нельзя ни в коем случае считать своими союзниками.
— Украинское население далеко не полноценно. У него нет никакого права чувствовать себя хозяином земли. Образование сведем до минимума. Перед великим походом, как справедливо инструктировал нас Пауль Даргель, надо взять за правило превратить Украину в территорию для полного заселения немецкими крестьянами. Даже немцам, тем, которые звонят во все колокола по поводу расцвета других национальных культур, место только в концлагере. И здесь не должно быть никаких уступок! Мы будем этими людьми управлять, заставим их работать на нас так, чтобы они помогли нам выиграть войну. Мы завоевали Украину для того, чтобы дать Германии необходимое для нее жизненное пространство и источник продовольствия.
— Вы были на совещании, которое проводил Кох?
— Да, — охотно подтвердил «землемер». — Светлая голова, государственный деятель, гений которого предвидит будущее. Я слушал его речь и приехал сюда выполнять его указания. Украина для нас — главный поставщик не только продовольствия, но и рабочей силы. Это мост на Кавказ и добрая житница для рейха.
Володя ничего не понял из разговора, но когда ему все подробно объяснил «инспектор», мальчуган глубоко вздохнул и задумался.
На том берегу немцы уже выкупались. Оделись и закурили…
— Вы здесь надолго задержитесь?
— Нет. Для проведения в жизнь политики, о которой мы сейчас говорили, я в это село привез хорошего хозяина. Шефом у туземцев будет герр Кнейзель. Через несколько дней мы соберем большую сходку и выберем старосту. Пускай довольствуются новым самоуправлением.
— Помните: никакой сентиментальности. В ближайшее время переловим коммунистов и немедленно всех, до единого человека, уничтожим. Местное население должно содрогнуться от страха. Потом будем творить с ними все, что угодно…
…Утром снова пришел Володя на старое место. В кошелке лежали бутылка с молоком, кусок хлеба, прикрытые сверху травой.
Но в кустах никого не оказалось. Под лопухом нашел вымытый горшок и ложку…
Побежал назад, в село. И видит — по улице немцы ведут «инспектора»… Спрятался за забором, а когда «инспектор» и немцы прошли мимо него, мальчуган, спотыкаясь и глотая слезы, виновато побрел вслед за ними.
«Инспектора» вывели на опушку леса. Там уже в канаве сидела жена капельмейстера с маленькими детьми, которые испуганно жались к матери. Под деревом с автоматами наизготовку стояли фашисты.
Володя присел за кустом.
Старший, с рыжими волосами и веснушками на руках, с засученными рукавами, уставил водяные глаза на «инспектора», расстегнул кобуру, вытащил парабеллум и угрожающе спрашивал, будто подтверждал:
— Коммунист?
«Инспектор» молчал, презрительно глядя палачу прямо в глаза.
К гитлеровцу подошел переводчик в гражданском, захлебываясь, сказал:
— Герр зондерфюрер, ер ист коммунист![4] — и ударил «инспектора» ногой в живот.
«Инспектор» охнул, схватился руками за живот… Потом выпрямился и бросил в лицо предателю:
— А ты, мерзавец, за сколько продал родную землю? За пачку сигарет? За кусок сала, который фашисты у наших детей отняли и тебе, как собаке, бросили?
Немец взвел парабеллум и, не целясь, трижды выстрелил в «инспектора».
Вскрикнула супруга капельмейстера, заплакали дети.
Переводчик кивнул в сторону женщины с детьми и сказал зондерфюреру:
— Муж у нее коммунист, капельмейстером работал в селе…
— Значит, все из одного теста, — брезгливо сплюнул зондерфюрер. — Уничтожить поганое племя!
Небритое лицо палача покрылось багровыми пятнами.
Женщина упала к ногам зондерфюрера, умоляла пожалеть детей.
Тот сапогом оттолкнул ее, вскинул пистолет и прицелился… Три коротких выстрела. Три мертвых тела.
Немцы молча пошли в село. Только пожелтевшая трава шелестела под их ногами.
В канаве, под колючей дикой грушей, навсегда остались лежать четыре трупа. Набежала тучка и тенью своей прикрыла их тела.
Из степи дул сухой ветер, перемешанный с горьким запахом полыни.
А Володя лежал под кустом и горько плакал.
СХОДКА
Не на шутку перепуганные крестьяне выходили на улицу и молча шли по направлению к колхозному двору.
Униженные, печальные, собирались они на сходку. «Что нас ждет, как будет дальше?» — думал сейчас каждый про себя. Мужчины дымили махоркой, и легкое облачко одиноко висело над толпой. Разговаривали крестьяне полушепотом, осторожно.
Со стороны конторы появилась группа людей. Сверкая стеклами пенсне, впереди важно шагал высокий худой немец в военной форме. Он то и дело покачивал сплюснутой головой на длинной, как у индюка, красной шее.
За ним, на почтительном расстоянии, шел белокурый молодой немец среднего роста, затем трое военных, а последним — местный, бывший лесник Божко.
Высокий, в очках, гитлеровец достал из кармана бумагу с текстом и принялся читать на украинском языке:
— «Жители села Ольшаницы! Немецкое военное командование поздравляет вас с освобождением! Желанный и долгожданный час наш пробил! Среди вас распространяются вражеская информация и провокационные слухи. Агенты большевистской пропаганды не дремлют. Много красных комиссаров, коммунистов и комсомольцев специально оставлены для подрывной деятельности. Я вам обещаю, что все они в конце концов будут разоблачены с помощью сверхточных, хорошо продуманных действий особо важных служб армии фюрера, которые имеют большой опыт работы. Вы в этом скоро сами убедитесь. Для вас остался один-единственный правильный путь — покориться великой Германии. Другого выхода нет… Немцы проливают кровь, а вы будете только работать на них. И мы имеем право требовать это от вас. Кто будет уклоняться от трудовой повинности, тот — дезертир, наш враг и потому заслуживает самой суровой кары. Вот почему сегодня каждый обязан спросить у себя: «Выполнил ли я перед историей свой долг?» Для вас первая обязанность — работа. Кто не умеет — научим! Мы установим новые законодательства. Для ведения такого порядка к вам назначается шеф — пан Кнейзель. — И он показал на белокурого молодого немца. — Кроме того, для строгого поддержания нового порядка, охраны железной дороги и борьбы с врагами остаются здесь в селе две роты мужественных и смелых солдат фюрера».
Володя выбрался вперед.
Закончив читать, гитлеровец отошел в сторону. Другой немец объявил:
— Слово имеет говорить наш друх, герр Бошко.
— Кто-кто? — волной прокатился гул.
Переводчик поднял голову, хрипловатым голосом бросил в толпу:
— Пан Крайсляндвирт сказали, что будет выступать Божко! — и, повернувшись к нему, подбодрил: — Смелее!
В соломенной шляпе, в праздничном шевиотовом костюме Божко с виду чем-то напоминал простого сельского учителя. Но уже первые слова насторожили людей.
— Господа! — начал Божко так, словно взял и бросил камень в толпу. — Великая Германия кровью лучших своих сынов завоевала вам желанное освобождение. Солдаты фюрера протянули вам руку дружбы и помощи…
— Протянут еще и ноги, — услышал Володя шепот деда Михаила и тут же протиснулся к нему поближе.
— Украина склоняет голову над свежими могилами своих освободителей — немецких солдат, — размахивая руками, продолжает Божко. — Германия и ее фюрер — вот залог нашей победы и справедливости, свободы и благоденствия. На восток идут стальные полки непобедимой немецкой армии, которая принесла вам волю и счастье. Поэтому помогайте кто чем может освободительной армии великого рейха…
Божко внимательно окинул толпу, помолчал и громко произнес:
— Господа! До тех пор, пока солнце ярко светит над нами, большевики сюда больше не придут. Выше голову! Скоро у всех будут закрома, полные хлебом. И у всех у вас повысится интерес к жизни и поднимется трудоспособность. Разве вы забыли, как над нами издевались? Мы не имели никаких прав, ни свободы, ни привилегий! Горько было смотреть и слышать, как в школах калечили наших детей — учили их языку москалей, насаждали свои порядки, ненавистную нам культуру.
— Неправда! Вранье! — выкрикнул кто-то из толпы. — Ты лучше расскажи, что будет!
Над площадью нависла тишина.
Божко покраснел, растерянно посмотрел на немцев, которые не понимали, что произошло, замигал глазами, развел руками и сказал:
— Люди мои, родненькие, это невозможно предвидеть, — и, вконец смутившись, отошел в сторону.
Вперед вышел Кнейзель.
— Честный труд, — осторожно начал немецкий офицер, — спокойствие, дисциплинированность, уверенность в полное доверие немецкой власти — это пока что единственная возможность отдать дань благодарности тем, кто вам даровал волю. Раздел земли теперь невозможен. Колхозы превращаются в общинные хозяйства, в общинные дворы. Немецкая власть назначит вам новых руководителей. Право на частное владение получит каждый, кто честно отнесется к труду. Под единым немецким руководством необходимо объединить все силы, чтобы вовремя закончить жатву и быстро провести осенний сев. Кто будет прятать хлеб, те являются нашими врагами и пособниками партизан. Все! Я кончил.
— Тьфу! — в сердцах сплюнул дед Михаил.
Сходку «закрыл» военный комендант.
— Кто есть вы? — громко, не то спрашивая, не то утверждая, сказал он. — Крестьянски тольпа! Какой скушны, какой хмуры! Нада виселый быть, то есть улибка! Нада иметь виселый лицо, виселый глаза! Да! Ми вам… — подыскивая нужные слова, военный комендант на минуту замолчал, — ми вам… делаем освобождение, ми вам даем работ. За ето ви дольжон нас уважать, помош нам! Виселый нада! России хофорят посьловиц: «Висели тела, висели дух!» Зоо! Так! Мы вас путем люпить, ошен корошо, много люпить путем!
— Что он сказал, дедушка? — не понял Володя.
— Лупить нас будут…
ПАНСКАЯ «ЛАСКА»
Уже откатился фронт далеко на восток грохотом танков, автомашин, мотоциклов. А над дорогами долго висела густая пыль… Нечем дышать, трудно стало думать. На улицах появились полицаи — с повязками и винтовками наперевес.
На фронт беспрерывно, друг за другом, шли эшелоны. И на всех надписи, рисунки. На одном вагоне нарисован длинный ряд виселиц с телами красноармейцев. А под рисунком коротко и ясно: «Нах Москау!»[5]
Из дверей выглядывали молодые, улыбающиеся лица солдат.
Железную дорогу немцы особенно тщательно охраняли. Здесь стоял сто шестнадцатый шуцманский[6] батальон. Для усиления охраны в ночное время немцы мобилизовали стариков с посохами.
Всю ночь стоял шуцман с карабином, а через сто метров — дед. Старикам на вооружение выдавали разве что свистки. А когда после бессонной ночи, усталый, голодный, приходил домой охранник, старуха ставила на стол горячий кулеш, подавала ложку:
— Ешь, старый сверчок!
Фашисты были уверены: здесь не то что партизаны — мышь и та не проскочит. И действительно, ни одна мышь не пробежала, а возле Корсуна перед самым эшелоном однажды сверкнул огненный взрыв чуть ли не до низких, осенних туч и полетели под откос тяжелые вагоны с немецкой техникой. Поговаривали, что кто-то из дедов-охранников подложил мину под рельсы. Возможно, и так: свидетелей на такие дела не зовут. А семерых стариков, которые с посохами «помогали» шуцманам нести охрану на том участке, немцы после допроса увезли под Богуслав и расстреляли на рассвете. С тех пор уже никого из местных жителей больше не брали на охрану железной дороги.
Казалось, землю окутал плотный, непроницаемый мрак. Не слышно совсем орудийных выстрелов, никто с самолетов не бросает листовок. А немцы хвастают:
— Москва — капут, Ленинград — капут! Хайль Гитлер! Володя рано ложился спать. Лежал с открытыми глазами.
Припоминал школу. Учительница Мария Тодиевна была у них с первого класса. И сейчас Володя видит — стоит она возле доски, пишет мелом, а класс хором повторяет за ней:
«Мы не ра-бы!»
До сих пор в ушах Володи звенит этот детский хор: «Рабы не мы!» А потом, уже во втором классе, читала Мария Тодиевна рассказ о мальчике, который не предал своей Отчизны, не выдал буржуям военной тайны, и за это они его расстреляли. Жалко, что мальчик не дожил до победы… А как он верил в нее! Похоронили пионера, вспоминает Володя этот рассказ, на зеленом холме, вблизи Синей Реки. «И поставили над могилой большой красный флаг…» — слышит Володя добрый голос Марии Тодиевны.
Уже в четвертом классе, в последнем предвоенном году, прочитал Володя книгу о Метелице. Есть у Володи свой тайник. Там, на чердаке, как вынуть кирпич из душника и просунуть руку чуть вправо, — там лежат две книжки, завернутые в старую материю: о Метелице и «Школа» Гайдара. Он иногда тайком забирается на чердак и возле слухового окошка жадно читает…
Однажды в погожий осенний день вышел Володя за переезд. Безлюдно на улице. Даже куры на дороге не копошатся. А те, что чудом уцелели от немцев, припрятаны подальше от ненасытного глаза. Одни только воробьи чирикают на березе, да сорока стрекочет на груше.
Смотрит мальчишка, а по улице от пруда медленно возок катится.
Только вместо лошади в оглобли впряжен мужик. Тяжело дышит, лоб вспотел и сам весь от натуги красный.
Где он его видел?..
И припомнил Володя далекое довоенное лето. Солнце садилось за горизонт. В саду мать готовила ужин, отец что-то мастерил возле сарая, как вдруг неожиданно на переезде появился этот самый человек. Зашел во двор, поздоровался. Отец его, конечно, и раньше знал. Он из соседнего села. Когда-то на заработки ходили вместе. Мать пригласила всех ужинать. А потом он долго о чем-то разговаривал с отцом. Отец называл его запросто — Николаем. Тот почему-то не смотрел отцу в глаза. Будто стыдился.
Сквозь сон Володя слышал, как волновался отец и за что-то здорово ругал Николая. Кричал, что никому не позволит поносить Советскую власть. «После твоего ареста за убийство супруги, — уже тихо говорил отец, — государство позаботилось о твоих детях, выучило их…»
И еще запомнил Володя, что у этого самого Николая на левой руке была татуировка.
Поделиться книгой: