Незабудка

Евгений Захарович Воробьев

Незабудка

Четыре года назад в библиотеке «Дружбы народов» вышел роман Евгения ВОРОБЬЕВА «Земля, до востребования». Книга впервые рассказала о выдающемся военном разведчике Герое Советского Союза Льве Ефимовиче Маневиче (Этьене), о его умной, сложнейшей работе, о его мужестве и достоинстве, о беспримерной судьбе.

Книга выдержала ряд изданий, последние дополнены новыми неизвестными ранее документами — исследовательский и писательский труд не обрывается с выходом книги.

Роман переведен на белорусский, латышский языки и опубликован под названием «Этьен и его тень», издан в Болгарии, Венгрии и Чехословакии; в 1974 году был экранизирован — фильм «Земля, до востребования» смотрели 50 миллионов человек. Страна узнала Маневича-Этьена. Пионеры называют его именем свои отряды, география их обширна: от Архангельска до Баку, от Бреста до Сахалина.

Евгений Захарович Воробьев — автор широко известного романа о людях смелой профессии, монтажниках-верхолазах. «Высота» была успешно экранизирована, фильм полюбился миллионам зрителей.

Образ нашего современника — так можно выразить общую направленность творчества писателя. Военные и послевоенные повести и рассказы, собранные в этой книге, служат тому бесспорным доказательством. Рассказы о разных этапах войны, но большинство их относится к последнему этапу, завершающему году, когда «отсветы близкой победы легли на измученные, опаленные огнем лица освободителей-воинов». С полным правом Евгений Воробьев может считать военную тему своей. Как писатель он сформировался на фронте, где без отлучки находился все четыре года.

Писатель убежден, что самый жизненный, современный аспект военной темы — нравственный. Ложные и истинные понятия о добре и зле, душевная щедрость и черствость, строгость и жестокость, страх и бесстрашие, высокое понимание воинского долга и бездумное следование букве устава, требовательность к себе и другим — эти вечные общечеловеческие проблемы, пожалуй, основополагающие в повестях и рассказах.

Человек всегда в фокусе авторского зрения, значительно меньше места отдано непосредственно описанию военных действий, хотя в точных зарисовках военного быта, деталей видна уверенная рука участника событий.

Нравственный багаж — вот основная ценность, что привезли домой в своих вещмешках фронтовики. Все они, вернувшись на родину — в Ленинград или Баку, в Белоруссию или Магнитогорск, — к семье, близким, могли сказать: «Я шел к тебе четыре года…» В живых и полнокровных образах выражены высокое чувство долга советского человека, ощущение себя и в мирной жизни воином, верность святым законам солдатского братства. Особенно выразительно, взволнованно передано это в рассказах «Нет ничего дороже», «Вчера была война», «Квадрат карты».

Рассказы «Однополчане», «Слава над головой», «Гром и молния» — о кровном братстве воинов боевой части, его традициях. Полковое знамя «помнит прикосновение тысяч губ, омыто скупыми мужскими слезами, на нем бурые пятна крови. Оно хранит имена героев и презрение к трусам, чьих имен не помнит никто».

«Незабудка» — повесть о прекрасной молодой женщине, медсестре Гале Легошиной. Она спасла много жизней, многое перенесла, много видела страшного, грубого, жестокого. И все же повесть эта — о нежной, чистой, счастливой любви, о радостном и трудном материнстве. Незабудка — честный, искренний, резкий и прямой человек. Автор правдив и откровенен, без прикрас и лакировки показывает он, как трудно было в первые послевоенные месяцы в оголодавшей, раздетой стране, в городе, лежащем в руинах, в деревне, живущей впотьмах, когда людям еще предстоит строить крышу над головой. Автор прав, утверждая, что трудности послевоенной жизни не исчерпывались разрухой. Он без прекраснодушия смотрит на людей, вернувшихся с войны, не идеализирует всех подряд. Есть, есть исключения. Война не все очистила, не все дурное выкорчевала, не всех перевоспитала. За шутливым рефреном из рассказа «Вчера была война» о доживших до мирных дней «одном бюрократе», «одном дураке», «одном трусе» слышатся тревога, предупреждение.

Сердце писателя отдано людям в серых шинелях. Он восхищен их душевной чистотой, стремлением к истинной любви — об этом повесть «Сколько лет, сколько зим», рассказы «Сентиментальный вальс», «Свет на полотне», «Где эта улица, где этот дом», «Шелест страниц». Последний рассказ — о блокадном Ленинграде, ленинградцу Е. Воробьеву душевно близка эта тема. Здесь, как и в рассказе «Небо в блокаде», ощутима особая атмосфера, запоминаются точные детали: шестьсот вымерзших чернильниц в Публичной библиотеке, книги, покрытые инеем, Адмиралтейская игла в чехле из серой мешковины.

Читатель постигает психологию человека — автор глубоко ее исследует. В рассказе «Каждый клочок неба» возникает сложная психологическая ситуация: оказывается, иногда высшая доблесть разведчика заключается в том, чтобы вовремя покинуть поле боя, покинуть его, не боясь прослыть трусом, если высшие интересы дела диктуют: отступить!

Фронтовики узнают себя в произведениях Е. Воробьева, у него многолетняя дружба, оживленная переписка со своими героями.

Чем сейчас занят писатель? Конечно, готовит новую книгу — автор вернулся к людям из отважного племени монтажников-верхолазов. Шесть раз летал он в Братск, в Усть-Илим: там, на берегах Ангары, живут и работают его «действующие лица». Лихой Коля Пасечник ныне руководит трестом, а другие знакомцы?.. Подождем встречи с новой книгой писателя. Пожелаем, чтобы стала она скорой и счастливой.

ТОВАРИЩ С ЗАПАДНОГО ФРОНТА

В этом коротком вступлении к книге повестей и рассказов Евгения Воробьева речь пойдет не столько о самой книге, сколько о человеке, ее написавшем.

Две самые крупные работы Евгения Воробьева, отделенные друг от друга почти двадцатью годами, на первый взгляд связаны с темой Великой Отечественной войны только косвенно. «Этьен» — главный герой последнего романа Воробьева «Земля, до востребования» — выдающийся советский разведчик Лев Маневич, попавший в руки итальянской контрразведки еще в 1936 году, провел все годы Отечественной войны в фашистских тюрьмах и лагерях и умер в День Победы, освобожденный из концлагеря всего за несколько суток до смерти уже тяжко больным.

Герой другого романа Воробьева — «Высота», вышедшего в начале шестидесятых годов, строитель-высотник верхолаз Николай Пасечник показан писателем в ту пору, когда он не воевал, а строил, поднимал страну из развалин и пепла. Война в романе «Высота» для него, бывшего фронтового разведчика, хотя еще и недалекое, но все-таки — прошлое.

Однако можно с уверенностью сказать, что далеко не случайно для автора его любимый герой в «Высоте» оказался человек, многими и неразрывными нитями связанный с войной. Не случайно и то, что герой книги «Земля, до востребования» Маневич («Этьен») и в итальянской тюрьме продолжает бороться и выполнять свой солдатский долг. И все, что происходит в ходе Великой Отечественной войны, все, что проникает к нему сквозь стены тюрьмы, занимает огромное место в его нравственной жизни.

Пасечник — строитель с закалкой фронтовика, а отторженный от родины и армии Маневич до последнего часа жизни — боец, у которого своя позиция на своем поле боя.

В любой писательской среде за выбором главных героев, за пристальностью интереса именно к этим, а не каким-нибудь другим, людям в большей или меньшей мере стоит собственный жизненный опыт автора.

Таким опытом для Евгения Воробьева была Великая Отечественная война, которую он прошел от начала до конца на Западном фронте, впоследствии переименованном в Третий Белорусский, начав ее под Смоленском, у Соловьевской переправы, и закончив на Балтике, на косе Фриш-Нерунг, — в день, когда там прозвучали последние выстрелы войны.

Так, кстати, — «Последний выстрел» — называется и последний военный очерк капитана Воробьева — корреспондента фронтовой газеты «Красноармейская правда».

«— Стой! Прекратить огонь! Война кончилась!

Куда девать этот снаряд? По наставлению орудие следует разрядить выстрелом. Гаубицу довернули и выстрелили в море.

Последний выстрел.

Артиллеристы опустили ствол гаубицы, открыли горячий затвор, смыли нагар мыльным раствором, а затем накрыли гаубицу брезентовым чехлом.

Минутой раньше или позже, но последний выстрел произвели все…»

Этим очерком о завершающем войну бое, в котором принимала участие гаубица № 1432, закончилась фронтовая жизнь военного корреспондента Евгения Воробьева. Впереди было возвращение к мирной жизни и писательская работа — первая книга, а вслед за ней и другие, сделавшие капитана Воробьева профессиональным писателем.

Трудно сказать с достаточной точностью о каждом из нас, когда кто становится писателем. У иных самоощущение, что он, писатель, опережает во времени общественное признание этого факта; у иных, наоборот, отстает. Написанное и опубликованное человеком уже давно сделало его писателем, а он сам все не решается называть себя так, все еще примеривается к этому обязывающему слову.

Вернувшись с войны, в свои тридцать четыре года, Евгений Воробьев не считал себя писателем. Хотя на самом деле уже был им. Во многих его фронтовых очерках, вошедших впоследствии в книгу «Товарищи с Западного фронта», чувствовалась именно писательская рука и писательский талант, вызревший на прочном и благодатном фундаменте шестнадцатилетней упорной журналистской работы и в военные и в предвоенные годы.

К концу войны Воробьев был не только вступающим в литературу писателем, но и превосходным военным журналистом, точным, оперативным, мужественным в выполнении своего журналистского долга и хорошо знающим войну. Особенно — ее передний край, что немаловажно отметить. Потому что за такое знание часто дорого платят. И Воробьев не был исключением; он заплатил за это знание и ранением и контузией.

А к началу войны у него была отличная журналистская школа тридцатых годов. Школа, надо добавить, типичная для многих людей его поколения. Работая станочником на ленинградском заводе «Красный гвоздильщик», он стал рабкором, потом — студентом Коммунистического института журналистики, потом, оставаясь заочником этого института, стал сотрудником уральской комсомольской газеты, работал в выездной редакции «Комсомолки» на Магнитострое. Вслед за этим — годы работы в «Комсомольской правде», сначала ее собкором на Урале, а потом в Москве, в промышленном отделе газеты, и многочисленные поездки на стройки тридцатых годов.

Все это определило и последующий глубокий интерес Воробьева к теме труда и строительства. Интерес, с наибольшей очевидностью проявившийся в его романе «Высота».

Однако дело не сводится только к этому. Когда читаешь один за другим фронтовые очерки Воробьева, его послевоенные сборники рассказов и повестей, частью вошедших в эту книгу, думая об особенностях его писательского почерка и писательской наблюдательности, о точке зрения на войну и людей войны, — с несомненностью чувствуешь его восприятие войны, прежде всего как неслыханно тяжелого, но необходимого в сложившихся условиях труда миллионов людей. Ратного труда, но прежде всего — труда.

Писатель знает цену и героическим мгновениям, и внезапным порывам воинского вдохновения, но главное, что он замечает, что он видит и исследует, — это кропотливый воинский труд. Люди, которых он больше всего любит в своих военных повестях, рассказах и очерках, — это люди, повседневно и неутомимо трудящиеся на войне, мало говорящие о подвигах, но в поте своего лица совершающие эти подвиги, порой при этом даже не сознавая до конца меры и всей красоты совершенного ими.

Воробьев знает о войне наверняка гораздо больше многих из нас, казалось бы, тоже прошедших всю войну от начала до конца. Он знает, что происходит на переднем крае и вблизи от него — в роте, в батальоне, на артиллерийских позициях, на наблюдательных пунктах. Это неизменно чувствуешь, читая его военные вещи: все подробности солдатского быта и все его трудности — разные в разные времена года; все нехватки этого быта и все его скромные мимолетные радости. Он точно знает, как именно организуется переправа так называемыми подручными средствами, и как перебрасывается штурмовой мостик, и как наводится вслед за ним временный. И что такое пятачок на том берегу, и как туда тянут связь, и как эвакуируется с передовой раненый солдат, и что такое доставить на «передок» горячую пищу. Он помнит, каких физических усилий стоит десантнику не только влезть на танк, но и спрыгнуть с танка, и множество других вещей, без которых достоверно написать все, что происходит на переднем крае войны, почти невозможно.

За этим знанием стоит личный опыт фронтового корреспондента, который при исполнении своего служебного долга считает необходимым оказываться рядом со своими героями всюду, где их заставляет быть война, и не пользуется облегченной возможностью расспрашивать этих героев о боевых подробностях в более удобной для разговоров обстановке — на отдыхе, на переформировке или у госпитальной койки.

За этим знанием чувствуется не только собственное многократное присутствие писателя именно в тех местах и в той обстановке, в которой действуют его герои. Несомненно, так оно и есть, но ведь можно быть и не робкого десятка человеком и присутствовать в опасных местах, в разгар боя, а при этом все-таки не найти в себе достаточной воли для того, чтобы среди всех опасностей оставаться приглядчивым, дотошно-внимательным ко всему тому, что окружает тебя, ко всем подробностям войны и ко всем подробностям поведения людей на войне.

За военными произведениями Евгения Воробьева неизменно стоит это удивительное свойство упорного внимания ко всем мелочам в поведении человека на переднем крае. К мелочам, которые вовсе не мелочи, потому что на поверку почти каждая из них связана с душевным состоянием человека, с мерой его нравственной высоты в трудные для него минуты жизни.

Хочется добавить, что такая упорная приглядчивость бывает разного рода. Случается и так, что она бывает результатом озлобления против людей, осознанного, а иногда и не до конца осознанного стремления во что бы то ни стало заметить те их слабости, которые бы оправдали твои собственные слабости. Порой в литературе встречаешься и с этим. И хотя это и малоприглядно, но по-человечески понятно.

За наблюдательностью Воробьева стоит глубокая убежденная любовь к людям. Дурное, мелкое удивляет его, он не проходит мимо него, все замечает. И пишет об этом. Но пишет так, словно оно каждый раз заново потрясает его. И наоборот, доброму в людях он не удивляется. Он только внимательно приглядывается и, сторонясь общих слов, старается выразить это добро через те живые и точные подробности солдатского поведения на войне, без которых не обходится почти ни одна страница его военной прозы.

Я не собираюсь оценивать или анализировать включенные в этот однотомник военные повести и рассказы Евгения Воробьева. Наверно, его читателям, так же как и мне самому, как это бывает при чтении нескольких вещей, собранных под одной обложкой, что-то покажется ближе, другое дальше, одно полюбится меньше, другое больше. Мне хотелось только еще раз обратить внимание читателей на главное — на внутреннюю связь между нравственным обликом писателя и его героев, на то пристальное, преимущественное внимание к рядовым труженикам переднего края войны, которое писатель не декларирует, но проявляет с таким упорством, за которым стоит глубокая вера в свою правоту.

И если говорить о пристрастиях, то я испытываю пристрастие к этой книге еще и потому, что даже если бы я не знал военной биографии Евгения Воробьева, — только одно чтение этой книги о тружениках войны убедило бы меня в том, что она написана рукой человека, который все свои знания о войне добыл собственным горбом, подобно своим героям, сам прошел через нее как честный и неутомимый труженик.

К. СИМОНОВ

НЕЗАБУДКА

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Рассвет еще не подоспел, замешкался где-то на марше, но его светлые предвестники уже коснулись неба. Туман быстро редел. Черные сосны на обрыве отражались в реке, как в пыльном зеркале.

Комбат Дородных долго смотрел в стереотрубу. Конечно, ничего обнадеживающего, а тем более радостного в этих соснах не было, однако с лица его исчезло выражение недовольства, разгладились морщины. Теперь он смотрел на эти сосны почти с удовольствием: обозначился тот берег, и Неман не казался больше безбрежно широким.

Прошла еще одна, другая, третья минута-вечность. Верхушки сосен окрасились в розовый цвет. Рассвет ходко шел в головном дозоре утра.

И когда за спиной показалось новорожденное солнце, Дородных вышел из-за кустов на берег, к самой реке. Он вполголоса отдавал приказания ротным командирам и своему штабисту — готовиться к броску на тот берег.

Важно было хотя бы до поры до времени не нарушить речной тишины. Пусть противник как можно позже обнаружит место переправы! К ней готовились всю ночь напролет под прикрытием леса.

Флотилия Дородных насчитывала несколько «кораблей». На берег вытащили прохудившуюся, нескладную плоскодонку. Разведчики уже давно возили ее с собой. Большая и неожиданная судьба у этой посудины — «флагманского корабля» всей флотилии! Нашли ее разведчики на Десне. Разве хозяин утлой плоскодонки мог вообразить, что она будет когда-нибудь утюжить своими конопатыми боками Днепр, Сож, Березину, а вот теперь — сильный и своенравный Неман?

Вслед за плоскодонкой из прибрежных кустов выволокли надувную резиновую лодку и плотик — три телеграфных столба, связанных обмотками, ружейными ремнями и обрывками кабеля.

Хорошо хоть по соседству с рекой оказался лесной хуторок. Оттуда притащили две половинки ворот, сорванные с петель и сбитые воедино, притащили добротную калитку. Там же, в хуторке, нашли солому и сено.

Посредине Немана виднелся вытянутый в длину песчаный остров, густо поросший лозняком. Остров облегчал решение задачи — позволял преодолеть реку в два приема. Кроме того, растительность помешает противнику вести прицельный огонь, если батальон будет обнаружен…

Снаряд разорвался в кустарнике, близ берега, и этот разрыв послужил сигналом. Дородных отвернулся, страдальчески прищурился, еще раз всмотрелся в солнце, встающее из-за червонного горизонта, и, уже не приглушая голоса, отдал приказ форсировать реку.

Бойцы начали торопливо раздеваться. Белобрысый паренек в каске никак не мог стянуть с себя намокшие сапоги. Он достал кинжал, надрезал вверху голенища.

— Эй, Незабудка! Отвернись, пока не ослепла! — раздался иронический голос из кустов. — Наш взвод — в чем мать родила. Ребята стесняются…

— Что же теперь? Отдельно мужской, отдельно женский пляж откроем? Пусть быстрее сигают в воду. Ваш взвод и в бою застенчивый!..

Взводный уже не рад был, что связался с Незабудкой: она за словом в карман не лезет.

Санинструктора не случайно прозвали в батальоне Незабудкой. Во-первых, глаза ее полны голубого света. Ну, а во-вторых, она очень памятлива — не было случая, чтобы Незабудка забыла оказать первую помощь тому, кто в ней нуждался.

Капитан Дородных кинул свои сапоги и каску в плоскодонку, но сам в нее не сел. Он стоял на берегу, не пригибаясь, даже не сутулясь, и только отчаянно вертел шеей. Все видели его долговязую фигуру. Он подбадривал бойцов и размахивал автоматом над чубатой головой.

Почти все сняли с себя гимнастерки, шаровары, застегнули их на все пуговицы, набили сеном или соломой. На эти поплавки грузили каски, диски автоматов, гранаты, коробки с патронами. Кто-то запасся автомобильной камерой. Рыжий детина, похожий на совершеннолетнего младенца, притащил оконную раму. Другой боец держался, как за спасательный круг, за большое колесо от кареты. Третий приволок корыто для своей амуниции. Четвертый связал наподобие поплавков два снарядных ящика. А белобрысый паренек, уже разутый, в каске, выкатил из кустов бочку, столкнул ее в воду, поставил стоймя, долго чем-то нагружал, под конец шутливо перекрестился и вошел в воду.

В последний момент Незабудка решила не снимать с себя каску и не бросать сапожки. Она продела в сапожные ушки обрывок бинта, связала их и повесила через плечо.

Еще снаряд ударил в реку. Столб воды плеснул Незабудке в глаза жестким блеском. Снаряд раздробил розовое зеркало реки на тысячу осколков. Словно откуда-то с Балтики докатилась до Немана штормовая волна. После того как опал водопад и стих внезапный шторм, остро запахло порохом и гарью.

Чем быстрее батальон расстанется с восточным берегом, тем меньше будут потери.

Донеслась команда:

— За мной, хлопцы!

Дородных все потрясал автоматом над головой, оглядывался вокруг, тревожно всматривался в лица своих солдат, словно вел сейчас поверку, пересчитывал про себя, сколько с ним осталось боевых товарищей.

Конечно, Дородных можно величать и командиром батальона. Но разве там, в полку, и выше, в дивизии, в армии, не знают о потерях, какие батальон понес в боях за Вильнюс и на лесных дорогах, ведущих к Неману?

Сто тридцать три активных штыка — вот и все войско Дородных. Пусть люди с воображением называют его комбатом, пусть его даже зовут Верховным Главнокомандующим Особой Неманской группы — его войско не станет от того более грозным для противника. На самом деле он командует в этот рассветный час ротой неполного состава; правда, огневая мощь у этой роты усиленная.

В надувной лодке оставили место для Незабудки, но она отказалась от привилегии — не тот характер! А вместо себя усадила в лодку седоусого санитара, все в батальоне звали его по имени-отчеству — Аким Акимович.

Незабудка уже вошла в воду, когда за спиной кто-то застонал. Оглянулась и увидела бойца, заросшего рыжим волосом; лицо его было искажено от боли. Он полз по берегу с телефонной катушкой на спине, волоча ногу в штанине, побуревшей от крови.

Не хотелось, так не хотелось выходить снова из воды! Раненым на этом берегу окажут помощь другие санитары, а ей приказано не задерживаться, не отставать от своих. Однако поблизости не было никого, кто мог бы перевязать раненого, исходившего кровью, и Незабудка пошла к нему, неловко ступая по гальке, холодящей ноги.

Обогнав ее, к связисту подбежал и оттащил его в кусты младший сержант, смуглолицый и черноволосый. Он уже достал индивидуальный пакет и собрался сделать перевязку. Незабудка молча вырвала из его рук бинт и принялась за работу. Ее всегда раздражали самодеятельные санитары, чья сердобольность позволяет им задержаться в тылу, отстать от тех, кто идет в первой цепи.

— Как тебя, девушка, зовут? — спросил младший сержант, когда она перевязала бойца и снова направилась к воде. — Кого поминать добрым словом?

— Вот войну отвоюешь, явишься на танцплощадку, будешь с тыловыми барышнями любезничать… И прошу мне не тыкать! Между прочим, я и по званию старше…

— За мной должен был Новиков присматривать, да вот… — Он кивнул в сторону рыжеволосого. — Я поплыву рядом с вами…

Она поправила санитарную сумку, перекинула сапожки через левое плечо, автомат закинула за правое и круто отвернулась от младшего сержанта.

Она чувствовала спиной его просительный взгляд.

— Будешь еще морочить голову! Адъютант мне по чину не положен. А если бы и полагался адъютант — нашла бы кого-нибудь понадежнее! Во всяком случае — не тебя…

— Вы меня не поняли, товарищ старший сержант. — Он шумно передохнул. Сам прошусь под шефство. На случай, если ранят. Мне тонуть нельзя. Меня обязательно вытащить нужно. В любом виде на тот берег доставить…

Она повернулась к младшему сержанту, подбоченилась, оглядела его — от босых ног до непокрытой головы — с презрением, которое вовсе не хотела скрывать.

— А чем ты лучше других?

— Не во мне тут дело. А тонуть не имею права, потому что…

Больше она ничего не услышала, хотя младший сержант продолжал что-то кричать; она видела его обиженные глаза, темные и горячие, его подвижные, но беззвучные губы, беспомощную улыбку.

Новый снаряд ударил в прибрежный кустарник, поднял к небу грязный столб разрыва. Под босыми ногами Незабудки качнулась галька, будто она сразу стала очень скользкой. Осколки пропели на разные голоса.

Незабудка поспешно бросилась в воду.

2

За несколько минут все бойцы успели отчалить, отплыть от берега.

Плоскодонка и надувная лодка, где сидел Аким Акимович, уже были далеко. На плотике из телеграфных столбов разместился расчет с пулеметом. Противотанковое ружье привязали к спаренным половинкам ворот; за ними плыли три бойца. Белобрысый паренек долго нагружал свою бочку, затем столкнул ее в воду и поплыл рядом. Верзила, похожий на огромного розовощекого и пухлого младенца, — это он приволок из хуторка оконную раму — втиснул свои объемистые плечи в фрамугу и плыл.

Вот, собственно, и вся эскадра батальона, ее плавсредства.

Переправлялись вброд-вплавь, кто как сообразил, кто как приспособился. Два бойца плыли, держась за плащ-палатку — набили ее сеном и туго перевязали, получилось какое-то подобие плотика.