– Но я же люблю тебя! – Кристина применила свой главный аргумент.
Вот-вот. А вы смогли бы отшить девушку, если она смотрит на вас заплаканными глазами и говорит, что любит вас? Как ни крути, приятно, что хоть кому-то я дорог!
– Ты очень хорошая и красивая, Кристи, но… мне нужно от тебя отдохнуть. Давай поговорим через недельку.
Кристи поспешно вытерла слезы и закивала с улыбкой.
– Пусть все будет, как раньше, – предложил я. – Но встречаться будем только здесь, в колледже.
Видели бы вы это счастливое лицо! Будто полминуты назад не она обливалась слезами! Эх, бабы…
Кристина дотронулась пальцем до своей щеки. Я никак не отреагировал. Она повторила жест и притопнула каблучком. Пришлось поцеловать в щеку.
– Пока хватит, – сказал я. – Не все сразу.
Кристина кивнула. Мы разошлись, довольные друг другом. Она в очередной раз уверилась, что я не посмею ее бросить, а я получил неделю на осуществление своего плана. Если ничего не выйдет, Кристина все равно останется в качестве запасного варианта.
Вечером перед работой я забежал к Ане. По дороге встретил Человека-Загадку и прочел на рекламном щите свежую надпись красной краской: «ЕСЛИ ТЫ НЕФОРМАЛ, ЗАСТРЕЛИСЬ САМ».
Аня открыла мне дверь, одетая по-домашнему: в старых залатанных брюках, мягких тапочках и кофте, усеянной катышками.
– А вот и наш герой-любовник! Заваливайся.
Я разулся. Она проводила меня в свою комнатушку, заставленную банками с маринованными огурцами, вареньем, квашеной капустой, крупой. Письменный стол был занят серыми мешочками, сквозь прорехи в материи высовывались сморщенные кусочки сушеных яблок. Под кроватью прятались деревянные ящики, на которых сохранились сургучные печати с торчащими из них обрывками бечевы. Под окном, привалившись к батарее, стоял старый велосипед. В углу торчали удочки и лыжи.
– Родители балкон освободили, хотят сделать из него еще одну комнату, – объясняла Аня, виновато посмеиваясь. – Все барахло перетащили ко мне. Они же не знали, что я ни с того ни с сего возьму да вернусь!
– Я ненадолго, Ань.
– Я понимаю. Я кое-что узнала об этой твоей принцессе. Ее настоящее имя – Таня, но она предпочитает, чтобы ее называли…
– …Присцилла. Я знаю.
– Ей семнадцать. Она учится в Гуманитарном колледже на заочном, работает в магазине цветов на улице Согласия. И что ты намерен делать, получив все эти сведения?
– Да есть одна мыслишка. Сможешь через Настю передать ей записку?
– Предположим. А позволь полюбопытствовать, ты вообще-то соображаешь, что делаешь? – Аня хмурилась.
– Да вроде как.
– Дон Жуан ты недоделанный, вот что я тебе скажу!
– Почему «недоделанный»?
– Да потому что, хоть ты и вечно на девчонок охотишься, но вкус у тебя не донжуанский. Знаешь что, Плакса… Сказать тебе искренне, не понимаю, что ты в ней такого особенного отыскал. Она вовсе не красавица. Я бы даже сказала, середнячок по всем параметрам. Ведь ты же на той вечеринке был совсем не пьян?
– Я этого дела вообще не люблю, ты же знаешь.
– Оригинал ты, Плакса. Мне кажется, ни один мужик в здравом уме не стал бы ее преследовать.
Терпеть не могу, когда меня так называют! При слове «мужик» сразу представляется нечто пропитое, грубое и развратное.
– Анюта! Ты здесь видишь хоть одного мужика, да еще в здравом уме?!
– Плакса, не придирайся к словам. Что ты написал в этой записке?
– Что в пятницу в «Звезде» будет концерт в честь Пятницы, Тринадцатого, и среди прочего там появится группа «Аденома» и сбацает пару песенок. Она не сможет не прийти.
– В каком смысле – «Аденома»?
Видели бы вы Анину мордаху!
– В прямом.
– То есть в прежнем составе?
– В урезанном. Кризис на дворе, инфляция. Я – на гитарке, Хорек – на басухе и на ударных кто-нибудь.
– А Илья? Как без клавишных будете? А Эйнджи?
– Мы сыграем те песни, где можно и без синтезатора обойтись. А Эйнджи вообще выполняла декоративную функцию.
– А на ударных кто будет?
– Да вот пока не знаю. Без разницы. Сойдет любой, кто сможет отстучать простейший ритм, хоть бы это была ученая обезьяна.
– Так-так-так… Ты всю эту авантюру задумал, чтобы заполучить бедную Таню?
– Не только. Встряхнуться хочу. Даже если ничего не выйдет, хотя бы вспомню старые деньки.
– Развратник, авантюрист и ветрогон. – Аня, подвинув мешки с сушеными яблоками, уселась на стол, сложила руки на животе и окинула меня саркастическим взглядом. – Допустим, я смогу у вас постучать на барабанах. Доволен, гнусный субъект?
– А ты умеешь?..
– Я-то? У нас в универе была своя девчоночья группа, называлась «Око за Йоко». Я там пробовала и на гитаре играть, и на ударных, даже петь. Умею все понемножку. От меня же не требуется соло на ударных на полчаса?
– Да нет, конечно! Приходи сегодня в восемь вечера на мост над Кривицким оврагом. Я тебя встречу.
Аня пожала плечами:
– Для дружка – хоть сережку из ушка.
Я почему-то вспомнил, как она писала сочинение по роману «Разгром» Фадеева. Сочинение потом вынесли на разбор, а точнее, на поругание всему классу. Аня доказывала, что трус и предатель Мечик на самом деле есть единственный положительный персонаж этой книги, потому что он один не побоялся бросить вызов коллективу, а коллектив – это всегда сборище тупых идиотов, и тот, кто пытается существовать вне коллектива, – по определению герой… Разве могла наша литераторша, старая коммунистка, потерпеть столь вопиющее глумление над системой общечеловеческих ценностей? Аня в тот день сопротивлялась, как могла, заработала «пару» за неуважение к преподавателю и осталась при своем мнении. Супердевчонка!
В отличном настроении я явился на работу.
Работаю я всего четыре вечера в неделю. Вся моя работа занимает полчаса: просмотреть выведенные на принтере полосы, свежим взглядом найти и исправить ошибки, отдать правку лохматому верстальщику, смурному от выпитых литров кофе, прочесть распечатанные заново полосы еще раз, попрощаться и уйти. На эту работу я устроился только потому, что Кристина того потребовала, и весь грошовый заработок уходил на нее.
Хотя моей ненасытной зверюшке, конечно, этого было мало… «Почему бы тебе не зарабатывать побольше?» – этим вопросом она изводила меня ежедневно, капая на мозги, будто кислотой, и все вспоминала нашу одногруппницу Ленку Клюеву, которая хвасталась своим ухажером: «Мы с ним в такой-то ресторан ходили и в такой-то боулинг, он и за меня заплатил, и за подруг моих… Он на меня за два дня тысяч пятнадцать потратил!» По мнению Кристины, я должен был срочно куда-то бежать и начинать карьерный взлет, – например, стать журналистом: «Ты же любишь писать, сочинять…» Железная женская логика, не уступающая армейской: «Художник? Иди, крась табуретку!» Я, конечно, пописываю изредка статейки в наш «Вечерник»… Кристинка же хочет, чтобы я занимался этим профессионально, освещал, например, политические события в нашем городе. «Будь все время возле администрации, все новости там! Наработай опыт, потом сможешь в какое-нибудь областное издание устроиться…»
А ради чего, позволь спросить, радость ты моя, мне это нужно? Чтобы ты или еще какая-нибудь размалеванная кукла хлопала ресницами и сообщала: «Он на меня потратил столько-то тысяч»? Зачем зарабатывать деньги, если все они будут до копейки высосаны алчными бабищами? Честное слово, лучше сдохну от недоедания и от воздержания, чем это!
Я-то не прочь был бы поработать в библиотеке: туда приходит примерно один человек в час! Сидел бы в тишине, листал книги, писал стишки, пил чай и не думал о том, что творится за стенами. Может, и спал бы там же. Плевать на мизерное жалованье – не в нем дело. Знала бы о моих мечтах Кристинка – придушила бы собственными руками. Или довела своими истерическими припадками до того, что я сам бы повесился, к едрене фене!
7 [первичный период развития болезни]
Не понимаю, почему некоторые люди боятся сцены. Единственно, что видишь со сцены, – огромную черную дыру, в которую нужно петь и из которой периодически долетают разные шумы типа смеха или аплодисментов. Если напрячь зрение, можно разглядеть первый ряд зрителей, и то смутно. Все остальное скрыто темнотой, непробиваемой, как стена.
Мы втроем ждали своей очереди за сценой среди прочих участников концерта под названием «Вечер ужасов». Действо происходило на той же сцене, где выступали пастор и «группа воспевания» церкви Белых Ангелов. В общем-то, кроме костюма ведущей (ведущей была Наташа, на ней держится весь ДК) и фанерных декораций в виде стен готического замка, ничто о мистической Пятнице не напоминало.
Судя по грохоту аплодисментов, звучавшему после каждого номера, молодежи набился полный зал: одни пришли поддержать друзей и подруг, другие коротали время перед дискотекой, что должна была начаться сразу после мероприятия.
Хорек домусоливал слюнявый окурок, неприятно окрысившись. (Вчера я сказал ему: «Сука, налакаешься перед выступлением – будешь собирать выбитые зубы сломанными руками!») Аня стояла с отсутствующим видом, прислонившись к стене.
Я пялился на себя в зеркало. На мне была коричневая футболка без рукавов, коричневые фенечки на обоих запястьях, волосы перехвачены черной лентой (спасибо узкоглазому хитрецу из электрички за отличную идею!), а на левой щеке я провел черным гримом полосу, как у Лизы «Лэфт Ай» Лопес (упокой, Господи, ее душу) из девчоночьей поп-группы «TLC». Если Присцилла там, в зале, ее ничто не спасет.
После очередного номера – это была песенка Ирины Салтыковой в исполнении какой-то одиннадцатиклассницы (все же недаром мероприятие обозвали «Вечером ужасов») – Наташа в длинном черном платье а-ля мамаша Аддамс, черной помаде и с черными длиннющими накладными ногтями объявила:
– Наш сегодняшний вечер посетила группа с очень… как бы это… необычным и запоминающимся названием «Аденома»! (По залу прокатились смешки.)
Я вылетел на сцену с гитарой на ремне, примочкой drive-distortion в руках и медиатором в зубах, подключил гитару, провел по струнам медиатором, жестом показал звукооператору прибавить звук.
В черной дыре, перед которой я стоял, наступила тишина, даже не перешептывались.
Слева от меня Хорек подергал струны бас-гитары и кивнул: все в норме. Я оглянулся: Аня замерла над барабанами с палочками в руках.
– Всем привет! – крикнул я в микрофон и наступил на педаль примочки. – Ну что, побесимся?
Тут же Аня врезала по барабанам, а я – по струнам. Мы играли «Последний день» – незамысловатый, но энергичный панк-рок.
И снова припев:
Пока я пел (скорее выкрикивал), в зале мелькнули две-три фотовспышки. Время от времени я оглядывался в сторону Хорька – он стоял боком к залу немного в глубине сцены.
В третий раз прозвучал припев, и песня закончилась. Как только замолкли инструменты, публика заревела от восторга.
На наши песни в Нефтехимике всегда реагировали так, и не потому, что мы были лучшими, а потому, что мы были единственными. Больше никто в городе не играл ничего, подо что можно было от души оторваться.
– Спасибо! – заорал я. – Это была песня «Последний день», а теперь – «Менделеев-рок»!
Еще одна забойная песенка с мрачнющим текстом. Других я и не сочиняю. Моя самая первая, там даже мой тогдашний возраст указан.
В отведенные нам пять минут мы уложились и убежали со сцены. Я успел крикнуть: «Спасибо! „Аденома“ любит вас!» – но не думаю, что кто-то смог это расслышать сквозь чумовые аплодисменты.
– Да! Да! Да! – орал Хорек в гримерке, подпрыгивая, как на пружинах. – Ромка, дай пять!
– Да хоть десять! – Я сгреб его одной рукой, а счастливую Аню – другой и притиснул к себе. Я как будто провалился во времени на два года назад – последний раз мне было так же кайфово именно тогда.
– Анька, ну как?
– Все отлично, Плакса! – Аня дружески двинула мне кулаком в живот.
Одевшись, мы покинули гримерку. За сценой нас уже ждали. Никогда бы не подумал, что увижу на подобном мероприятии Криттера.
Свое прозвище самый известный панк Нефтехимика получил два года назад благодаря мне. Я как-то раз назвал его «зубастиком» – был такой фильм про инопланетных уродцев, по-английски он назывался «Critters». У Криттера зубы мелкие и острые, как гвоздики.
За два года, что прошли со времени последнего концерта «Аденомы», он совершенно не изменился: так и носил кожаную куртку с сотнями заклепок, «ирокез» из зацементированных лаком волосяных сосулек и все ту же футболку с Егором Летовым. (В таком виде он каждый день ходил в школу, иногда, чтоб нервишки пощекотать, – на дискотеки, и – что удивительно – был до сих пор жив и относительно здоров.) Он так и не вырос: его нос по-прежнему был на уровне моего солнечного сплетения. По моим подсчетам, ему должно быть около пятнадцати, и я сильно удивлюсь, если это ужасное дитя доживет хотя бы до двадцати. Знаю одно: в свои годы он уже перепробовал все горючие жидкости и лекарственные препараты, какие только у нас можно раздобыть. С саморазрушением Криттер даже не «на ты», а запанибрата. Как-то раз нанес себе на руки нечто вроде узора, вырезав обычным ножом от запястья до локтя на внешней стороне руки по десять одинаковых полосок и став похожим на тигра. Комплексов не имеет вообще. Однажды на перемене кто-то из одноклассников спросил его: «Слабо причиндал достать и потрясти? За два ботла пива». «Где пиво?» – с неподдельным интересом вопросил Криттер. «Вот оно». На свет Божий явились два вожделенных сосуда. «А вот причиндал», – ответил Криттер, расстегнув рваные брюки и проделав все требуемые манипуляции.
– Ты откуда здесь, Криттер? – спросил я.
Вопрос пришлось повторить дважды: Криттер туговат на ухо с тех пор, как ему в драке заехали по черепу шестигранником.
– Так, забрел… – Каждое слово он неторопливо выдавливал из себя с каким-то шипением. – Бабу одну выловить… А вы снова выступаете?
– Еще как выступаем! – охотно и с радостью подтвердил Хорек. – И чтобы всем рассказал!
Криттер кивнул.
За их спинами в конце коридора появилась она.
Моя елочка. Присцилла.
На ней было короткое зеленое пальтишко и серые джинсы. Она сделала несколько шагов в мою сторону и остановилась, приглашая подойти к ней.
Я тут же оставил Хорька и Аню на растерзание Криттеру, а сам устремился к той, ради кого затеял сегодняшнее выступление.
– Привет, Присцилла.
– Привет, Плакса, – отозвалась Присцилла. В ее улыбке была какая-то трогательная незащищенность, как будто она слегка меня побаивалась и надеялась обезоружить этой улыбкой.
– Спасибо, что пришла.
– Спасибо, что пригласил. Так вы все-таки воссоединились?
Поделиться книгой: