Помоги проекту - поделись книгой:
Сегодня на рассвете привезли тела ваших солдат. Разумеется, оружия при них не оказалось. Мотоциклы были сожжены. Не беспокойтесь, в соответствующие инстанции мною уже доложено… Извините, я должен поплескаться… Вон в том здании находится наша канцелярия. От моего имени попросите Фельдера показать вам лагерь, если вы этого хотите, конечно. И еще. В двадцать ноль-ноль приглашаю вас к себе на небольшое торжество. Будут присутствовать все офицеры лагеря. Честь имею.
В лагерной канцелярий ходил, без особой нужды покрикивая на подчиненных писарей, штурмбанфюрер Карл Фельдер. Увидев Хармана, он сразу оживился и потащил обер-лейтенанта к себе в кабинет – мрачную, затхлую комнатушку.
– Коньяку, извините, не держим, но шнапс имеется, – заявил Фельдер, когда они расположились в креслах. – Вы как насчет этого дела? Впрочем, давай-ка я буду называть тебя
– Мне все равно, – ответил Харман.
– А насчет "этого дела"? – не отставал Фепьдер.
– Мне все равно, – повторил Харман. – Mогу пить. А могу и не пить.
Бывает, – добродушно согласился штурмбанфюрер. – Помню, в Гартвейме был у нас один непьющий… То ли Ганс, то ли Фриц его звали… забыл. Плохая у меня память на фамилии и имена стала. Да и откуда ей взяться? Тут кругом одни номера… Заключенный номер триста двенадцать дробь шестьсот двадцать? Вот он! Заключенный пятьсот тридцать дробь двести два? А вот он, на левом фланге… стервец. Все – как на ладони! О чем это я?.. Ладно, давай выпьем!
Они опрокинули в себя мутный шнапс.
– Ты говорил о Гартвейме, – напомнил Харман. – Что это?
– Ах, да… В Гартвейме – это бывший замок в Австрии – готовили мастеров заплечных дел для таких воспитательных заведений, как наш Харвиц. С чувством, основательно готовили. Лекции там всякие или, скажем, практические занятия. Вот ты кем был до войны?
– Я был студентом, – повинуясь подсказке внутреннего голоса, сказал Харман. – Студентом искусствоведческого факультета в университете…
– Очень хорошо, – сказал Фельдер. – Ну а я учился на медика, недоучился только. Война помешала. И вот те занятия по анатомированию трупов в подметки не годятся занятиям в Гартвейме. Блевали мы первое время, что было – то было. Проблюешься, бывало, зальешь отвращение и страх шнапсом – и по бабам, в самоволку. Ничего, потом привыкли… Так вот этот самый то ли Фриц, то ли Ганс не пил совсем, понимаешь, язва у него была, наверное, и что ты думаешь? Через месяц повесился на кальсонах в уборной!
Они опять выпили.
– Сам-то ты откуда родом? – полюбопытствовал Фельдер.
– Я родом из Берлина, – сказал Харман.
– Земляки, значит. – Фельдер хлопнул обер-лейтенанта по плечу. – Позволь мне называть тебя по имени, а? Извини только, не помню, как тебя зовут.
– Зови меня просто Харман. Я так привык.
– Харман так Харман, – проворчал Фельдер.
После третьей рюмки он показал обер-лейтенанту фотографию, на которой миловидная голодая женщина держала на коленях белобрысого карапуза с сачком в руках.
Это моя Инга, – с неожиданной нежностью сказал Фельдер. – А это – Фридрих, отпрыcк мой. Теперь уже в школу ходит. Они сейчас в Берлине. Будешь уезжать, захватишь им от меня посылочку небольшую?
– Конечно, – сказал Харман.
Затем штурмбанфюрер безуспешно попытался выудить из Хармана свежие анекдоты и без всякого перехода сообщил, что фон Риббель – аристократический болван, а Шарц – дремучий громила, но, впрочем, слова о коменданте он берет обратно, и не потому, что тот – начальник, а просто потому, что фон Риббель устраивает сегодня пирушку, бог знает, под каким предлогом…
Фельдер еще выпил и чуть заплетающимся языком осведомился, каковы планы Хармана на этот день. Не дожидаясь ответа, вскричал:
– Давай-ка, дружище Харман, я покажу тебе наши владения! Небольшая экскурсия, а? Правда, это не Берлин, но и у нас посмотреть есть на что. Весьма поучительно. Как в зоопарке. Давно ты был в последний раз в зверинце?
Что они ко мне пристали, думал Харман. Зачем мне нужен этот осмотр Харвица?
Что-то в нем упорно сопротивлялось "экскурсии" по лагерю. Он то ли думал, то ли чей-то голос звучал у него в мозгу: "Ты не должен допускать никаких отклонений от плана, а эта "экскурсия" в план не входит… Ценности, эвакуация ценностей – вот твоя цель…"
– Нет-нет, – запротестовал он вслух. -Не надо, прошу тебя. Карл. Мне… мне не хочется никуда идти…
– Э, да ты слабак, братец! – добродушно вскричал Фельдер. – Ничего, ничего, это будет тебе полезно!
Не слушая более протестов Хармана, он нахлобучил фуражку, схватил обер-лейтенанта под локоть и мощно повлек за собой.
– Может быть, еще выпьем? -- сопротивлялся Харман.
– Потом, после экскурсии выпьем, – отмахнулся штурмбанфюрер.
И Харману ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться неожиданному напору своего собеседника. Конечно, у него был целый арсенал различных средств воздействия, но это неизбежно вызвало бы подозрения. Кроме того он вдруг почувствовал, что его внутреннее сопротивление начинает ослабевать, а вскоре и совсем исчезло.
Он уже окончательно пришел в себя, но, осматривая клетки загонов, на которые была разделил проволокой территория лагеря, низкие барачные блоки, испытывал странное ощущение, будто все это он уже видел раньше. Однако, как он ни пытался вспомнить, где и когда он мог видеть нечто подобное, ему это не удавалось.
Между тем, они уже шли по ровному и пыльному плацу, который подметали люди в полосатых рубищах. За людьми надзирали трое дюжих эсэсовцев, которые то и дело покрикивали и деловито выбивали зубы своим "подопечным". Чуть подальше группа изможденных военнопленных таскала за угол барака тяжелые булыжники, сваленные зачем-то в кучу в углу плаца. Один из таскавших на глазаx Хармана и Фельдера упал, придавив себе камнем ногу. Охранник неторопливо подошел к нему, взмахнул плетью, но заключенный не сумел встать. Послышалась сухая, отрывистая автоматная очередь, и через несколько секунд, когда товарищи погибшего уволокли его труп куда-то за бараки, переноска камней продолжалась, словно ничего особенного не произошло…
За полтора часа Харман и Фельдер успели осмотреть лишь первый сектор, где размещались столярная мастерская, кузница, сапожники и портные. Заключенные, которые там трудились, были в основном из стран Восточной Европы. Как пояснил Фельдер, военнопленные использовались лишь на самых тяжелых работах. В этот день они рыли котлованы для фундаментов двух больших зданий новых блоков, почти возле самых проволочных заграждений. Охранники с плетьми из кусков многожильного кабеля в руках и с овчарками на поводках не давали работающим ни минуты передышки. Видно, им было скучно, охранникам, и время от времени они устраивали себе развлечение: спускали собак с поводка, и те гонялись за заключенными, хватая их за ноги и за руки под хохот и улюлюканье охранников.
В этот момент Фельдер сказал Харману, кивнув на людей в полосатых робах:
– Посмотри, как они глядят на нас… Они ненавидят нас, и только дай им возможность, как они тут же набросятся на нас и задушат голыми руками!.. В школе СС нам внушали, что здесь царит образцовый порядок, а на месте оказалось, что порядок этот – только внешний… В душе у этих ублюдков – если она у них имеется – лишь ненависть и бессмысленная враждебность! Они не умеют подчиняться силе… Поэтому мы все очень плохо спим по ночам.
– - А кто содержится в вашем лагере?- спросил Харман.
Разный сброд, – махнув рукой, ответил штурмбанфюрер. – У нас все же не Освенцим и не Дахау… Есть и пленные красноармейцы, и евреи из польских гетто, есть члены большевистских семей – в основном, они все помогали партизанам. – Штурмбанфюрер посмотрел на часы. – Однако, дружище Харман, нам пора выдвигаться в "лазарет".
– В лазарет? – удивился обер-лейтенант. – Зачем?
– Я забыл, что ты не знаешь нашей терминологии, – засмеялся Фельдер. – "Лазаретом" мы называем то место, где происходит ликвидация этих скотов. Сейчас там состоится занятный спектакль: будут расстреливать подонков, которые пытались дать деру этой ночью!
"Лазарет" находился в редкой березовой роще в самом дальнем углу лагеря и представлял собой довольно вместительный котлован, окруженный оградой из колючей проволоки. На краю котлована была вырублена в глине крутая лестница, которая вела на дно.
Все уже были в сборе. Чуть поодаль от котлована стояла длинная скамья, на которой, словно король со своей свитой, восседал фон Риббель в окружении офицеров СС. Заключенные, которых должны были расстреливать, были выстроены в шеренгу на краю котлована, спиной к нему. Их было около двадцати, и стояли они спокойно и молча, хотя ни на одном из них не было живого места – очевидно, от огнестрельных ран, собачьих укусов и побоев. Сколько ни вглядывался в их лица Харман, ни на одном из них он не смог заметить и тени страха,
– Они не боятся, – констатировал он.
Фельдер хмыкнул:
– Они просто отупели от страха!
– А почему ты сказал, что будет спектакль?
– Потому что есть зрители, – хихикнув, ответил штурмбанфюрер, ткнув пальцем в направлении так же молча стоявшей толпы людей в полосатом, которую охраняли автоматчики. – Обычно все это проделывается быстро и без китайских церемоний. Осужденных ставят на колени на краю ямы и стреляют в затылок. А теперь зрелище обещает быть намного интереснее!
Перед шеренгой заключенных выстроился взвод СС с автоматическими карабинами, под командованием уже известного Харману ротенфюрера Шарца.
– Шарц, начинайте, – отрывисто приказал фон Риббель.
Офицер что-то рявкнул солдатам, указывая на грузовик, который стоял за строем взвода. В его кузове был укреплен на турели пулемет.
– Что он говорит? – спросил Харман Фельдера. – Я не расслышал.
– Кто? Шарц? А, – штурмбанфюрер пренебрежительно махнул рукой, – он хочет, чтобы для верности кто-то из солдат стрелял из пулемета. К нам недавно прибыло пополнение, так что это будет для новичков крещение огнем. Заодно лишний раз потренируются в стрельбе на меткость, ха-ха!..
Шарц повторил выкрик, и Харман уловил звуки, похожие на команду: "Добровольцы, шаг вперед!".
По-прежнему никто не шелохнулся. Все колебались. Война шла четвертый год. Позади Ленинград, сражение на Волге, русские приближаются к Польше. Кому хочется пачкать руки в крови, да еще при свидетелях?
Харман вдруг подумал: а что, если кто-нибудь из солдат вообще откажется стрелять в людей? Да нет, вряд ли. Каждый понимает, что это бессмысленно: количество приговоренных к смерти просто увеличится на одного, вот и все.
Но он ошибся. Когда Шарц все-таки вызвал из строя некоего Верке, тщедушного молодого солдата, тот отказался занять место за пулеметом. Секунду ротенфюрер таращил на него глаза, а потом медленно потащил из кобуры "вальтер". Глаза его налились кровью, и это не предвещало ничего хорошего для солдата. Верке побледнел, но не сдвинулся с места.
Мертвую тишину нарушил надменный голос фон Риббеля:
– Оставьте, Шарц. Он пойдет под трибунал, но вначале им займется гестапо.
Шарц нехотя убрал руку с кобуры и, тяжело дыша, шагнул к Верке.
– Чистюля! – процедил он сквозь зубы. – Трус! Ты больше не солдат фюрера!
С этими словами он сорвал с юноши погоны и повернулся к строю взвода.
– Кто еще хочет последовать его примеру? – прорычал он.
Никто не шелохнулся, и уже следующий солдат, вызванный Шарцем, послушно полез в кузов грузовика.
Через несколько минут все было кончено. Залп из карабинов и длинная очередь из пулемета сделали свое дело. Крупнокалиберные пули сбрасывали приговоренных прямо в котлован, буквально разрезая их пополам. Недаром в войсках такие пулеметы называли "пилами фюрера"…
Потом все так же ярко светило полуденное солнце, солдаты деловито засыпали трупы в котловане гашеной известью и землей, а охранники погнали остальных заключенных в лагерь.
– Ну и выдержка у тебя, Харман! -- удивленно сказал Фельдер. -- А я-то, грешным делом, подумал, что ты – слабак. Я-то сам, когда прибыл сюда, был не лучше, после каждой экзекуции чуть в истерику не впадал… А ты – признаться, я наблюдал за тобой – даже лицом не дрогнул!
– Пойдем побыстрее отсюда, – сказал Харман. – Здесь очень сильный и неприятный запах.
– Неприятный, говоришь? – хохотнул Фельдер. – Еще бы, ведь в этом котловане до конца сорок второго трупы просто засыпали хлорной известью и тонким слоем земли. Сейчас-то у нас есть специальные печи, а вот когда я приехал сюда, здесь каждый кубический сантиметр воздуха был пропитан такой вонью!..
Штурмбанфюрер опять посмотрел на часы:
– Ну что ж, пора обедать. Дела делами, а обед – по распорядку!
В столовой было чисто и уютно, из большого граммофона звучала песня "Стража на Рейне".
– Эх, – сказал Фельдер, когда они уселись за столик в углу столовой, – пивка бы сейчас!.. Есть еще пиво в нашей старушке Германии, и наверняка остались уютные пивные, не правда ли? Но чтобы вернуться в них, нам надо побыстрее побеждать в этой проклятой войне, а она почему-то затягивается…
Судя по вступлению, разговор обещал перейти на довольно скользкую тему – политика и положение на фронтах. В принципе Харман мог бы со всеми подробностями довести до местного офицерства самые свежие и объективные данные о ходе боевых действий в любой точке земного шара, но он предполагал, что такая информация не порадовала бы доблестных слуг фюрера.
Однако его опасения оказались напрасными. Штурмбанфюрер болтал, не умолкая, но исключительно на светские темы, правда, при этом он приправлял свою речь казарменными остротами и сам же смеялся над ними.
После обеда они продолжили осмотр лагеря. Во втором секторе располагались склады одежды и драгоценностей. Работали здесь женщины. Впрочем, их было трудно отличить от мужчин: та же полосатая одежда на истощенных – кожа да кости – телах, те же сумрачные глаза, ничего не выражающие, кроме покорного, привычного отчаяния; так же коротко остриженные волосы.
В сопровождении оберштурмбанфюрера СС, начальника вещевого сектора, Харман и Фельдер шли по складу, где рабочие – то ли женщины, то ли мужчины – сортировали какое-то барахло. В дальнем конце барака трое заключенных разбирали груду человеческих волос, судя по всему, раскладывая их по цвету.
– Что это? -спросил Харман у своих спутников.
Те, переглянувшись, хмыкнули.
– Как видишь, волосы, – насмешливо сказал Фельдер. – За сутки наш лагерь выдает до пятидесяти килограммов женских волос. Раньше мы стригли только женщин, но сейчас нашли способ использовать и мужские волосы. Так что, стрижем всех подряд, как овец, ха-ха!..
– Но зачем вам волосы? – удивился Харман.
– "Зачем, зачем", – проворчал Фельдер. – Не будь наивным, Харман! Вещи еще могут послужить немцам, а этим, – он указал подбородком на заключенных, – они уже не понадобятся. Так же и волосы: из них получаются отличные парики и шиньоны для берлинских модниц. Натуральное всегда ценится больше, чем искусственное, уж тебе-то как искусствоведу лучше знать!..
Но самое страшное, невероятное и поразительное было еще впереди, и, может быть, не случайно Фельдер, будто заправский "экскурсовод", оставил это "на закуску".
Они пришли в детский блок, который находился в самом конце лагеря, у колючей проволоки. По дороге туда Фельдеру и Харману попалась небольшая колонна детей --тоже в полосатых робах, – которую вели несколько эсэсовцев с автоматами.
– Куда ведут этих детей? – спросил Хартман.
– К доктору Кетцелю, – кратко ответил штурмбанфюрер.
– К доктору? – переспросил обер-лейтенант.
Фельдер поморщился:
– А вот этих – в "санблок". – Штурмбанфюрер показал на большую деревянную тачку, полную истощенных детей. Тачку катили два солдата. Дети лежали без движения, раскинув безвольно руки – видно, у них уже не было сил от голода – и только по их открытым, мигающим глазам можно было определить, что они еще живы.
– В "санблок"? Тоже к доктору Кетцелю?
Фельдер усмехнулся:
– "Санблок" по-нашему – газовая камера. Мы посмотрим ее потом.
Поделиться книгой: