Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему?
— Жанна, это же просто. Чарли объясняет несчастье обратным ходом времени. Гипотеза хоть и парадоксальна, но убедительна. Она достойна увенчать собой любой розыск причин катастрофы. Чарли хочет, чтобы Рой пришел именно к такому выводу.
— И это будет правильный вывод.
— Да, если это будет только выводом.
— Опять не понимаю тебя, Эдуард.
— Жанна, ты сама считаешь Роя проницательным дознавателем. Вообрази и такую возможность: Рой приходит к гипотезе Чарлза не в конце долгих поисков, а принимает ее сразу. Тогда она будет не выводом, а предпосылкой. На выводах останавливаются, от предпосылок отталкиваются. Рой неизбежно поставит перед собой и следующий вопрос: как стал возможен поворот времени на обратный ход?
— Такой вопрос поставит перед собой и Чарли.
— Несомненно. Но раньше ведь надо доказать истинность своей идеи, он пока увлечен только этим. Стало быть, есть время для завершения наших опытов. А дознаватель сразу может перейти к ним.
— Тебя это страшит?
— Мы должны завершить исследования! Павел погиб, но расчеты Павла подтверждены. Они должны из набора формул стать реальным физическим процессом. Не прощу себе, если этого не сделаю!
Я видел, что в ней идет борьба. И знал заранее, что она предложит. Павел незадолго до гибели предупреждал, что тайные поиски не для Жанны, она уже сгибалась под грузом накапливающихся секретов.
— Эдуард, мне надоело скрываться, — сказала она то, чего я ждал. — Давай попросим официального разрешения на наши эксперименты.
— И немедленно получим категорический отказ!
— Я устала, Эдуард…
— И готова примириться с тем, что великую загадку природы мы не раскроем?
— Боюсь, не мне раскрывать великие загадки природы. Павел убедил меня в другом. Но гибель Павла опровергает его уговоры. Я уже думала об этом, Эдуард. Поверь, я креплюсь, но сколько можно?…
Одно в том, что она говорила, было утешительно.
Повелителю Демонов отказало его ясновидение. Она отнюдь не вернулась от горя к спокойствию. С моей души спала большая тяжесть. Теперь я был уверен, что удастся переубедить ее. Я ходил по лаборатории, она сидела и молча слушала мои объяснения и просьбы.
Так у нас бывало и прежде. Она садилась в сторонке, а мы с Павлом шагали от стены к стене, говорили, кричали, ссорились, мирились, радостно хлопали друг друга по плечу, с ликованием хвалились открытиями, с сокрушением признавались в неудачах, обвиняли себя в бездарности, превозносили свои таланты… Она переводила глаза с одного на другого, щеки ее охватывало пламенем — всегда красивая, она в такие минуты становилась прекрасной.
Так было и на этот раз — я говорил, она слушала.
Наши эксперименты оборвались трагически, но их нельзя просто прервать, вызванные ими процессы продолжаются сами собой, и сегодня не установить, как далеко они зашли и чем окончатся. Отказ от продолжения породит свои опасности.
— Даже если нашим соседям и мало что грозит, то под угрозой мы с тобой, Жанна, и в первую очередь ты! — говорил я. — Только завершение экспериментов способно гарантировать нам безопасность. Жанна, Жанна, ты же ученый-физик, мастер эксперимента, как же ты не понимаешь, что мы вызвали к жизни злого джинна и не будет нам спокойствия, пока не справимся с ним?
— Ты прав, эксперименты надо закончить, — сказала она, когда я высказался. — Постараюсь скрыть от Роя их суть, если он ими заинтересуется.
— Он ими заинтересуется, Жанна!
Она ушла. Я смотрел, как она перепрыгивала через маленькие лужи, — оставшиеся от недавнего потопа, обходила большие. Она ни разу не оглянулась. У нее странная походка — упругая, стремительная, она, подпрыгивая, как бы взлетает. Сколько раз я украдкой любовался, как она ходит! У меня было скверно на душе.
Я убедил ее, но не назвал реальных опасностей. Я не смел говорить о них. Их надо было предотвратить, а не расписывать грядущие ужасы. Я подошел к регистратору. Прибор писал нормальную кривую психополя Жанны. Прогноз Антона Чиршке не подтверждался. У меня было время разработать противодействие.
Теперь я ждал Роя Васильева.
Рой задерживался на Латоне. Вероятно, у него были и другие задания, кроме расследования взрыва сгущенной воды. Два планетолета с Латоны прибыли с грузами для Биостанции. Для Энергостанции и Института Времени не поступало ничего. Энергетики нервничали, Чарли радовался: его сообщение в Академию наук, переданное по сверхсветовому ротоновому каналу, видимо, произвело впечатление — до установления причин взрыва воды энергетики будут ориентироваться на ядерные генераторы, хотя они менее эффективны.
— Придется и нам сократить опыты с атомным временем, иначе говоря — временно ограничиться безвременьем, — острил Чарли. — Это, естественно, плохо — мы ведь основной потребитель энергии на Урании. Зато другое хорошо — на Земле отдают себе отчет в серьезности аварии. Предвижу полезное дополнительное внимание к Институту Времени.
Особое внимание к нам было как раз тем, чего я хотел бы избежать. Но после катастрофы об этом не приходилось и мечтать. Я улыбался и отмалчивался. Работа шла плохо. Я еще не знал, что наша программа экспериментов в принципе порочна и не может дать того, на что мы с Жанной надеялись, — не говорю уже о том, на что надеялся я.
Однажды утром меня вызвал Чарли.
— Эдик, выметывай свои бренные кости наружу, почти весело сказал он. — Идем встречать гостей с Земли. Нет, — поспешно добавил он, — вижу по твоим губам, что собираешься послать меня к черту. К черту я не пойду. Жду тебя у выхода через пять минут.
Среди особенностей Чарлза Гриценко имеется и точность. Он гордится, что все у него «минута в минуту».
Он говорит о себе: «Я повелитель времени, ибо рабски ему покоряюсь. Я командую им в соответствии с его законами». Между прочим, его успехи в экспериментировании с атомным временем неотделимы от уважения к законам самого времени — одно из возражений, которые я выдвигал против иных увлечений Павла.
Я вышел из лаборатории на исходе последней из дарованных мне пяти минут, и мы зашагали с Чарли в космопорт.
Вероятно, это был первый ясный день после катастрофы. На планету вернулся полный дневной свет. Мардека светила ярко, было тепло, воздух, еще недавно мутный, стал до того прозрачным, что вдали виднелись башни космопорта, а это все-таки около двадцати километров.
— Авиетки я не вызывал, сядем в аэробус, — сказал Чарли.
До отправления рейсового аэробуса было минут десять, мы присели на скамью. С холма открывался простор всхолмленной, зеленой, цветущей равнины. Если бы я не знал, что нахожусь невообразимо далеко от Земли, на еще недавно мертвой планетке, приспособленной для экспериментов, недопустимых в окрестностях Солнца, я чувствовал бы себя как на Земле. Впрочем, это и было «как на Земле», строители Урании постарались создать на ней главные земные удобства: мы восхищались нашей планетой, как великим достижением астроинженеров и космостроителей.
— Понимаю, ты тревожишься, — сказал Чарли, мое молчание и сейчас подействовало на него «информативно». — И хорошо, что тревожишься. Тревога — рациональная реакция на опасности. Один древний бизнесмен телеграфировал жене: «Тревожься. Подробности письмом». Но тревога не должна превращаться в панику.
Эксперименты с временем Рой бессилен запретить.
— Смотря какие эксперименты, — пробормотал я.
— Любые! Мы работаем по плану Академии наук. И только Академия правомочна внести изменения в свои планы. Маловероятно, чтобы этот землянин, неплохой космофизик, но никакой не хронист, взял на себя ответственность за направление хроноисследований. Думаю, в проблемах атомного времени Рой Васильев разбирается не больше, чем воробей в интегральном исчислении.
Чарли хотел меня успокоить, но я предпочел бы, чтобы Рой был полузнайкой, а не профаном в атомном времени. Полузнайка — так я считал — будет углублять уже имеющиеся малые сведения, то есть продолжать традиционную дорогу. Но профану все пути равноценны, он способен зашагать и по тем, что полузнайке покажутся невероятными, а среди невероятных попадется и наша с Павлом исследовательская тропка.
— Ты не согласен? — поинтересовался Чарли.
— Согласен, — сказал я и промолчал до космопорта.
В космопорту собралась вся научная элита Урании.
Каждый начальник лаборатории считал своей почетной привилегией присутствовать на встрече знаменитого землянина. Впереди собрались энергетики — это я еще мог понять: катастрофа на энергоскладе затрагивала прежде всего их. Но зачем позвали биологов — было непонятно. Я так и сказал Антону Чиршке, возбужденно вышагивавшему в сторонке от толпы. Он закричал, словно в парадной встрече был повинен я:
— А я? Для чего тут я, объясни?
Антон сердито пнул ногой берерозку — хилое белоствольное деревцо с листьями березки и цветами, похожими на пионы. Берерозка закачалась, осыпая ярко-красные лепестки. Это немного успокоило Повелителя Демонов. Я подошел к Жанне, она разговаривала с Чарли. Бледная, очень печальная, очень красивая, она так невнимательно отвечала на его остроты, что я бы на его месте обиделся. Но тонкости ощущений не для Чарлиона ведь что-то говорила, большего ему и не требовалось. Чарли отозвали к энергетикам, и Жанна сказала мне:
— Мне трудно, Эдуард, но я креплюсь. Не тревожься за меня. Что нового принесли вчерашние эксперименты?
Так она спрашивала каждое утро: вызывала по стереофону и задавала один и тот же вопрос. И я отвечал одним и тем же разъяснением: нового пока нет, идет накопление данных. Она грустно улыбнулась, выслушав стандартный ответ, и пожалела меня:
— Ты плохо выглядишь, Эдуард. Не буду отговаривать тебя от круглосуточных дежурств у трансформатора атомного времени — ты не послушаешься. И не посылаю к медикам — ты к ним не пойдешь. Но иногда думай и о себе.
— Я часто думаю о себе, — заверил я бодро.
Так мы перебрасывались малозначащими для посторонних фразами, с болью ощущая сокровенное значение каждого слова. А потом на площадку опустился планетолет с Латоны и вышел Рой Васильев. Он прошагал сквозь расступившуюся толпу, пожал с полсотни рук — мою тоже, — столько же раз повторил:
«Здравствуйте!» — приветствие прозвучало почти приказом: «Смотрите, будьте у меня здоровыми!» Мне в ту минуту почудилось, что я так странно воспринял его приветствие только из-за разговора с Жанной о здоровье, а реально оно означало обычное приветствие. Лишь впоследствии я понял: у этого человека, астрофизика и космолога Роя Васильева, не существует обыденности выражений и притупленной привычности слов, он говорит их почти в первозначном их осмыслении, и даже такое отполированное до беззначности словечко, как «спасибо», меньше всего надо воспринимать как простую признательность — дикарское, полуиспуганное, полумолящее «спаси бог!» куда точней! В наших последующих встречах эта особенность Роя сыграла немалую роль, но в тот день знакомства я и помыслить не мог, как вскоре понадобится вдумываться во многосмысленность, казалось бы, вполне однозначных слов.
В аэробусе Рой Васильев уселся на переднем кресле, у коробки автозодителя, лицом к пассажирам. То один, то другой обращались к нему с вопросами, он отвечал неторопливо и обстоятельно — не быстрыми репликами, обычными на Урании, а сложно выстроенными соображениями: в каждую фразу вкручивалось с пяток придаточных предложений, уводящих то вправо, то влево, то вперед, то назад от главного смысла. Я украдкой запечатлел на пленке один из вычурных ответов о цели его командировки на Уранию и ограничился этим: ничего важного он сегодня сказать не мог, важное начнется, когда он ознакомится с Уранией. Я молча разглядывал посланца с Земли. Смотреть на что — было.
Он был высок, этот Рой Васильев, почти на голову выше любого из нас. Правда, как-то получилось, что на Уранию уезжали люди среднего роста и малыши, ни один из земных исполинов сюда не выпрашивал командировок. На Земле Рой ростом никого бы не поразил, но здесь выделялся. Худой, широкоплечий, длинноногий, он плохо умещался на низком кресле и то вытягивал вперед ноги, то, поджимая их, высоко поднимал колени.
Лицо его тоже было не из стандартных — большая голова, широкий, мощной плитою, лоб, нос из породы тех, какие называют рулями, толстогубый рот и сравнительно маленькие, голубые, холодные, проницательные глаза. Рой методично обводил взглядом всех в аэробусе, ни на ком — до меня — не задерживался, в глазах светилось пристойное равнодушие. Так было, повторяю, пока он не бросил взгляд на меня. То, что тогда совершилось, и сейчас мне видится удивительным. Глаза его вдруг вспыхнули и округлились. Он словно бы чему-то безмерно удивился. Он не знал, кто я такой, никто при знакомстве не называл своей должности. И подозревать, что именно я имею какое-то особое отношение к трагедии, он, естественно, не мог. А он впился глазами в мое лицо, как бы открыв в нем что-то важное. Многие заметили, как странно он рассматривал меня, а сам я, возвратившись в лабораторию, долго стоял у зеркала, стараясь понять, чем поразил его: лицо как лицо, некрасивое, немного глуповатое, кривоносое, узкоскулое, со скошенным подбородком, в общем, по снисходительной оценке Чарли, лицо из тех, что восхищения не вызывают, но и кирпича не требуют.
Мы подлетели к гостинице, и Рой объявил свою программу: сперва он детально ознакомится с Уранией, его давно интересует эта планета; потом он побывает на Энергостанции, на Биостанции и в Институте Экспериментального Атомного Времени. Дальнейшее выяснится в дальнейшем.
Мы возвращались к себе вчетвером — Жанна, Антон, Чарли и я. Повелитель Демонов кипел, Чарли иронизировал, Жанна изредка подавала реплики, я молчал, старательно молчал — так потом определил Чарли.
— Нет, зачем нас заставили терять драгоценное время на пустые встречи и никчемные разговоры? — негодовал Антон. — Ну, прилетел кто-то, ну, проехал в гостиницу, ну, что-то маловразумительное пробормотал, а я при чем? Вызовут на объяснение — пойду объясняться.
Каждый будет говорить в меру своего понимания. А пока не тревожьте попусту!
От досады он вдруг остановился и топнул ногой. Чарли потянул его за руку:
— Не теряй свое драгоценное время еще и на остановки. Ты ошибаешься в главном. Каждый будет говорить в меру своего непонимания. Наука состоит из интеллектуальных приключений. Приключения науки классифицируются как загадочные, важные и пустячные. Считай, что сегодняшняя экскурсия относится к приключениям пустячным. Для тебя заполненное время — некое божество, которому все подчиняется. Но каждый бог имеет своего черта, а черти вздорны и непоследовательны. Я читал это в древних курсах демонологии.
Антон опять остановился. Он любил замирать на месте, когда в голову являлись интересные мысли. Но сейчас он только закричал:
— Надоели твои парадоксы! Ты способен перевести свои туманные изречения на человеческий язык?
— Способен. Перевод будет такой. Рой Васильев ровно на порядок умней тебя, хотя по габаритам — всего лишь средней руки медведь. Ты требуешь примитива, тебе немедленно подавай отполированные формулировки. А Рой разговаривает полуфабрикатами, он лишь намечает силуэты мыслей, а не вырисовывает каждый завиток. Он и допрашивать будет так — с подтекстом, многозначительно, а не однозначно.
— Допросы с подтекстом? Очередная острота, Чарли?
— Очередное точное постижение действительности.
Ожидаю неожиданности. И делаю из этого важные выводы.
— Выводы? — Антон изобразил удивление. — Что-то новое! До сих пор ты не выбирался из сферы доводов, предоставляя другим делать выводы. Твоя стихия — о каждой простенькой вещи высказывать десять разных мнений, а какое именно верно, ты не успеваешь установить.
— На этот раз я отступлю от своего обыкновения. Я прослушал вступительный словесный взнос Роя Васильева в общую сумятицу суждений о взрыве и наметил дорогу, по которой нам всем шагать.
— Объясни в двух словах.
— Двух слов не хватит. Дай сто.
— Даю сто, но ни одного слова больше.
В сто слов Чарли уложился. Он гнул все ту же линию. Ему не понравилась туманность первых высказываний Роя. Он, Чарлз Гриценко, и раньше предупреждал, что когда Рой познакомится с гипотезой Чарли, мнение, будто виноваты работники Института Времени, превратится в убеждение. Он замахнется на исследования по трансформации атомного времени. Так вот — не поддаваться! В пустяках уступить, ничем серьезным не поступаться.
— Ты уже говорил мне об этом, — напомнил я.
— Тебе — да, Жанне и Антону — нет. Нас будут допрашивать поодиночке. Пусть каждый после встречи с Роем информирует остальных о том, как он слушал, как глядел, с какими интонациями говорил…
— Вопросы, опросы, расспросы, допросы!.. — повторила Жанна то, что уже не раз говорила мне. — Как это, противно! Ну скажи, пожалуйста, какое значение могут иметь интонации голоса Роя?
— Первостепенное, Жанна. Эдик, ты что-то записывал в аэробусе, включи-ка!
Я вынул карманный магнитофон. Антон опять остановился. Мы стоя выслушали длинную фразу, записанную, правда, не с самого начала: «…а потому необходимо, учитывая заинтересованность Земли в благополучии Урании и ответственность каждого, поскольку мои особые задания не выходят за эту границу, а сам я чрезвычайно в этом заинтересован и могу вас заверить, что только в этом направлении и буду действовать, и стало быть, картина задачи выясняется, как картина дальнейшей безопасности, хотя неизбежны всяческие отклонения, то именно это и подчеркнуть, а после разработать окончательные условия, отдавая себе отчет, что и Земля, и Урания тут одинаково согласны».
— Абракадабра какая-то! — рассердился Антон.
— По-моему, все понятно, только длинно и витиевато, — возразил Чарли. — Принимайте высказывания Роя, как некогда спартанцы восприняли двухчасовую речь афинских послов, просивших о мире.
— Никогда об этом не слыхал!
— Тогда послушай. Спарта хотела продолжать удачную для нее войну. И спартанцы сказали, что ничего не могут ответить на речь афинских послов, ибо не поняли ее конца, а не поняли конца, потому что забыли начало.
— Остряки. Но какое это имеет отношение к Рою?
— Умницы, а не остряки. Рой Васильев совместил в себе афинянина со спартанцем: говорил многословно, как афинянин, а в целом все прозвучало по-спартански: идите, друзья, пока что подальше, а придет время — получите разъяснения поточней.
— Мне пора к себе, — сказала Жанна и ушла от нас.
Мы заговорили о ней. Антон снова сказал, что Жанна оправляется от потрясения. Разве она не засмеялась, когда Чарли заговорил о допросах с подтекстом? Если после гибели Павла было опасение за ее здоровье, то теперь такой угрозы нет.
— Смеялась-то она уж очень нерадостно, — заметил Чарли. — И в надежном излечении я не уверен. Ее лечили от второстепенных хворей — нервного потрясения, истощения, головокружений. А надо лечить от основного заболевания. Основное заболевание — что она живет после гибели Павла. Лекарство от болезни есть. Лекарства от жизни — нет.
— Лишить ее жизни для излечения? — съехидничал Повелитель Демонов.
— Кто из нас любитель парадоксов, дорогой Антон? Не лишать жизни, а изменить жизнь — вот что излечит ее. Скажем, возвращение на Землю, полное прекращение всех исследований, в том числе и тех, что она делает для тебя.
— Исключено! Или хотите, чтобы в ваши теплые лаборатории вторгся космический холод? Не забывайте, что теплоснабжение Урании обеспечивают мои сепараторы молекул. — Антон подумал и добавил: — Все же я вижу в Жанне хорошие перемены. Возможно, ее душевное состояние остается скверным, но физически она оправилась, даже похорошела.
На развилке шоссе Чарли снова напомнил:
— Итак, друзья, держимся твердо: уступать, но не поступаться!
«Уступать, но не поступаться» — так он объявил, уходя к себе. В сущности, то было пустое наставление, в нем не содержалось конкретности. Но для меня в такой краткой формуле таилось все, чего я мог пожелать.
Чарли и не догадывался, сколь много значили его слова.
«Уступать, но не поступаться», — твердил я, шагая по лаборатории, заставленной механизмами и приборами.
Поделиться книгой: