Средиземноморский роман

Неужели она привезла его сюда умирать?

9

Между прочим, кофе для меня — немаловажная часть как моего же средиземноморского романа, так и всей науки психогеографии в целом.

Ведь если кофе это и не смысл, то во многом — стиль жизни.

И в той парадигме Запад — Восток, читай: Бланес — Яффа или Акко, кофе занимает одно из системообразующих мест, хотя пристрастился я к нему ни там, ни там, то есть начал пить кофе ни на Западе и ни на Востоке, а между, в щели, в утробе, вне пределов как западной, так и восточной цивилизаций, и страсть моя к кофе столь же малообъяснима на первый взгляд, как и вообще пристрастие к иным географическим точкам.

Хотя на самом деле объяснить можно все, как и понять.

Вот только яснее от этого проблема не становится.

Потому что как ни старайся, а вкус у кофе здесь, где я пишу этот текст физически, и там, где я пишу его мысленно, абсолютно разный. Хотя дома я кофе варю сам и делаю это так, как научили меня много лет назад в Армении — естественно, что в турке, естественно, что смешанный из разных сортов, естественно, что собственного помола, а если есть желание, то не в электрической, а на ручной кофемолке. А после того, как я побывал еще в одной замечательной психогеографической точке — в Объединенных Арабских Эмиратах — то я добавляю в кофе еще и кардамон. Чуть-чуть кардамона и совсем маленькую толику корицы — с последней главное не переборщить, потому что если переложить корицы, то кофе становится приторным, а он должен быть в меру резковатым и только чуть отдавать коричной сладостью. В Эмиратах такой кофе называют «turkish», турецким, и обязательно подают к нему стакан ледяной (именно ледяной, а не просто холодной) воды.

И до Испании мне казалось, что лучшего кофе нет, за исключением, конечно, того, что я варю дома.

А после Испании я знаю, что лучший — в Испании, причем, все равно, где пить — что в ресторане у Мануэля, что в баре отеля «Беверли парк», что просто в кофейне на улице.

Он везде крепкий, горячий, чуть резковатый и терпкий.

Пусть это всего-навсего банальный эспрессо, то есть кофе из машины.

В том же Израиле кофе намного хуже, хотя настоящий кофе, можно сказать, я там и не пил.

Для того, чтобы в Израиле выпить настоящий кофе, надо забраться в шатер к бедуинам, а ни в первый мой приезд туда, ни во второй мне этого не удалось.

Так что бедуинского кофе я так и не попробовал, а потому восточный кофе — как это ни парадоксально — в моем средиземноморском романе проигрывает западному.

А лучший западный кофе я пил в самом неиспанском городе, в Барселоне.

В Барселоне, столице автономной республики, она же провинция, Каталония.

В Барселоне, где три с половиной миллиона жителей и где ровно двенадцать зданий построил сам Антонио Гауди, ударение на французский манер, на последний слог, если верить Петру Вайлю — а причин не верить этому блестящему знатоку архитектуры, живописи и кухни у меня нет.

Хотя все наши гиды в Испании произносили Гауди с ударением на первый слог, но я читал Вайля, а потому знал, как надо произносить фамилию Гауди и даже сказал об этом гиду, но гид Катя со мной не согласилась, и тогда я просто начал глазеть в небо, на сюрреалистические шпили знаменитой Саграда Фамилия.

Но писать о них я не буду, как не буду писать о парке Гуэль и о других строениях безумного и — без сомнения — великого каталонца, потому что — как это ни печально — произошло то, что и должно было произойти.

Я слишком много читал обо всем этом, хотя бы у того же Вайля.

И мне слишком много рассказывали.

А потому реальность оказалась не столь впечатляюща, как предшествующие иллюзии.

То есть все это в жизни не такое большое, не такое величественное и как бы это сказать, — в общем, в жизни все это чуть-чуть смешное.

Или нереальное.

Вот Храм Гроба Господня в Иерусалиме в жизни намного более величественен, чем в иллюзиях.

А Саграда Фамилия — наоборот.

Так что лучше опять перейти к кофе.

10

Пара очень пожилых голландцев,

бабушка — божий одуванчик, плавает как рыба,

как дельфин, как постаревшая русалка, что всю жизнь

мечтает об одном — быть с принцем до конца…

А принц намного старше, ему за восемьдесят,

он в воду уж не входит, а бродит по окружности бассейна

и щелкает на фото свою русалку,

а бабушка-голландка все плещется и плещется в бассейне…

11

Уже после того, как нас провезли по всей Барселоне и мы побывали даже на самой ее верхней точке, той, где сейчас военный музей, а раньше, при Франко, была тюрьма (но и до Франко там тоже была тюрьма), и я насладился потрясающим видом на барселонский порт, где, чуть подернутые туманом, стояли у причалов несколько огромных океанских лайнеров, один из которых внезапно разродился басовитым и наглым гудком, отчего у меня к горлу внезапно подкатил ком и отчаянно защемило сердце, впрочем, как это всегда бывает у меня при виде таких вот океанских лайнеров, пусть даже они молча проходят мимо где-то по линии горизонта, так вот после всего этого автобус отвез нас в самый центр, к площади Каталония, и нам предоставили личное время.

Два с половиной часа.

Через два с половиной часа мы должны были опять сесть в автобус и поехать в сторону побережья, в милейший городок Бланес, где на улице Родоредо находится тот самый ресторанчик «Mar Vent», в котором я и пишу сейчас — мысленно пишу — эти записки.

То есть описываю свой средиземноморский роман, постоянно ловя себя на той мысли, что до главного — того, о чем всерьез задумался поздним летом високосного двухтысячного года, гуляя со своим далматином по зачуханному уральскому пригородному леску — еще и не добрался.

До мысли о том, почему мне плохо в том месте, где я живу всю свою жизнь и почему я чувствую себя здесь чужим.

Яснее не скажешь.

А пока все же лучше опять перейти к кофе.

Оставшись вне автобуса, пробежав в поисках туалета и найдя его, хотя и не без труда, то ли на втором, то ли на третьем этаже фешенебельного торгового центра со странным названием «Английский дворик», вновь оказавшись на обочине площади Каталония, миновав знаменитое на весь мир — оно было самым первым в мире и ныне ему уже тридцать лет — «Hard Rock Cafe», подойдя к самому началу самого экстравагантного барселонского бульвара Рамбла, идя по которому можно было упереться в памятник Колумбу, за которым и был тот самый порт, на который я до комка в горле и щемления в сердце любовался у подножия военно-морского музея каких-то сорок минут назад и где меня ждали (буду надеяться, что ждали) целых три огромных океанских лайнера, я вдруг понял, что ни жена, ни дочь идти по Рамбле к порту совсем не хотят.

Им захотелось на шопинг, и мне ничего не оставалось, как понуро побрести за ними.

В сторону бульвара Ангелов, который чуть в стороне от Рамблы, а там по какой-то улочке, по обе стороны которой шли нескончаемые обувные магазины.

Ибо дочери была нужна обувь, и лучше из Барселоны.

Я впал в ярость, голову заклинило, глаза налились кровью, я немногим отличался от картинки быка с ближайшей афиши, возвещающей о грядущей корриде.

То ли на седьмом, то ли на восьмом магазине меня прорвало и я заявил, что больше никуда не хочу. Что лягу сейчас под ближайшей стеной и там и буду лежать оставшиеся — уже сколько? полтора? — так вот, оставшиеся полтора часа. Я рыл барселонский асфальт копытами, я бил хвостом, я хотел всадить хоть в кого свои острые бычьи рога.

— Он сумасшедший! — сказала дочь.

— Ты сумасшедший! — заявила жена.

Я повернулся и влетел в незаметную дверь по соседству.

И в нос мне ударил абсолютно божественный запах.

Запомните этот адрес: улица Портаферисса, дом 22. Магазинчик, называющийся «Jamaica coffee shop», естественно, что чек я сохранил так же, как и свой первый счет из ресторанчика Мануэля.

Было это 27 июня, в пятнадцать часов ноль ноль минут двадцать две секунды барселонского времени. То есть, в 15:00:22. Как раз в это время полноватая и смуглая девица за стойкой протянула мне малюсенькую чашечку с таким потрясающе крепким кофе, какого я не пил, по-моему, еще никогда. Это был сорт арабики «Коста-Рика», и первый же глоток убил во мне разъяренного быка, вокруг было прохладно, обжигающее солнце осталось там, на улице Портаферисса, где остались многочисленные обувные (и не только) магазины, мои жена и дочь, толпы ошалевших от дневной жары прохожих, а здесь было прохладно, здесь было темно, и я пил крепчайший кофе, который делал мою кровь еще горячее, и мне казалось, что я могу просидеть здесь, вот за этой стойкой и за этой малюсенькой чашечкой кофе, еще очень много лет.

Может быть, что и до конца жизни.

Ибо мне было хорошо, мне было очень хорошо.

Я сделал последний глоток и вдруг понял, что в моей жизни начался тот роман, у которого нет конца, если, конечно, не считать концом смерть.

Я встал из-за стойки, улыбнулся, сказал «мучас грасиоз» и вышел обратно на раскаленную улицу Портаферисса, где жена и дочь уже поджидали меня у входа в очередной обувной магазин.

12

Хотя это далеко не все про Барселону, как далеко не все и про парадигму Восток — Запад, как и про то, отчего я все-таки решил написать все это.

Ведь надо отчетливо понимать, что мои небрежные записки за боковым столиком ресторана «Mar Vent» никоим образом не являются путевыми.

Это попытка разобраться в том, отчего мне плохо в одном месте и хорошо в другом.

Точнее, в других.

Ибо как на Востоке, так и на Западе мне пусто по-разному, но комфортно.

На Востоке комфорт этот ближе к физиологическому, на Западе — как выяснилось после пребывания в Испании — к психологическому.

То есть во мне одновременно сосуществуют как восточные слагаемые, так и западные, и лишь недавно я смог понять, что из этих слагаемых есть что.

Я хорошо чувствую томную леность Востока, это почти равное нулю течение времени, это желание раствориться в окружающем мареве потной жары, которая спадает к вечеру, и тогда ты выходишь под низкое черное небо, ощущая ноздрями медовую свежесть наступающей ночи.

Но я так же хорошо чувствую себя и в приветливой отчужденности людского потока на набережной маленького курортного городка, что находится вверху испанского побережья Средиземного моря, того самого потока, в котором до тебя никому нет дела, но при этом ты все равно остаешься самим собой и ни одна частичка тебя не вызывает ни у кого агрессивного, хамского отторжения.

То есть мне одинаково уютно и там, и там, но тогда почему мне плохо в том месте, где я на самом деле — то бишь не мысленно, а физически — пишу эти строки?

Да очень просто, можно не любить и не принимать своеобразную цивилизацию Востока, но при этом нельзя отрицать, что это — цивилизация.

И точно так же можно не просто не любить, а до колик ненавидеть цивилизацию Запада, но ее в любом случае нельзя ставить под сомнение.

А вот пребывание вне цивилизации парадоксально уже хотя бы тем, что личность твоя становится столь же призрачной, как само твое бытие во временной щели, в том историко-географическом прочерке, который есть ничто иное, как помноженные друг на друга самомнение и гордыня.

Средиземноморский роман — это еще и роман в поисках психологического комфорта.

Более того, психофизиологического.

А это значит, что опять пора в Испанию.

13

Испанский бомж (а может, каталонский)

возник из темноты, когда с женой сидел я на веранде

отеля и пил свой чай — пакетик «липтона» +сахар + лимон…

Он что-то пробурчал, зрачки сверкнули,

разило перегаром, немытым пальцем он указал на пачку сигарет…

«Не понимаю», — сказал я по-английски,

он усмехнулся, сигарету взял и отвалил

к полякам по соседству…

За ним пространство с хрустом разрывалось,

как будто его взрезали ножом…

14

Самого счастливого человека, которого я когда-либо видел, я встретил в свой первый испанский понедельник.

Приехали мы в субботу, затем было воскресенье.

А в понедельник с утра мы отправились на ярмарку.

Ярмарка в Бланесе — это просто распродажа залежавшихся товаров, хотя среди них можно найти и кое-что стоящее.

Например, яркие куклы танцовщиц фламенко.

Или очень дешевые темные очки устаревших моделей.

Или майки с трафаретные надписями «Vacation in Spain» по цене не более тысячи песет, а можно и дешевле.

В общем, самая обычная провинциальная ярмарка, которая интересна одним — что она на берегу Средиземного моря, у порта, а в порту яхты и катера, а самое в ней забавное — это тот народ, который толчется здесь и перебирает, жулькает, жамкает все эти залежалые и не очень дорогие товары, делая свой курортный понедельничный шопинг.

И мы шли по набережной в сторону порта, море было по-утреннему спокойно, пляж еще не усеяли толпы загорающих, жара еще не обрушилась на Бланес, как это случится через каких-нибудь два — два с половиной часа, когда солнце перейдет в зенит и наступит время сиесты.

И тут-то он нам и попался, он стоял у мольберта и рисовал море. И чаек.