Помоги проекту - поделись книгой:
Ну, насчет последнего пока проблематично. Как-то раз Веня признался мне, что у них с Клавой это не получается, но потом вдруг резко оборвал тему и правильно сделал: не мое это, собственно, дело.
Хотя я не исключаю, что они решат и эту проблему, или, как сказал бы мой начальник, задачу. Слово «проблема» у нас на работе табуировано, считается, что их просто не существует, ведь если это существительное не произносить, то и мир будет сказочно лишен этих самых проблем.
А то, что было написано в письме, было переполнено самой настоящей мистикой, я ел пельмени, принимал душ, вытирался и все перебирал в себе прочитанные слова и никак не мог понять, всерьез это или в шутку.
Вот это письмо.
«Привет.
Как ты знаешь, люди проживают не одну жизнь. По одним источникам, число данных нам жизней не больше девяти, по другим — двенадцати. Только не воспринимай все это как бред сумасшедшей женщины, ты ведь знаешь, что я особа прагматичная и не стала бы тебе писать просто всякую чушь.
Аэропортов вчера, почему-то на меня обидевшись, ушел в интернет, где и маялся всякой фигней полвечера, пока я не настучала ему по кумполу. Но он набрел на один интересный сайт, изучение которого нас примирило и даже имело последствия, о которых тебе лучше не знать, смайл. Сайт этот посвящен тому, сколько жизней прожил человек и кем он был в прошлой жизни. Понятное дело, что сначала Аэропортов просчитал себя, делается это просто, надо лишь ввести день и месяц рождения, а потом тыкать курсором мышки куда велено. Узнав, что сам он живет всего третью жизнь, а в прошлой был танцовщиком в каком-то то ли инкском, то ли ацтекском храме, супруг разразился гомерическим хохотом и начал просчитывать меня. После чего хохот обломался: выяснилось, что в прошлой жизни я была мужчиной, более того, бушменом, да еще и охотником на львов. Меня это порадовало, скрывать не буду, Аэропортов, конечно, не лев, но охота на него в свое время принесла мне массу удовольствия.
А потом мы почему-то решили узнать про тебя.
Наверное, по той причине, что все происходящее с тобой в последнее время имеет какой-то неведомый тебе самому смысл. Видишь ли, как было написано на том самом сайте, бывают, но очень редко, такие случаи, когда следы прошлой жизни не исчезают и человек оказывается как бы между двух миров. Он не вышел полностью из мира своего прошлого рождения и не вошел в мир нового…»
Я решил налить себе чая и перекурить. В отличие от тех же Аэропортовых, жизнь моя полна и мистики, и эзотерики: тени и призраки — от них ведь мне не сбежать. Но все эти перерождения есть не что иное, как сказки для убогих, в этом я убежден, хотя дальнейший текст письма подействовал на меня, как укол в самое сердце.
«Мы помним день и месяц твоего рождения, поэтому быстренько ввели их в нужные графы. И что оказалось? Ты живешь всего вторую жизнь, это не странно, хотя твое постоянное пребывание в депрессивном состоянии несколько противоречит этому, ощущение, что ты сейчас чуть ли не в последней своей, двенадцатой реинкарнации, у буддистов, конечно, их число бесконечно, но мы ведь не буддисты…»
Аэропортовы точно не буддисты, да и я тоже.
«Так что ключ к пониманию твоего состояния надо искать в ином, и может, тебе стоит об этом крепко подумать. Дело в месте твоего рождения и в том, кем ты был».
Я был белым медведем в Арктике. Или пингвином в Антарктиде. Или…
«А был ты турком. Не удивляйся. Ты был турком и жил в первой половине шестнадцатого века на западном побережье Османской империи. Более того, ты занимался географическими исследованиями на побережье и описывал острова, понятно, что сейчас ты смеешься, но хотя бы не ржешь так, как это делал Аэропортов, прочитав про то, что был храмовым танцовщиком, хорошо еще, что не танцовщицей…»
Я не смеялся. Мне было обидно. На самом деле, у тех же Аэропортовых в прошлой жизни было что-то приличное, что не стыдно вспомнить. Один — танцовщик в храме, другая так вообще бушмен, может, даже вождь племени, бесстрашный охотник на львов. А я — турок.
Географ. Исследователь островов и побережья.
И всего лишь в шестнадцатом веке, это с одна тысяча пятисотого по одна тысяча шестисотый год. Если в первой половине, то примерно до одна тысяча пятьсот пятидесятого. Мертвое для меня время, с которым ничего не ассоциируется. Я даже плохо помню, что в нашей-то истории было тогда, а тут Османская империя.
«Но ты не смейся, можешь сам сходить на сайт, вот тебе ссылка… Вдруг обнаружишь что-нибудь еще. А лучше приходи к нам в выходные, я буду готовить курицу в фольге, а вы с Аэропортовым сможете ее съесть.
Я щелкнул на ссылку.
Сайт так и назывался: «Кем ты был в прошлой жизни».
Аэропортовы правильно описали всю последовательность действий. Я вновь турок, вновь живу в первой половине шестнадцатого века и опять занимаюсь какими-то исследованиями на западном побережье Османской империи. Ничего нового, за исключением одного: я даже улыбаться не начал, а стал вдруг думать о том, что все это может означать.
Если бы не процитированная Клавой фраза о том, что бывают такие уникумы, которые застревают между перерождениями, то я бы отнесся ко всему этому бреду, как Веня, начал бы если и не ржать, то смеяться, а потом забыл как о чем-то совершенно незначительном.
Но в этой фразе была правда. По крайней мере, в отношении меня. Недаром вся моя жизнь сложилась таким образом, что я никогда и нигде не чувствую себя дома. У меня его просто нет. И даже вся история с призраком матери — что это, как не подтверждение вышесказанному.
У бездомных нет дома. Они мотаются в пространстве и во времени, чужаки, иные, пытаются найти себя, но не могут, и какая разница, сколько им лет, десять, двадцать, тридцать, сорок…
Недаром Лера иногда называла меня пришельцем. Как-то раз на Новый год я даже решил устроить ей сюрприз, купил в магазине розыгрышей костюм зеленого человечка и напялил на себя, да так и вышел к гостям в двенадцать часов, под бой курантов.
Гости смеялись, у Леры в глазах были слезы.
Это был наш последний Новый год вместе.
Вскоре она ушла, костюм до сих пор валяется где-то в кладовке вместе со старыми кроссовками, удочкой без лески и курткой, в которой я выводил гулять своего пса.
Можно найти его сейчас, отряхнуть от пыли, надеть и ходить в таком виде по квартире, развлекая незримых духов, которыми она полна. Только за последние годы я раздался вширь, вряд ли смогу напялить его не порвав. И потом, если надеть голову, то будет сложно сидеть за компьютером, помню, что там были очень неудобные прорези для глаз, мало что видно, плохой обзор, так, чтобы повеселить подвыпившую компанию, но духи не пьют, им и так весело.
Малоазиатское побережье Османской империи…
Побережье и острова.
У бездомных нет дома…
Голова кружится, мне хочется лечь. Включить телевизор, позвонить кому-нибудь. Набрать номер того же Влада или Аэропортовых. Или, скажем, выловить из закоулков памяти давно покрывшийся пылью номер П. Интересно, что поделывала она последние два года? С того момента, как мы расстались? Вопрос риторический, жила и живет, все мы живем, только вот кто и какой жизнью…
Нормальные люди в Турцию не ездят. Так считается у нас на работе. Европа, Америка, Юго-Восточная Азия. Есть такое слово «престижно». Иногда говорят иначе: «пафосно». Пафосные люди едут в пафосные места, а в Турции отдыхают лохи и гопники. При мне так совсем недавно говорила секретарша начальника, болтая с кем-то по телефону. Мол, что ты, дорогая, какая Турция, я была на Бали, там все так круто, причем с несколькими «у», вот так: кр-у-у-уто!
Я терпеть не могу эту девицу, хотя ничего плохого она мне не сделала, как и я ей. И мне все равно, спит она с начальником или нет. Но она меня раздражает. Какой-то идиотской самоуверенностью и постоянной боевой раскраской, будто она тоже заблудилась между двумя мирами и никак не может забыть, что в прошлом своем перерождении была индейским воином из племени навахо, а может, могикан. Тем самым, последним из них, роман о котором я читал в совсем уж далеком детстве. Ночью, под одеялом, подсвечивая себе дешевым китайским фонариком.
Мне надо бы опять сесть к компьютеру и загрузить карту. Найти западное побережье Турции и посмотреть, что я там мог исследовать почти пятьсот лет назад. Вдруг что-то кольнет в сердце и я пойму то, что скрыто за дилетантскими вычислениями, по которым один был храмовым танцовщиком, другая охотником на львов, а третий…
5. Красавица и чудовище
Моя бабушка умерла, когда мне было двадцать семь лет.
Случилось это в том самом месяце, начало которого всколыхнуло всю страну очередным бессонным бдением у телевизоров, на чьих экранах одни мои соотечественники убивали других.
Был разгар бабьего лета, Лера еще даже не думала о том, что уйдет от меня, а если эти мысли и приходили ей в голову, то я их не улавливал.
Бабушка болела, она сильно сдала после смерти деда, мать, внезапно как-то опомнившись, приехала и была с ней все это время.
Танки отбыли обратно, телевизионное шоу закончилось, остался привкус крови и чувство отчаяния от того, как все зыбко в стране, где я живу, и что нет никакой гарантии от очередного возвращения империи. Ведь я давно уже, еще с самого малолетства, понял главное: может, и есть те места на земле, где человеческая личность ценна сама по себе, но моей родины это не касается.
Богатые богатели, бедные беднели, шли девяностые c их болезненностью и одновременно надеждой.
Бабушка ничего этого уже не увидела, даже те события начала октября девяносто третьего прошли, как мне сейчас кажется, уже мимо ее затухающего сознания, одурманенного болеутоляющими. Уходила она от пожирающего ее рака и мучилась несказанно. К концу от некогда грузной и полной женщины остался лишь размытый набросок, будто некто долго водил по ее телу резинкой, стирая все, что можно.
Почему я сейчас вспомнил о ней?
Если мать с моим псом призраки, то бабушка скорее добрый дух, давно уже покинувший мое жилище, а если и возвращающийся, то лишь с одной целью: не вести душеспасительные разговоры, не агитировать, как то часто бывало с ней при жизни, за советскую власть, что и означает для меня империю, а просто посмотреть на меня с умилением, будто мне до сих пор еще лет пять-шесть и я сижу под большим круглым столом, что в гостиной, сооружая там крепость из картонных коробок.
Но отнюдь не это вызвало воспоминания. Я пытаюсь заснуть, но бесполезно, в голове крутится словосочетание «красавица и чудовище», откуда оно взялось и что означает?
Отбрасывая параллели с известной сказкой, можно было бы вывести свои. Например, Лера красавица, а я чудовище. Бывшая жена, скорее всего, была бы согласна с таким определением, наверное, я действительно был для нее чудовищем или стал им по прошествии лет. Обратное превращение, не как в канонической истории. Но это лишь один из вариантов, есть и другие.
Мать?
Я предпочел бы обойти это стороной. Краешком поля. Обочиной дороги. Не стоит добавлять к синдрому чужой жизни еще и обсессивный синдром, а то вновь придется идти к Владу и отнимать его время у платных пациентов, ведь с меня денег он не возьмет.
Тогда что?
Я не умею разговаривать с духами, а то спросил бы сейчас об этом бабушку, хотя откуда мне знать, что она действительно рядом?
Когда долго пытаешься, но никак не можешь уснуть, то начинаешь видеть странные вещи.
Видеть и слышать, ты как бы присутствуешь в неведомом переходе, свет в одном конце, свет в другом, звуки, голоса, шорохи, блики, цветовые пятна, мозг не может сфокусироваться на какой-то одной мысли, красавица и чудовище, странный е-мейл от Аэропортовых, смерть бабушки, лишившая меня возможности задать ей один вопрос…
Стоп. Свет в одном конце перехода становится вся ярче и ярче, он слепит глаза, если есть вопрос, то его надо задать, пусть даже на него не будет ответа.
У бессонницы своя логика, намного прихотливее логики снов. Я не верю в перерождения, скорее уж в гены, хотя может быть, я и не прав. И если каким-то образом я могу отыскать свои корни в том месте, где якобы некогда был тоже рожден, то лишь через бабушку, потому как именно она одна во всем нашем семействе из южных краев.
Она ведь родилась еще в той, предыдущей империи, в Херсонской губернии, это я помню по каким-то рассказам из детства. Потом их выслали в наши гиблые, холодные места, но ей всегда не хватало солнца, как не хватало его моей матери, как не хватает и мне.
Отсюда и ощущение инаковости, все просто, жизнь шита белыми нитками, в ней нет никакой сложной органики, сплошные штампы, как в кино, объяснить которые можно высказыванием небесного режиссера: я так вижу!
Мне хочется задать и ему вопрос: при чем здесь красавица и чудовище?
Ночь не только время любви, но и еще и отчаянных попыток понять, кто ты, откуда и что делаешь здесь?
Если бы рядом сейчас была Лера или хотя бы та же П., то я не стал бы ломать голову над этими глупостями, обнял бы теплое, сонное тело, положил руку между ног, дождался бы момента, пока там не увлажнится настолько, что щель раскроется, как это делают раковина или цветок. Сколько веков уже живут эти сравнения, а лучших все равно никто не придумал: раковина, цветок, раздвинутые створки, раскрытые лепестки, сонное тело просыпается, ты оказываешься в капкане. Лук, тетива, стрела, дичь и охотник, красавица и чудовище…
До меня внезапно начинает доходить смысл этой фразы. Не могу назвать это прозрением, скорее долго скрывавшейся правдой, которая стала явью этой бессонной ночью. Как бы только подобрать слова, чтобы ее передать?
Я просто не могу найти общего языка с тем местом, где живу уже сорок два года. Вот и все. Что-то не задалось изначально, а искать, кто виноват, нет никакого смысла. Красавица-родина не любит своего сына-чудовище, хотя все ведь всегда взаимно, надо лишь понять отчего.
Уже три, с утра на работу, а сон все никак не накроет меня, не погребет в забытьи. Будильник прозвонит ровно в семь, в восемь надо выйти из дома, если я все же усну, то на каких-то четыре часа.
Я встаю, подхожу к окну и отдергиваю штору. Дурацкий анекдот про поручика Ржевского и Наташу Ростову. Не люблю анекдоты, смешных очень мало, хотя, может, это у меня просто такое странное чувство юмора. За окном темнота, все окна в доме напротив погашены, там спят, спертый воздух в комнатах полон вирусов и микробов.
Иногда мне кажется, что в моих отношениях с родиной виновата мать. Точнее, наша не сложившаяся, не случившаяся любовь, хотя это совсем уж беззубое и банальное объяснение. Ночь опять переполнилась призраками, навряд ли мне уснуть, надо пойти и снова включить компьютер да попытаться хоть как-то выключить собственные мозги. Вышибить их, размазать по стенке, поручик Ржевский, Наташа Ростова, бабушка, мать, Лера, П., красавицы, чудовища, огромная страна за окном.
И все мы заблудившиеся в ней дети, потерянные своей матерью. Хорошо, когда ты этого не понимаешь, так проще. Соблюдаешь обряд, ритуал, оставаясь при этом своим. Или делая вид, что ты свой. Но опознавательная система работает как положено, цель найдена, чужак должен быть сбит.
Странно, но раньше такого чувства у меня не было. Может, все дело в юности, а может, и в том, что тогда, в годы настоящей империи, искривленность сознания была обыденным делом, казалось, что все это и есть настоящая жизнь, другая просто невозможна.
Когда мать внезапно надумала выйти замуж, то не сомневалась, что я поеду с ней на другой конец страны. Выбора у меня не было, да и потом, там было море, которое после нашего совместного с ней вояжа в Крым стало для меня тем единственным, что соразмерно словам «счастье» и «свобода». Лёта до города на тихоокеанском побережье по тем временам было часов десять, а может, и двенадцать. С двумя посадками, с проникновением изо дня в ночь.
Посадки мне не запомнились, а вот ночь за иллюминатором, долгая, безбрежная, скрывающая землю, вспоминается до сих пор. Она длилась и длилась, только наступал день, как мы опять влетали в ночь, если бы было наоборот, то этот ужас неприкаянности навряд ли поселился бы в моем сердце, ведь ночи ты не нужен, она пожирательница надежд и иллюзий, которыми так полно сердце любого подростка. Именно тогда, в том самолете, меня впервые посетило это чувство отчужденности от земли, что где-то там, далеко внизу. И какая разница, пролетали мы в тот момент над священным Байкалом, над сибирской тайгой, над хребтом Сихотэ-Алинь или еще над какими-то уникальными природными объектами, — словосочетание, от которого хочется взвыть и выпрыгнуть в окно.
Только много позже я понял, что именно в тот момент, когда мы с матерью сели в самолет, я впервые и уже навсегда лишился и дома, и родины.
Хотя те несколько лет там, в городе у моря, дали мне совершенно неожиданно чувство какой-то до тех пор не ощущаемой свободы. То ли это был ветер, постоянно дувший с Японских островов, то ли моя абсолютная ненужность матери и новоиспеченному родителю и, как следствие, неприкаянность, гнавшая меня на улицу, в сторону порта, на берег бухты Золотой Рог.
В серо-черных, покрытых корабельным мазутом волнах плескались чайки. Сидели они и на береговых кнехтах, и на якорных цепях, уходящих в воду прямо у портового причала. Пахло солью и йодом. Запах, которого я оказался лишен после того, как мать надумала вернуться. С отчимом они развелись, меня отправили обратно к деду с бабушкой, а матушка вслед за бывшим мужем отбыла покорять столицу, поселившись, правда, не в ней, а поблизости. В большой и унылой комнате, где и скончалась в день моего рождения много лет спустя.
Я смотрел на корабли, они давали гудки, уходя в море, и так же гудели, когда пришвартовывались, вернувшись. Часто мы приходили в порт с друзьями. Их было двое. Один еврей, из приличной семьи, отец был полковником погранвойск. Другой жил в бараке. Отца у него не было, зато была сестра старше на несколько лет, которую однажды я застал, случайно войдя не постучав, двери в бараке не всегда были закрыты, в постели с каким-то хмырем.
Она не смутилась, лишь прикрылась одеялом, сказав, чтобы я зашел через час. Хмырь уже ушел, она налила мне чаю и, внезапно заплакав, начала говорить, какое же все говно. А потом посмотрела на меня зареванными и пьяными глазами и распахнула халат, под которым не было ни лифчика, ни трусиков. Я испугался и убежал.
В тот день я долго слонялся по улицам. Дома никого не было. Сильный ветер все так же дул с моря, нагоняя предзимний шторм. Совсем скоро залив покроется льдом, но пока еще ветер и волны продлевают иллюзию жизни, а я пытаюсь понять, от чего же убежал. И вдруг соображаю, что лишь попытался замедлить собственное взросление, странно, зачем и это вспоминается в бессонную осеннюю ночь?
Влад прав. Мне надо избавиться от прошлого, слишком много призраков поджидает за замерзшим стеклом. Только вот это легче сказать, чем сделать, хотя кто бы знал, как я от них устал!
Времени пять утра. Ночь подходит к концу, скоро серый рассвет, за окном зашуршат машины, по соседней улице загремят трамваи. Ложиться уже бесполезно, хорош я буду на работе, можно, конечно, сказаться больным, но начальник этого не любит. Разве что сделать больничный у знакомого травматолога, что же я мог себе вывихнуть?
Диагноз: вывих мозга, такое явно не подойдет!
Красавица просыпается, чудовище не может заснуть.
Мне хочется позвонить Аэропортовым и спросить, какого черта они прислали мне этот дурацкий е-мейл, разбередивший душу. Но для звонка еще рано, я включаю компьютер, окончательно осознав, что поспать уже не удастся.
Запрос: побережье Турции, Малая Азия.
Ответ: побережье Эгейского моря.
Увеличиваю карту, пытаясь своим вывихнутым мозгом найти хоть что-то, что могло бы привести меня в равновесие с собой и с наступающим днем.
Если бы я все же уснул, то хорошо бы опять увидеть тот сон, про берег моря, по которому бежит лунная дорожка. И про то, как из темноты появляется мой пес. Море — вот оно, по краю карты, греческие острова, турецкая материковая часть.
И ни одного знакомого названия.
Пока не всплывает слово «Бодрум», где я мог его слышать?
Память разматывается назад, призраки отступают, заснувшие тени оставляют меня в покое.
Не слышал, но читал на рекламном щите, когда на город опустился туман и хюзюн был особенно пронзительным. Тоска, печаль, huzun…
Уже семь. Аэропортовы должны проснуться. Можно выждать минут пятнадцать и позвонить.
— Клава, — говорю я, даже не соизволив сказать «с добрым утром», — мне надо в Бодрум…
— Проснулся! — отвечает хмурая со сна Клава. — Там уже не сезон!
Я кладу трубку и думаю, что красавице придется еще какое-то время пожить с чудовищем. Впрочем, есть такое слово «судьба».
6. Хрустальный шар
Началось и закончилось зимнее время.
Перевод часов на меня производит параноидальное воздействие. Что на час вперед, что назад. И в том и в другом случае внутреннее время поднимает бунт. Ужаснее действуют только новолуние с полнолунием, тут уже не революция и не переворот, а Армагеддон, наступление эры Апокалипсиса, хорошо, что ангел депрессии обычно знает, когда наступает пора улетать.
Все зимние морозы призраки спали, а если и просыпались, то ненадолго. Обычно в сумерках, в тот мерзкий промежуток, когда чернота ночи еще не настала. Все какое-то расплывчатое, на той цветовой грани, что лежит между сиреневым и фиолетовым. Да грязный снег отражает желтые всполохи фонарей.
В один из предновогодних дней началась метель, каких давно не бывало. Я возвращался с работы и вдруг, уже выйдя из автобуса, увидел, как прямо передо мной дорогу переходит женщина, ведущая на поводке пса. Горел зеленый, машины прорывались через перекресток. Женщина шла сквозь них, собака тащила ее прямо под колеса. Вот они проходят одну машину, вот другую. Наконец показываются на той стороне улицы и теряются в белой мгле.
Стоит ли объяснять, что это была за женщина и что за собаку она вела на поводке. Хотя при жизни, в свои немногочисленные приезды до болезни, мать никогда не выводила моего пса на прогулку, ни ей, ни мне это не приходило в голову.
Новый год я встречал у Аэропортовых. За полчаса до полуночи внезапно приехала П. Была она с каким-то молодым человеком, годившимся ей если не в сыновья, то в племянники. Увидев меня, она стушевалась, они выпили с нами шампанского под бой курантов, а потом отбыли в ночь, уже взорвавшуюся за окном петардами и фейерверками, больше я ее не видел.
Аэропортовы собрались погулять, мне же не хотелось выходить на улицу. Я уселся у телевизора, налил себе коньяка и начал пялиться на экран, ожидая, пока вернутся хозяева. Да так и заснул, а снилось мне нечто совсем странное, я впервые увидел белый город, сбегающий к морю по крутым склонам гор.
Пространство сна было поделено на четыре части. Небо, горы, дома, море. Именно в такой последовательности.
Небо было даже не голубым. Цвета лазури — может быть, потому как неестественная чистота голубизны этой части сна подразумевала искусственность происхождения. По крайней мере, я никогда в жизни не видел такого неба, а значит, может ли оно существовать в действительности?
Поделиться книгой: