Помоги проекту - поделись книгой:
Ждем Сергея Петровича. Нам просто повезло, что мы попали в его группу. Он весьма строг, но зато и работается с ним легко и просто…
Прилетел Сергей Петрович. Сегодня он очень рассеян и, кажется, сердит на что-то. Не заметил даже, что у нас все готово и полностью настроено. Хмыкнул что-то под нос и для начала прочел нам целую лекцию о соблюдении инструкций. Запуск назначен ровно на одиннадцать.
Мой квадрат — 64–09, там, где лужайка вся в цветах. Напарник мой, Всеволод, сворачивается на 63–10, у него там кусты и ручей. А сам Сергей Петрович работает на 63–09, в том самом квадрате, угол которого занимает знаменитая Бескидская складка, буквально в ста метрах от нее. Всеволод считает, что внутри нее спрятан космический корабль…
Я как-то побаиваюсь пришельцев, хотя здесь все тихо, да и людей, говорят, они не трогают. А Сергей Петрович очень спокоен. Я даже видела, как он прошел сквозь складку, совсем как пришелец, равнодушно и не обращая внимания. Возится с планшетами, еще раз доводит приборы, подстраивает к себе большой ИГЗ. До запуска ровно час…
Все кончено. Сергей Петрович лежит в больнице. Сама я его не видела, а Всеволод, который догнал его километрах в трех от станции, рассказал немного. Психический стресс, тоска в глазах… Но лучше по порядку.
В 11.00 прошла команда на запуск. Я стала ловить аккорды в гармониках, а в паузах слушала Всеволода. Он быстрее, чем я, ведет складку, у него очень музыкальные пальцы и слух абсолютный. Сергей Петрович, как и было условленно, отключился от нас сразу же. Свертка мне удалась. Настроение было ровное, даже боевое. Когда я заканчивала, Всеволод уже вызывал Сергея Петровича, но тот не отвечал. Мы поняли, что дело неладно, и примчались на центральный пульт. Там его уже не было. Большой ИГЗ звучал в полный голос, но симфония не заканчивалась. Наоборот, какие-то тревожные ноты дисгармонировали с общей метрической тональностью. Всеволод сообщил начальству о случившемся, а я включила стерео и заметила в углу экрана маленькую фигурку, уходящую к реке. Это был Сергей Петрович, и Всеволод побежал за ним.
Я подошла к клавишам и все поняла. Сергей Петрович не подбирал метрику синхронно со складкой пришельцев, как было сказано в задании. Он сразу же повел контр тему, пытаясь развернуть их свертку. Впрочем, даже не развернуть, нет, он делал гораздо больше! Он очень талантливый композитор, и ему почти удалось то, чего еще никто в мире не делал. Полвека назад великий Спалланци предложил неалгоритмизируемую задачу — симфонию «двойного голоса». Имеется свободно звучащий синтезатор мелодии со случайной программой. От композитора с другим синтезатором требуется так сыграть вторую партию, чтобы в целом получилось законченное произведение: скажем, концерт для двух скрипок. А ведь у Сергея Петровича первым голосом была не просто скрипка, а сложная метрическая структура складки, живущая, дышащая, звучащая в несколько гобоев, валторн и виолончелей, цветущая десятком оттенков. Он не просто вел аккомпанемент, музыкальное сопровождение, как мы с Всеволодом, он боролся с симфонией пришельцев, уводил ее в свое русло, разгибал чужую подкову…
В случае неудачи был неизбежен эмоциональный удар. Удар и был. Он оказался настолько сильным, что Сергей Петрович бросил пульт, бросил работу и ушел… Всеволод сказал, что из больницы Сергей Петрович выйдет скоро, но когда работать начнет — неизвестно…»
Отрывок из фонограммы совещания в ИНКОНе.
Директор Э. Я. Буш: Очевидно, что все нарушения «статус-кво» пришельцев приводят к сильнейшим эмоциональным потрясениям, причем сила их несоразмерна собственным переживаниям нарушителей. Я считаю, что мы имеем дело с явно привнесенными, навязанными эмоциями.
Референт Трубицын: Возможно, у них эмоциональный язык? К примеру, у коллеги Юлиева просто спросили дорогу в ИНКОН, а он этого не понял?
Директор: Случай с Цезарем Юльевичем особый. Не забудьте, что его «рыжий брюнет», в отличие от других, был весьма материален.
Секретарь: Эдвард Янович, вас в приемной спрашивают, попросить подождать?
Директор: Да-да, займите товарища на полчаса…
Секретарь вернулась в приемную.
— Просили подождать минут тридцать — сорок.
Молодой рыжеволосый человек в черном костюме понимающе кивнул, повернулся и с неподдельным интересом стал рассматривать вделанную в простенок молекулярную копию картины «Утро в сосновом бору».
Через несколько минут в приемную вышел Юлиев.
— Зинаида Сергеевна, стаканчик «акта вита», пожалуйста. Что-то в горле пересохло…
Тут Цезарь Юльевич повернулся и увидел посетителя. В глазах у замдиректора мелькнуло изумление, и он буквально упал в жалобно скрипнувшее кресло.
— Вы… вы к кому? — выдавил он.
— Здравствуйте, Цезарь Юльевич! Я к вам. Ко всем вам, к землянам!
Контакт наконец состоялся.
Интервью замдиректора ИНКОНа Юлиева корреспонденту «Всемирных Известий».
Корр.: Цезарь Юльевич, расскажите нашим зрителям, в чем причина неудач первых попыток контакта? Почему пришельцы так странно вели себя? В чем все-таки дело?
Юлиев: Знаете, дело оказалось в скафандре! У пришельцев нет защитных скафандров в нашем смысле этого слова. Их заменяют тончайшие слои особой биоплазмы, в которых и происходит процесс газового обмена — дыхание. Эти же слои задерживают и опасные для жизни микроорганизмы… Но зато у них есть общий для всех эмоциональный скафандр, предохраняющий их от эмоциональных перегрузок и слишком сильных психологических воздействий. Эмоскафандр руководит внешней стороной их деятельности и поведения, формирует привычный для землян внешний облик. Ведь мы еще даже не знаем, как они выглядят на самом деле. Управляющий комплекс скафандра, кстати, находится в Бескидской складке.
Поясню сказанное такой иллюстрацией. Представьте, девушка: вы перенеслись в прошлое, скажем — в средние века. Что бы вы стали делать?
Корр.: Это так неожиданно… Ну, я бы обратилась к прохожим с просьбой сообщить мне, как пройти к директору… точнее, к главному феодалу…
Юлиев: Ну-ну! В средние века девушка в такой неприличной одежде, с открытым лицом, да еще одна, без спутника, да еще сама заговаривает с мужчиной… Для вас бы даже суд инквизиции не собирали, сожгли бы тут же без всякого! Вы не смущайтесь, я думаю, что и со мной сделали бы то же самое, хотя и по другим причинам.
Корр.: А при чем же здесь эмоскафандр, у нас ведь не средневековье все-таки?
Юлиев: А при том, что разница между нами и пришельцами гораздо значительнее, чем между современным и феодальным обществами. Вот эмоскафандр и должен приспособить психологию поведения пришельцев к психологии землян, сблизить наши эмоциональные сферы.
Корр.: Почему же сближение происходило так долго?
Юлиев: Этого я вам точно сказать не могу. Тут несколько причин. Скажем, очень мощным оказался эмоциональный аспект земной ноосферы. Кроме того, в земном эмополе часто наблюдаются спонтанные вспышки активности. Одна из них и нарушила режим работы управляющего комплекса эмоционального скафандра пришельцев.
Корр.: И последний вопрос. Вы все время называете их пришельцами. А вот как они сами себя называют, ведь не рыжими брюнетами?
Юлиев: Людьми. Единственное число — человек!
Цезарь Юльевич не рассказал симпатичной корреспондентке, что источником мощного выброса, повлиявшего на работу эмоскафандра пришельцев, послужил маленький прибор, сконструированный молодым земным изобретателем Петей Ивановым. Все, оказывается, началось с Танечки.
Незадолго до прибытия пришельцев Танечка в очередной раз объявила Пете Иванову, что она его больше видеть не может, не хочет и, наконец, просто не любит. Сказала — и уехала в экспедицию.
Отчаявшийся огненно-рыжий юноша с горя изобрел современное приворотное зелье — простейший эмогенератор большой мощности. Изобрел, включил и поехал в Бескиды, чтобы еще раз объясниться с Танечкой. Ее он не нашел, но, случайно пройдя сквозь складку, которую он даже не заметил, выбил своим прибором эмоскафандр пришельцев из режима да еще и настроил его на свой внешний облик.
Цезарь Юльевич не сказал также, что при встрече с Петей Ивановым сразу же узнал в нем молодого человека, даже не извинившегося перед ним в тот памятный вечер…
Остается добавить только, что когда корабль пришельцев отбывал с Земли домой, после завершения официальной церемонии прощания, командир корабля отвел в сторону Цезаря Юльевича:
— Скажите, пожалуйста, вы не знаете, простила ли Танечка Петю? Очень хотелось бы!..
И оба они заговорщицки улыбнулись. Эмоскафандр работал на полную мощность.
Владимир Цветков
Второе лето
— Мистер Хемингуэй, а мистер Хемингуэй!
— А? Что?
— Мистер Хемингуэй! Да проснитесь же!
— Где я? Что со мной?
Он сел на постели, кулаками протер глаза, огляделся.
— Опять я в клинике Мэйо?
— Нет, мистер Хемингуэй. Это не клиника Мэйо. Это нечто совсем другое.
— Черт побери! Хотел бы я знать, что это за место. Надеюсь, глоток хорошего виски у вас найдется?
— А как же, мистер Хемингуэй! Специально для
вас припасли!
— Тащите его сюда, да поживее! У меня в горле
пересохло.
Человек в белом халате сделал знак стоявшей рядом с ним девушке. Она вышла, но скоро вернулась. В руке у нее была початая бутылка шотландского виски и стакан. Она протянула все это Хемингуэю. Тот аккуратно налил виски в стакан и сделал порядочный глоток.
— Совсем недурно, — сказал он. — Вот разве что немного гарью попахивает.
— Другого виски сейчас делать не умеют, — сказал человек в белом халате.
Услыхав его слова, Хемингуэй одобрительно щелкнул пальцами.
— Вот именно, сейчас, — сказал он, обрадовавшись чему-то. — Раньше такого не было. Раньше и виски было о'кей. В прежние времена за такое виски владелец завода жестоко поплатился бы. И поделом! А сейчас… Миром правят подонки. Муть, вроде той, которая остается на дне пивной кружки, куда проститутки набросали окурков.
Он запустил в бороду пятерню, поскреб ее. Потом сказал:
— А где я? Что со мной было? Что-нибудь серьезное? Или как обычно — автодорожное происшествие, авиакатастрофа, уличная драка, отравление алкоголем, белая горячка?
Хемингуэй засмеялся. Он пребывал в хорошем настроении. Это был добрый признак.
— Вы… в больнице, — ответил человек в белом халате после секундного замешательства. Замешательство было небольшим, неуловимым, почти незаметным, но наметанный глаз Хемингуэя был начеку. Эрнест умел правильно оценивать обстановку. Эрнест всегда жил по-настоящему. У него был большой опыт, и этого у него никто не мог отнять. Никто и никогда. Никогда и никто.
— Вы в больнице, — повторил человек и тут же поспешил добавить: — Но вы совершенно здоровы. Совершенно. Легкое сотрясение мозга, которое произошло у вас в результате несчастного случая, и небольшой курс психотерапии, к которому мы прибегли в целях вашего лечения, теперь уже позади. Все плохое уже позади. Вы абсолютно здоровы. Мы вас выписываем. Сегодня же мы отвезем вас домой.
— Кой черт! — сказал Хемингуэй, вставая на ноги. — Если я здоров, то нечего со мной цацкаться. Ужасно не люблю, когда со мной носятся, словно с ребенком. Я сам доберусь домой. Слава богу, с памятью все в порядке. Не волнуйтесь, я помню, где живу. Отлично помню.
Он выпрямился. Умные глаза смотрели на собеседника, под выцветшей ковбойкой билось мужественное и доброе сердце Папы. Лоб прорезали глубокие морщины — неуловимые следы времени, которые не минуют никого из нас, живущих на Земле.
— Ну, чего уставились? — громко сказал он, глядя в глаза поочередно то человеку с усталым лицом в белом халате, то девушке, стоявшей рядом с тем и, надо полагать, его помощнице, медсестре. — Давайте лучше выпьем. За знакомство.
Он нетерпеливо щелкнул пальцами, и человек в белом вновь сделал девушке знак. Она опять вышла, а вернулась уже со стаканами.
Девушка была хороша собой. Волосы у нее были, словно вороново крыло, грудь — высокая и красивая, и вообще вся она была длинноногая, стройная. Приглянулась Хемингуэю. Все это время, — пока она выходила, отсутствовала, а потом возвращалась, — человек в белом халате ненавязчиво наблюдал за Хемингуэем и, видимо, остался удовлетворен результатами. Во всяком случае, теперь в его глазах уже не было тревожных огоньков, как вначале.
— Давайте знакомиться, — повторил Хемингуэй сразу, как только девушка вошла. — Хотя меня вы, вероятно, знаете. Пока я валялся здесь без сознания, вы, должно быть, хорошо изучили мои потроха. Но результатами вашей штопки я доволен, — он поиграл бицепсами и нарочно выпятил грудь. От глаз его разбежались в разные стороны веселые лучики, включая теплую улыбку на добром лице. — А вот я вас совсем не знаю. — Он протянул ладонь человеку в белом: — Эрнест.
— Мигель, — представился тот. И, поколебавшись, добавил: — Лечащий врач.
— Дайте рецепт, доктор, — незлобно съязвил Хемингуэй и горячо потряс его руку.
Потом повернулся к девушке:
— А вас как зовут, юное создание? Горный эдельвейс? Прелестный цветок Италии? Волшебная испанская роза? Или же в ваших жилах течет горячая кровь предков-индейцев?
— Рената, — скромно ответила девушка, потупив взор. Она почувствовала, как кровь ударила ей в голову, и щеки начали наливаться пунцовой краской.
— Ого-го! — восхищенно воскликнул Хемингуэй. — Даже смуглая кожа не в состоянии вас спасти.
— Мистер Хемингуэй, — обратился к нему человек в белом, но был тут же перебит великим писателем:
— Зови меня просто Эрнесто, Мигель. Мы договорились, не правда ли?
— О да! Эрнесто, как вы себя чувствуете?
— Как я себя чувствую?
— Да, как вы себя чувствуете теперь?
— Теперь я чувствую себя просто великолепно. Я чувствую себя замечательно. Я полон сил, здоровья, желания, страсти жить! Какая все-таки это славная штука — жизнь! Давайте выпьем.
Они сдвинули стаканы, и те издали негромкий, но чистый звук.
— А можно ли называть вас Папой? — спросила девушка, осмелев.
— Конечно, дочка, — не задумываясь ответил Хемингуэй. Она была на добрых сорок лет моложе его. Каждый, кто увидал бы их рядом, сказал бы, что она на добрых сорок лет моложе его. И не ошибся бы.
— Я очень люблю твои книги, Папа, — сказала девушка. — В них столько искренности и чистоты! В них столько человечности, — она махнула рукой, и недопитое виски в стакане заколыхалось. — Я не умею так говорить. Умеешь так говорить ты, Папа. Помнишь, ты писал: «Думая о новом доме, я вспоминал, как моя мать постоянно наводила там чистоту и порядок. Один раз, когда отец уехал на охоту, она устроила генеральную уборку в подвале и сожгла все, что там было лишнего. Когда отец вернулся домой, вышел из кабриолета и привязал лошадь, на дороге у дома еще горел костер. Я выбежал навстречу отцу. Он отдал мне ружье и оглянулся на огонь.
— Это что такое? — спросил он.
— Я убирала подвал, мой друг, — отозвалась мать. Она вышла встретить его и, улыбаясь, стояла на крыльце.
Отец всмотрелся в костер и ногой поддел в нем что-то. Потом он наклонился и вытащил что-то из золы.
— Дай-ка мне кочергу, Ник, — сказал он.
Я пошел в подвал и принес кочергу, и отец стал тщательно разгребать золу. Он выгреб каменные топоры и каменные свежевальные ножи, разную утварь, точила и много наконечников для стрел. Все это почернело и растрескалось от огня. Отец тщательно выгреб все из костра и разложил на траве у дороги. Его ружье в кожаном чехле и две охотничьи сумки лежали тут же, на траве, где он их бросил, выйдя из кабриолета.
— Снеси ружья и сумки в дом, Ник, и достань мне бумаги, — сказал он.
Мать уже ушла в комнаты. Я взял обе сумки и ружье, которое было слишком тяжелым и колотило меня по ногам, и направился к дому.
— Бери что-нибудь одно, — сказал отец. — Не тащи все сразу.
Поделиться книгой: