Кристалл памяти (сборник)

— А дальше так: дело-то перед самой грозой было, жара, духота, а кондер не пашет.

— Кондер?

— Ну да, кондиционер. Ну мы, значит, и пораскрывали все окна и двери, чтобы сквозняк был. Сквозняком ее к нам и затянуло. Через окошко.

— Кого «ее»?

— Ну, молнию. Шаровую.

— Затянуло и что?

— Влетела она через окошко и пошла по комнате, медленно так, и прямо к телику… Я так и приторчал на месте. Ну, думаю, щас как трахнет! А она ничего — мимо телика медленно пролетела, немного повисела у хвоста кинескопа и дальше пошла, тоже медленно. А тут Колька… то есть Морозов, как заорет: «Мишка!» и бросился в дверь…

— Вы не заметили время, когда это произошло?

— Чего ж не заметить — над дверью часы висят. Как сейчас помню — 1517 на циферблате было. А Колька, главное, на молнию ноль внимания и в дверь, дурак, выбежал.

— А почему «дурак»?

— Так ведь она на него броситься могла!

— Молния?

— Ну да. Они же такие, эти шаровые.

— Ну, хорошо, а дальше?

— Колька убежал. Молния очень медленно по комнате прошлась и тоже в дверь вылетела. А я сижу и не шевелюсь — вдруг вернется? Думаю: надо бы телик вырубить. И тоже страшно… Ну, а потом слышу шум, крики. Зашевелился, в холл вышел, смотрю — начальники наши бегут, я за ними. Думал, пожар, потом гляжу — в сборочный чешут. Я тоже. Во дворе Славка Агинский — глаза выпялил: мы мимо, к цеху, он за нами. Еще ребята подоспели… Ну, в цехе…

— Достаточно, дальше я знаю. Как по вашему — чем был вызван этот возглас Морозова, когда он бросился к выходу?

— А я почем знаю? В телик он пялился. Я сначала подумал, что, может, Мишка там чего наколбасил, а сейчас и не знаю.

— А вы на экран так ни разу и не посмотрели?

— Нет. Сначала занят был, а после молнии я к телику и подойти боялся — опасно! У нас в селе лет десять назад телку во время грозы убило, а вот у соседей…

— Да-да. Гроза дело такое… А сколько времени прошло с момента, как Морозов выскочил из комнаты, до того, как вы сами выбежали во двор?

— Не засек. Минуты три-четыре, может, пять…

— Ясно. А что вы можете сказать о взаимоотношениях Морозова и Лихачева? Были ли между ними какие-нибудь ссоры?

— Ссоры? Да нет. Спорили они часто, даже ругались — все из-за этой своей философии. Так ведь из-за этого не убивают.

— Вы считаете, что у Морозова не было никаких поводов, чтобы убить Лихачева?

— А я знаю? В душу ему не залезешь. Вы у Агинского Славки порасспрашивайте, он с ним компанию водил.

Следователь понял, что из Ступова больше ничего существенного не выжмешь, и завершил разговор стереотипной фразой насчет копии протокола.

Когда он выходил из комнаты 101, за его спиной царило молчание и на затылке он ощущал давление взглядов четырех пар глаз.

V

Следователь вышел в холл, но покидать его не спешил, хотя на территории завода делать ему было уже нечего. В глубокой задумчивости стоял он посреди холла и пытался систематизировать и увязать полученную информацию.

Откровенно говоря, что-то ни черта не складывалось и не увязывалось у младшего следователя Александра Холмского, которого в детстве дразнили не иначе как Шурик Холмс, что, возможно, и предопределило его дальнейший жизненный путь и выбор профессии.

Вроде обстоятельства дела ясны настолько, что ясней и быть не может. Все на виду, все запротоколировано и захронометрировано. Все действия участников событий можно восстановить с точностью чуть ли не до секунды. Но от этого сами действия понятней не становятся.

Что побудило Морозова сорваться с места и броситься в цех? Сам он на допросе показал, что как раз в тот момент, когда залетевшая в комнату шаровая молния зашла за телевизор, на экране он увидел лежащего в крови Лихачева и кого-то, склонившегося над ним. Кто это был, он не узнал, так как толком не успел рассмотреть, но ясно, что кто-то знакомый, с завода. Увиденное на экране и заставило его побежать в цех.

Следователь попросил его напрячь память и вспомнить, кто склонился над телом Лихачева. Морозов заявил, что знает только, что кто-то хорошо знакомый, а кто — вспомнить не может.

На вопрос, как он может объяснить, что, глядя на экран телевизора в одно и то же время с начальником цеха и начальником смены, он видел совершенно не то, что видели они, Морозов лишь буркнул что-то невнятное и погрузился в молчание, из которого следователю не удалось его вывести.

Все это наводило на подозрения. Не получалось логичной, цельной картинки из показаний разных свидетелей. Никак не получалось…

— Гражданин следователь… — послышался вкрадчивый, тихий голос.

Холмский вздрогнул и обернулся.

Перед ним стоял один из давешних доминошных партнеров Федора Ступова. Это был человек совершенно неприметной наружности, какой-то немного скособоченный и как бы пришибленный. Говорил он тихо, почти шепотом, и в течение всего разговора ни разу не посмотрел следователю в глаза. Кажется, единственной его отличительной приметой была пара стальных коронок на передних зубах.

— …Я извиняюсь, гражданин следователь, — продолжал человек, — вот вы тут у Ступова про Морозова с Лихачевым выспрашивали, так Федька про них ничего и не знает. А вот мне кое-что известно…

— Хорошо, — сказал Холмский, — идемте, я запишу ваши показания. Как ваша фамилия?

Незнакомец в ужасе замахал руками.

— Нет-нет, гражданин следователь, я так… сугубо, так сказать, неофициально… Если уж Морозов Лихачева пришил, то Агинский, дружок его, если пронюхает, что я показания дал, ни перед чем не остановится.

— Вы считаете, что Лихачева убил Морозов?

— А кто же еще? Спекули они, гражданин следователь, фарцовщики. Одна банда.

— У вас есть основания так говорить?

— Конечно же есть, гражданин следователь! Вот сами посудите: сижу я в столовке, обедаю, а за соседним столиком Лихачев с Морозовым, и между собой так, вполголоса — бу-бу-бу, ля-ля-ля… Мне, конечно, до феньки, да ведь уши не глаза — в сторону отведешь, а все равно слышишь…

— Ну и что же вы услышали?

— Так я ж и рассказываю: Лихачев, значит, Морозову говорит: «Спекуляция, мол, опасно… Сесть можно. Следствие, то да се…» А тот ему в ответ: «Не боись, посылки в тюрягу слать буду…» В места заключения, значит… И долго так ругались, сначала вполголоса, а потом уже и на крик перешли, да все непонятно, все по-блатному. А потом видят — я рядом сижу, ну и смолкли. Я, конечно, вида не подал: мол, обедаю, шницель рубаю, ничего не вижу, ничего не слышу, о своем мечтаю. Ну, они на меня буркалами позыркали и успокоились. Вот и все мои на них подозрения, гражданин следователь. Чего не знаю, того не знаю, врать не буду, а это своими ушами слышал. Так что, спекули они, гражданин следователь, одна шайка. Фарцанули чего-нибудь, а капусту не поделили, ну и пришил один другого… Я пошел, гражданин следователь, всего хорошего.

И странная личность повернулась и быстро зашагала прочь.

— Постойте, — закричал вслед Холмский, — я должен это все официально оформить…

Но личность только замахала руками и нырнула в коридор.

— А черт с ним, — махнул рукой следователь, — лицо его я запомнил, если нужно будет — откопаю.

Он нахмурился.

«Но если все это правда, что он мне тут наплел, то, кажется, дело другой оттенок принимает… Если спекуляция, какие-нибудь махинации, и кому-то, скажем, нужно убрать Лихачева и подставить под удар Морозова… Врубиться, скажем, в канал связи и подать на телевизор совсем другое изображение… Да, надо все это обдумать. Скверно, что Агинского нет — самое время его опросить. Придется ждать…» Он решительно зашагал к выходу.

VI

Агинский приехал только через день и с самого утра объявился в кабинете следователя. Холмский к этому времени уже выработал стройную концепцию, включающую фальсификацию изображения на телеэкране и спекуляцию драгметаллами и дефицитными деталями. Он был настроен решительно.

— Скажите, — спросил он Агинского, — что вам известно о спекулятивных махинациях, в которых принимали участие Лихачев и Морозов?

Долгих две минуты Агинский глядел на следователя пустым взглядом. Его лицо не выражало совершенно ничего.

Под конец следователю стало как-то неловко и он, опустив глаза, засуетился, без нужды перекладывая на столе какие-то бумаги. Потом робко поднял взор, кашлянул.

— Так что вы можете сказать, по этому… э-э… поводу?

Вячеслав Агинский обрел наконец дар речи:

— К-какие махинации, какие спекуляции?! Холмский строго посмотрел на него и веско произнес:

— Имеется информация о соучастии пострадавшего Лихачева и подозреваемого Морозова в совместных спекулятивных акциях…

— Какая информация? — перебил Агинский. — Что за чушь? Простите, но это кто-то ввел вас в заблуждение. Никогда в жизни ничем таким они не занимались. Спекуляции! Это же надо придумать! Кто это вам сказал?

— Я не имею права называть имени свидетеля, — ответил следователь, подумав про себя: «Тем более, что я его и сам не знаю». — Но свидетель показал, что он случайно услышал разговор Морозова и Лихачева, в котором один настаивал на какой-то сделке, а второй говорил, что это опасно, можно попасть под следствие и так далее… Что вы на это скажете?

Агинский недоуменно пожал плечами:

— Ничего не понимаю. Чушь какая-то. Не может этого быть…

С минуту оба молчали. Агинский мучительно тер ладонью лоб. Потом он отнял руку и бросил на следователя быстрый взгляд.

— Скажите, — сказал он, — а этого свидетеля случайно зовут не Семеном Коштаком?

Следователь промолчал.

— Нет, я понимаю — имя назвать вы мне не имеете права. Меня интересует: есть у него во рту две стальные фиксы?

В лице следователя что-то невольно дрогнуло, и Агинскому этого было достаточно. Он откинулся на спинку стула и заржал.

— Не вижу ничего смешного, — пробурчал Холмский недовольно.

— Извините. Сейчас… Вы читали Честертона?

— Ну, читал…

— Помните, у него есть рассказ, где человек произносит одну и ту же фразу, а четыре свидетеля утверждают, что он каждый раз говорил другое?

— Помню.

— Все дело в том, что каждый вкладывал в эту фразу содержание, которое его самого занимало. Здесь такая же картина. Этот самый Семен Коштак в свое время отсидел три года за спекуляцию, вот он и воспринимает все под определенным углом. Какие фразы он слышал?

— Ну, что-то про спекуляцию, про следствие, про то, что в случае чего Морозов обещал Лихачеву в места заключения слать посылки…

— Все ясно. Скорее всего, дело было так: Морозов с Лихачевым обсуждали свою курсовую, которую они вдвоем пишут… Писали… А тема у них такая — «Сравнительный анализ логики Аристотеля и понятийного аппарата школы логического позитивизма». В споре они употребляли соответствующую терминологию. Ведь вы не будете отрицать, что слова: «следствие», «посылка», «заключение» — это термины не только юридические и почтовые, но также и логические? А слово «спекуляция» у Гегеля встречается чуть ли не на каждой странице, но к торговле джинсами отношения не имеет. Ну, а Коштак, который сам был и под следствием и в местах заключения, естественно, воспринял это со своей колокольни. А насчет того, чего он не понял, он решил, что ребята «работают по фене»… Вы согласны со мной?

Холмский смущенно крякнул. Все его блистательные гипотезы о заговоре крупной банды спекулянтов рухнули. Но он тут же взял себя в руки и принял солидный вид. Хоть и юн был младший следователь Шурик Холмский, а умел подать себя.

— Ну хорошо, — сказал он, — оставим это. Расскажите по порядку, что вы сами наблюдали в тот день.

— О том, что нас с Лихачевым направили в сборочный цех из-за сигнала о замедлении реакции манипулятора, вы уже знаете?

— Да. Рассказывайте, что было в цехе.

— В цехе я пошел к стойке управления и переключил манипуляторы, а Лихачев занялся аварийным устройством.

— Во сколько это было?

— Не помню, я не смотрел на часы. Но вы можете получить распечатку системного журнала на магнитной лен…

— Да-да, знаю, знаю. Продолжайте.

— Так вот, Лихачев возился у манипулятора, я находился у стойки. Вдруг в цех врывается Морозов и бежит прямо к Мишке… к Лихачеву. Что они там говорили, я не слышал, но назад он шел с каким-то ошарашенным видом — как у человека, который ничего не может понять. Он подошел ко мне, и я, естественно, спросил, что он тут забыл. Он ничего сначала не ответил, а потом сказал: «А к нам шаровая молния залетела…» Я никогда в натуре шаровой молнии не видел и стал расспрашивать, что и как. Но он думал явно не о том и, повернувшись, смотрел на Лихачева. Ну, я решил выбежать, поглядеть — может, она еще не исчезла. Я успел пройти полдороги от цеха к административному корпусу, когда, действительно, увидел молнию — светящийся шар, сантиметров 15 в диаметре. Она вылетела из дверей нашего корпуса и медленно летела по направлению к сборочному цеху. Я застыл на месте и глазел на нее. Она прошла над моей головой, влетела в раскрытый дверной проем сборочного цеха и исчезла из виду.

— Сколько это заняло времени?

— Не знаю. Может быть минуты две-три.

— А дальше?

— Дальше… Как только молния влетела в цех, меня охватил непонятный страх. Я чувствовал, что сейчас должно произойти что-то ужасное, но не мог двинуться с места. Стоял, как парализованный — ноги слабые, по лбу холодный пот течет. А через пару минут из нашего корпуса выбегает начальство, выбегают дежурные техники и мимо меня, к сборочному… Я опомнился — и за ними. Ну, а в цехе уже все кончено — Лихачев мертвый, а Морозов стоит над ним с разводным ключом в руке. Я этот ключ у него из рук и вырвал. Вот, собственно, и все.

— Благодарю вас.

Следователь потер ладонью лоб. Разговор с Агинским, на который он возлагал столько надежд, его разочаровал. Он узнал лишь несколько новых деталей — все они хорошо стыковались с показаниями других свидетелей, но совершенно не объясняли нелепого поведения и нелепых показаний самого Морозова.

Молчание прервал Агинский.

— Скажите, это правда, что Морозова в убийстве обвиняют?

— Ну, пока такого обвинения не выдвинуто, но некоторые странности его поведения и противоречивые показания делают возможным и такое допущение…

— Но это же нелепо! У него не было совершенно никаких причин. Поверьте — я их обоих знаю хорошо и сразу могу сказать: это абсолютно немыслимо!

И тут следователь, вконец зашедший в тупик, сделал то, чего делать ему не полагалось, — стал делиться сомнениями со свидетелем, как бы спрашивая его совета.