На пути к Полтаве

Избрание девятилетнего Петра на престол в одночасье изменило положение Нарышкиных. Произошедшее даже превосходило то, что случилось в 1671 году. Тогда Нарышкины и их родственники, оставляя далеко позади всю равную им «братию», возносились высоко вверх. Однако это чудесное превращение было, скорее, царской милостью, наградой за родство с царицей. Теперь же они по праву родства с царем могли претендовать на большее. От такого везения у них голова пошла кругом. Хотелось получить все и сразу. Похоже, потеряла ощущение реальности и Наталья Кирилловна. Совсем недавно она прозябала без всяких перспектив — нелюбимая мачеха и мать младшего царевича. Что могло ждать ее в будущем, кроме вдовьей доли и, возможно, монастырской кельи? И тут — такой поворот! Казалось, вернулись прежние времена. Правда, она уже не супруга правящего государя. Зато она мать царя, перед которой вновь заискивают и ищут милостыни.

Наталья Кирилловна спешит насладиться успехом. Всякие приличия были забыты. Ладно, младшие братья царевны стали спальниками. 7 мая чином боярина и оружейничего был пожалован 22-летний Иван Нарышкин. Столь стремительное возвышение брата царицы задело даже аристократических сторонников Петра.

Воцарение Петра обрекало Милославских на роль, еще недавно предназначавшуюся Нарышкиным. Однако далеко не все из них были согласны с этим. В числе первых такому повороту судьбы воспротивилась сводная сестра царя, царевна Софья Алексеевна.

Среди невыразительных персонажей царского семейства Софья — фигура выдающаяся. Даже противники вынуждены были признать ее незаурядность. Сын Артамона Матвеева, Андрей Матвеев, оставивший интересные записки о начале царствования Петра, отзывался о способностях и уме Софьи в превосходных степенях. Она у него — «мужеского ума исполненная дева».

Появление Софьи в самом центре политической борьбы кажется полной неожиданностью. Но если присмотреться внимательнее, то это неожиданно скорее для нас, нежели для современников. Последние не выказывали удивления. Все это свидетельствовало о переменах в понимании дозволенного и недозволенного. И хотя речь идет о женщине, принадлежавшей к царскому семейству, то был огромный сдвиг. Отныне допустимым стало присутствие во власти не только вдовой царицы, матери правителя, что, собственно, случалось и в прошлом, но и царевны, дочери покойного государя. С легкой руки книжников Софью стали сравнивать с царевной Пульхерией, которая правила Византийской империей при своем брате, императоре Феодосии. Пример был нужен для подкрепления прав царевны, ставшей регентшей при братьях. Важно, однако, что в аналоге на первый план выдвинулась мудрость правительницы: подобно Пульхерии Софья своей прозорливостью обеспечит Российской державе славу, а подданным — процветание.

Избрание на царство в обход Ивана Петра для честолюбивой Софьи было настоящей катастрофой. Царевна отлично понимала, что при Нарышкиных ей придется жить так, как жили ее многочисленные тетки и сестры. Без мужа, ибо за своих «холопов» выдавать царских дочерей было зазорно, а православных царевичей за отсутствием православных царств просто не было. Оставалось — или класть поклоны перед иконами в золоченой клетке теремов, или беситься с карлами, дураками и фаворитами, на цыпочках крадущимися в спальни царевен. Софья не желала мириться с такой участью. Со своим умом и характером она оказалась способной на поступок. Царевна возвышает голос против избрания царем Петра в обход старшего брата: «Сей выбор несправедлив».

На похоронах Федора Софья появилась в нарушение всех обычаев — открыто, не пряча скорбного лица, взывая ко всем о защите. Демонстрация царевны подтолкнула Наталью Кирилловну на ответный ход. Не дожидаясь окончания печальной церемонии, она удалилась с Петром во дворец. Позднее ей пришлось оправдывать свой поступок усталостью девятилетнего царя. Но промах был явный: небрежение к покойному государю давало повод к осуждению, умело подогретому сторонниками Софьи. Не без их участия в Москве передавали слова Ивана Нарышкина, который, недолго думая, брякнул: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». В понимании Нарышкина мертвые — это все Милославские, которым при Петре уже не подняться.

Ход царевны позднее повторит Екатерина II, которая в отличие от Петра III, пренебрежительно отнесшегося к памяти почившей тетки, императрицы Елизаветы Петровны, выказывала неподдельную скорбь. Это запомнилось. И так же, как царевне Софье, скоро воздалось: обе достигли своих целей, прорвавшись к власти, хотя у первой эта власть осталась до конца жизни, а у второй выпала из рук. Надо, однако, иметь в виду, что именно Софья протоптала тропинку к женскому правлению в следующем, XVIII веке. В каком-то смысле и обе Екатерины, и Анна Иоанновна, и Елизавета Петровна были обязаны ей своим возвышением: после регентства Софьи то, что во главе государства может оказаться персона женского пола, уже не казалось невозможным.

После похорон Софья на две недели пропадает… из источников. О том, что делает, о чем думает, — молчание. Но, не зная деталей, мы знаем главное — вместе со своими сторонниками она готовит переворот. По отдельным фрагментам можно восстановить его контуры. Сторонники Милославских зачастили в стрелецкие слободы, где обхаживали влиятельных стрельцов, слово которых в полках было весомо. Среди тех, кто был в «пересылках», оказались братья Иван и Петр Толстые, «в уме зело острые и великого пронырства и мрачного зла в тайнах исполненных»; подполковник Иван Цыклер, «коварный, злокозненный человек», новгородский дворянин Иван Озеров. Имена Цыклера и особенно П. А. Толстого, предка наших великих писателей, стоит запомнить. Они еще отметятся в истории петровского правления.

Помимо обещаний, заговорщики щедро раздают выборным стрельцам деньги. Тут ниточка тянется прямо к царевне, потому как текут серебряные ручейки через руки ее постельницы. Словом, за стрельцами всячески ухаживают, потому что стрельцы — последняя надежда Милославских. Будучи в меньшинстве в думе и при дворе, они отлично понимали, что для исполнения их замысла — захвата власти — нужна третья сила, способная разом изменить ситуацию.

К удаче Милославских, «московское стрелечество» очень подходило для отведенной ему роли. Словно по заказу, многочисленные стрелецкие слободы превратились в большие пороховые погреба, к которым осталось только подвести фитили и запалить их. Причин для подобного скопления «горючего материала» было несколько. Здесь и давние, копившиеся десятилетиями обиды, и обиды новые, взращенные недалекими Нарышкиными. Не может не удивить и близорукость придворных пропетровских «партий», чья самоуверенность по отношению к стрельцам превзошла все допустимые пределы.

На московских стрельцов издавна возлагалось несколько важных функций. Им была доверена охрана государя и его семейства. Ежедневно два стрелецких приказа — полка — заступали на охрану Кремля. Стрельцы выполняли также полицейские и военные функции. Им даже приходилось иногда покидать столицу и «годовать» в городах, безопасностью которых особенно дорожило правительство. Подобные длительные «командировки» в мирные годы не были частыми, тем более что постоянно растущее число московских стрелецких полков позволяло чередовать этот вид службы. Несколько труднее приходилось стрельцам во время войны. Но и тогда далеко не все стрелецкие приказы расписывались по воеводским полкам — нужно же было кому-то поддерживать порядок в столице и нести караул у кремлевских башен.

Положение московского стрельца было элитарным. Это, конечно, не мешало стрельцам при случае жаловаться на трудную долю и клянчить у государей подарки и корма. Но в целом служба оставляла время для занятий промыслами и торгами, превращавшими многих стрельцов в зажиточных горожан. Известная двойственность положения иногда побуждала их поддерживать требования посадских людей. Именно так случилось во время июньского восстания в Москве в 1648 году. Стрельцы отказались защищать царского «дядьку» и главу правительства, боярина Б. И. Морозова, громогласно объявив, что они не желают выступать против «простого народа». Урок, преподанный стрельцами, не пропал даром. Молодой царь Алексей Михайлович усвоил его и в продолжение всего своего правления старательно ухаживал за московскими стрельцами. Дело доходило до смешного. Когда один подьячий дворцового ведомства предложил попотчевать луженые желудки стрельцов забродившим пивом — не пропадать же добру! — возмущенный царь приписал на полях: «Сам пей!»

Едва ли стрельцы считали, что время второго Романова было для них самым лучшим. Недовольных и недовольства всегда хватало. Однако на деле это было именно так. Царю Федору не пришлось испытать шок от народных волнений, поэтому он был ровен со стрельцами, то есть обращал на них внимания столько, сколько следовало обращать — или не обращать. Впрочем, главная причина падения стрелецкого статуса заключалась не только в отсутствии трепета у Федора Алексеевича перед московским гарнизоном. С формированием солдатских и рейтарских полков роль стрельцов как военной силы сходила на нет. Ни по своей выучке, ни по психологии они не могли поспорить с созданными по новому образцу формированиями, такими, как Выборные московские полки. Стрельцами перестали дорожить. Уже без прежней осмотрительности их гнали на войну, не особенно заботясь о вознаграждении и тяжести выпавших на их долю служебных передряг.

Чигиринские походы опустошили стрелецкие слободы. Стрелецкие вдовы голосили по своим порубленным янычарами мужьям. Под такой аккомпанемент сердца оставшихся в живых налились злобой. Как водится, гнев персонифицировался — стрельцы принялись искать главных виновников своих несчастий. Первым угодил в этот список князь Г. Г. Ромодановский. Он был большим воеводой во время Чигиринских походов и «не берег на боях стрельцов». Следом назывались чины поменьше — бывшие стрелецкие головы, по новым временам возведенные в чин полковников, которые немилосердно притесняли своих подчиненных — присваивали часть кормов и жалованья стрельцов, заставляли их работать на себя.

С конца 1681 года насилия полковников переполнили чашу терпения стрельцов. Из полков посыпались челобитные, заставившие даже нерасторопное правительство Федора Алексеевича обратить внимание на злоупотребления полковников. Замять дело «доброхотам» последних не удалось. Некоторые полковники были признаны виновными и должны были держать ответ — имуществом и ободранной кнутом спиной.

В те времена физическое наказание страшило не столь сильно, как материальное. Собственную спину полковникам было, конечно, жалко, но еще больше было жалко нажитых правдами и неправдами денег, часть которых следовало нести в Стрелецкий приказ. Под давлением ответчиков исполнение приговоров откладывалось. Стрельцы заволновались, справедливо усмотрев в этом стремление переменить все дело. Этим обстоятельством и воспользовалась Софья, сразу смекнувшая, какой шанс ей дает судьба. Нужно было лишь разжечь стрелецкий гнев и направить его в нужную сторону.

Сами Нарышкины, потерявшие голову от счастья, подлинные масштабы грозивших им неприятностей оценить не могли. Да что они! Не обеспокоились даже изощренные в интригах верхи. Ворчание стрелецких слобод мало кем воспринималось всерьез. Возможно, если бы глава Стрелецкого приказа, боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукий не прихварывал, агитация Милославских была бы не столь удачной: углядели бы угрозу, пресекли агитацию, утихомирили бы стрельцов. Но старый боярин делами в эти дни не занимался — недомогал. Ведавший же вместе с отцом Стрелецким приказом Михаил Долгорукий был слишком заносчив, чтобы обращать внимание на настроения стрельцов. Так заговор и вызревал — в сплетении текущих обстоятельств и случайностей, помноженных на злую и целенаправленную волю Софьи и ее сторонников.

Агитация Софьи строилась не на одних стрелецких обидах. Появился аргумент и повесомее. То, о чем говорила царевна вслух на похоронах брата — о несправедливом устранении от престола наследника Ивана, — оказалось как нельзя кстати. Один из летописных источников донес до нас разговоры в полках: как могло случиться, задавались вопросом стрельцы, чтобы «чрез болынаго брата… выбрали на царство меншаго»? Конечно, такое произошло не без злого умысла: все сделано «по совету бояр, которые дружны Артемону (А. С. Матвееву. — И.А.) и Нарышкиным, дабы царствовать меньшему брату… а государством владети бы и людми мять им, бояром».

Такое осмысление событий было чрезвычайно близко низам с их традиционной антитезой: добрый государь — злые слуги. Софья давала стрельцам возможность выступить в роли судий, «выводящих из царства изменников», чем, конечно, подняла их в собственных глазах. Брожение усилилось. Стрельцы собирали круги, горячо обсуждая происшедшее. Явились слухи, подтверждавшие родившиеся подозрения: во дворце «измена». Говорили: государя Федора Алексеевича извели доктора по приказу Нарышкиных. Теперь они собираются извести царевича Ивана. Иван Кириллович Нарышкин будто был недоволен доставшейся ему боярской шапкой и уже украдкой примерял венец своего племянника. Зачем это было делать Ивану Нарышкину? Никто этим вопросом и не задавался. Но бунт всегда замешивался на иррациональном и смутном.

Заговорщики спешили. Со дня на день в Москве ждали приезда Матвеева. Опытный царедворец, он мог резко усилить партию Нарышкиных. Но даже появившийся Матвеев, кажется, был усыплен. Его возвращение из ссылки напоминало триумф. Славословие лилось рекой. С 11 мая, едва Артамон Сергеевич переступил порог своего дома, его стали осаждать многочисленные просители и гости, спешившие засвидетельствовать свое почтение. 14 мая Артамон Сергеевич имел душевную беседу с патриархом и «старшими боярами», которые ему «с великою любовию честь учинили». Вечером Матвеев отправился навестить старого друга, заболевшего Ю. А. Долгорукова.

Приезд Матвеева внес успокоение в душу вдовой царицы. Привыкшая с юных лет во всем полагаться на него, она уже считала, что все опасности позади. Как здесь не вспомнить ироничную фразу князя Куракина о легкомыслии Натальи Кирилловны, не любившей отягчать себя тревогами. В действительности положение только осложнялось. Заговорщики заторопились. Голландский резидент Келлер писал: «…Ожидаются большие бедствия, и не без причины, потому что силы стрельцов велики, а противопоставить им нечего». Признание удивительное. Получалось, кто хотел знать об обстановке в столице — знали, кто не хотел — надевал на глаза повязку…

Бунташные времена

Утром 15 мая стрельцы были подняты слухами о гибели царевича Ивана от рук Нарышкиных. Под колокольный всполох и барабанный бой они устремились в Кремль. Опередивший мятежников князь Федор Урусов принес во дворец страшное известие о бунте. Ответные меры, предпринятые Матвеевым, запоздали — стрельцы уже ворвались в Кремль и заполонили Соборную площадь. Оставалось одно — начать переговоры. Как ни тревожно складывалась ситуация, но, пока не пролилась первая кровь, у Матвеева имелись шансы «утешить бунт». Тем более что слухи о гибели Ивана были ложными.

На Красное крыльцо в сопровождении патриарха, бояр, царицы Натальи Кирилловны вышли царь Петр и царевич Иван. Матвеев обратился к стрельцам с увещеванием: все в добром здравии и в Кремле нет изменников. Вас обманули! Старый боярин не зря начинал свою карьеру стрелецким головою. Он знал, как говорить со стрельцами. Его спокойная речь и вид двух мальчиков заметно поубавили мятежный пыл. Самые дерзкие подступали к царевичу Ивану: «Ты и вправду Иван Алексеевич?.. Точно?» Сомнение восставших объяснимо: царских сыновей до их совершеннолетия скрывали от любопытных глаз. Так что опасения подмены имели под собой основания. Но перепуганный царевич, хотя и через силу, отвечал на все вопросы: да, он Иван Алексеевич, настоящий, не подменный.

Стрельцы растерялись. Они пришли карать изменников, но оказалось, что карать некого. Измены и изменников нет. Есть царь Петр, царевич Иван, патриарх и Боярская дума. Это был момент, крайне опасный для организаторов мятежа. По-видимому, никто из них не предвидел подобного поворота с лицезрением целехонького царского семейства и умиротворяющими речами Матвеева и патриарха. Чаши весов бунта зависли в зыбком равновесии. И тогда в события вмешался случай, оказавшийся на стороне Софьи. Наталья Кирилловна увела во дворец сына и пасынка. На первый план выступил боярин Михаил Долгорукий. В отличие от Артамона Сергеевича он, похоже, знал лишь один язык общения с чернью — крики да угрозы. Настроение стрельцов мгновенно изменилось. Унявшаяся было ярость вновь вскипела. Князь был схвачен и под одобрительные крики толпы: «Режь его на куски!» — растерзан.

Теперь уже не приходилось надеяться на прощение. Первая кровь была пролита. Отныне стрельцам оставалось одно — расправиться со всеми, кто мог впоследствии устроить над ними судилище. Следующей жертвой стал Матвеев. Его обнаружили в сенях. На глазах Петра царицу и старого князя Черкасского, которые пытались заслонить Артамона Сергеевича, отбросили в сторону. Боярин был опрокинут, выволочен на Красное крыльцо и сверху прямо через каменные перила сброшен на копья.

Убийства и погромы прокатились по всей столице. Однако они не были случайны. В перечне жертв — большинство противников Милославских. Правда, сами стрельцы, ослепленные сознанием собственной силы, готовы были вознести себя до орудия Божественного Промысла. Но в действительности они были не более чем марионетками, не всегда послушными, но тем не менее отзывчивыми на натяжение нитей пальцами кукловодов — Софьи и ее единомышленников. И эти кукловоды умело направляли гнев восставших против своих заклятых недругов.

Еще накануне восстания в стрелецких слободах ходили списки с именами «изменников». Это было, несомненно, совместное «творчество» организаторов заговора и стрельцов. В списки угодили стрелецкие обидчики. Но основу их составили главные противники Милославских — Нарышкины и близкие к ним приказные и придворные деятели, а также фавориты умершего Федора Алексеевича. Преступив черту, стрельцы в поисках «изменников» кинулись в кремлевские терема, заглядывая даже в святая святых — личные покои членов царского семейства. Свидетелем всего этого невиданного неистовства — с расправой над Матвеевым и дядьями, с насмерть перепуганной, отброшенной грубой толпой в угол Столовой палаты матерью, со злорадно торжествующими Милославскими — стал девятилетний царь-мальчик. Такое не просто впечаталось в память — потрясло и надломило. До сих пор жизнь мальчика была наполнена любовью отца, ласками матери, угодливостью слуг. И в одночасье — обвал, кровавая потеха стрельцов. По точному определению одного историка, с этой поры Петр «научился бояться».

Страх и ненависть к стрельцам, к Софье, ко всем противникам, навсегда зачеркнувшим его прежнее восприятие жизни, — вот что врезалось даже не в сознание, а в подсознание будущего преобразователя. Современники, а следом за ними и историки свяжут с майским бунтом неустойчивую психику Петра, его возбудимость, переменчивость, нервический тик лицевых мускулов — предвестник приступа необузданного гнева. Возможно, к этому следует прибавить и жестокость Петра, выходившую за границы даже для того, далекого от гуманизма времени. Чувствуется, что Петром часто руководил не разум, а обыкновенный страх, который ему не под силу одолеть и который превращал его в злобного и мелкого мстителя. Это сказано вовсе не для оправдания Петра — какое уж тут может быть оправдание! Это, скорее, попытка понять корни необычайного жестокосердия царя. Майский бунт изломал и опалил Петра, лишив его душевного здоровья. Психологически здесь лежит объяснение главной особенности петровского реформирования как решительного разрыва не просто с прошлым, а с глубоко ненавистным прошлым.

Бунт бушевал несколько дней. Мало кому из противников Софьи и стрельцов удалось уцелеть. 17-летнего Афанасия Нарышкина за волосы вытащили из алтаря Воскресенской церкви и зарубили. Боярина Г. Г. Ромодановского схватили у Чудова монастыря, побитого и ободранного, приволокли на Соборную площадь, где и подняли на пики в отместку за Чигирин. Так гордому воеводе аукнулись слезы стрелецких вдов. В собственном доме был растерзан «большой» боярин Ю. А. Долгорукий.

23-летнему боярину Ивану Нарышкину удалось в первый день восстания ускользнуть от стрельцов. Но столь велика была к нему ненависть, столь много возвели на него вин мятежники, что на ночь по всему Кремлю были выставлены караулы — чтобы, не дай бог, виновный не ушел от возмездия. Конечно, все приписанное стрельцами и Милославскими Ивану было напраслиной. Царя Федора он не травил и царского венца не примерял. Вся «вина» его заключалась разве в том, что он сразу был пожалован в бояре, чем, конечно, вызвал зависть и раздражение. Боярская шапка превратила Ивана в крайнего — не могли же бунтовщики отыгрываться на царице или царе Петре!

Ивана Нарышкина вместе с тремя младшими братьями и отцом скрывали сначала в комнате восьмилетней царевны Натальи Алексеевны, затем в покоях царицы Марфы Апраксиной, вдовы царя Федора. Возможно, в Кремле с его многочисленными комнатами, сенями и переходами игру в прятки можно было вести бесконечно. Но стрельцы не были расположены к долгим играм. Их гнев, умело подогреваемый Милославскими, не остужался, они просто перестали шарить по темным углам и подступили с ультиматумом к патриарху и царице Наталье — выдайте нам «изменников». В противном случае мятежники грозились взяться за всех бояр и даже за царское семейство.

Наталья Кирилловна была в растерянности. Никто не желал поддержать ее, решать приходилось самой. Едва ли не впервые за все эти дни вышла из тени Софья и произнесла вслух то, о чем думали все: «Братцу твоему не отбыть от стрельцов. Не погибать же нам всем из-за него». Должно быть, для матери Петра это была одна из самых тяжелых минут жизни. Она велела позвать брата. Тот явился. Потом, после разговора с сестрой, пошел в домовую церковь причаститься и собороваться. Не теряя все же надежды умерить кровожадность стрельцов, царица вручила брату икону. Но все было напрасно! Если бунтовщики не испугались пролить кровь в самой церкви, то мог ли их остановить образ Богоматери? Наталья Кирилловна заколебалась. Прощание затягивалось, стрельцы выражали нетерпение. Теперь уже к царице подошел боярин Яков Одоевский: «Долго ли, государыня, будешь ты держать своего брата? Пора уж его отдать. Ступай скорее, Иван Кириллович, не дай нам всем из-за тебя пропасть».

Бояре, конечно, не пропали. Пропал молодой Нарышкин. На глазах вскрикнувшей царицы его за ноги поволокли в пыточную Константино-Елецкую башню. Стрельцам очень хотелось добиться от него признания вины, а значит — своих заслуг. Но неожиданно Иван Кириллович проявил твердость духа — стойко перенес все мучения и вины не признавал. Тогда полумертвого, истерзанного Нарышкина потащили на Красную площадь — казнить.

Со смертью Ивана Нарышкина стрельцы наконец насытились. Тела убитых — шести бояр, двух дьяков, четырех стольников и других, — «взем за ноги и вонзя копия в тело», бросили на Красной площади, близ Лобного места. Лишь неделю спустя родственникам разрешено было забрать останки, чтобы предать их земле.

Стрельцы объявили о прекращении казней. Они извели главных «изменников», оставшихся должны были судить государь с боярами. Правительству пришлось срочно удовлетворять требования стрельцов, которые поспешили к своим старым требованиям прибавить новые. Отныне стрельцов стали называть полками «надворной пехоты», что, по-видимому, в их понимании означало постоянное пребывание при дворе. Им было выдано жалованье. В память о майских событиях, «чтоб впредь иныя, помня… чинили правду», на Красной площади воздвигли своеобразный памятник — «столп» с медными пластинами, на которых были перечислены вины убиенных «изменников». «Столп» призван был окончательно реабилитировать стрельцов и навсегда пресечь одно только намерение упрекнуть их в «неправедном убойстве».

Еще до возведения «столпа» в Грановитой палате стали устраивать столы для стрельцов. Эта форма отличия не была новостью. Подобное случалось и раньше. Однако на этот раз угощали не избранных и не отдельные полки, а всех стрельцов. Полки приглашались поочередно. К пирующим выходила сама Софья и жаловала чарками с водкой — привечала и хвалила за верность. Старалась царевна не зря. С утешением бунта вовсе не был окончательно решен вопрос о власти. Партия Нарышкиных была сокрушена, царица Наталья Кирилловна раздавлена обрушившимися на нее несчастьями, но Петр по-прежнему оставался царем, а Софья и ее брат Иван — лишь членами царского семейства. 23 мая из стрелецких полков пришла челобитная с требованием возвести Ивана на царство.

Боярская дума не осмелилась противиться. Софье, впрочем, и этого было мало. Последовало новое требование, и убогого Ивана признали старшим царем, что, конечно, должно было в дальнейшем упрочить положение Милославских.

Губительное соправительство, о неприятии которого еще совсем недавно говорил патриарх Иоаким, стало фактом. Но теперь приходилось делать хорошую мину при плохой игре. В соправительстве были найдены положительные стороны: государи подрастут, один станет воевать с недругами, другой займется управлением государства, и все придет в совершенство.

29 мая стрельцы явились с новым требованием: поскольку оба государя еще не совершеннолетние, правительницей при них должна стать сестра, царевна Софья Алексеевна. Нетрудно было догадаться, откуда дует ветер. Но, как и прежде, перечить в думе никто не осмелился. «Матушке» Наталье Кирилловне пришлось пережить очередное унижение и уступить первенство регентше Софье Алексеевне.

25 июня состоялась церемония венчания Ивана и Петра на царство. Чины царского венчания, включая речи участников, были своеобразным воплощением самодержавной идеологии. В чинах выражались представления об истоках, основах и пределах власти, миссии самодержца, поэтому всякие новации здесь — свидетельства важных перемен как в идеологии, так и в раскладе политических сил. В случае с Петром и Иваном последнее обстоятельство наложило на процедуру венчания след самый заметный. Ведь прежде в истории Русского государства никогда не случалось, чтобы на трон всходили сразу два человека. Эта растерянная торопливость нашла свое вещественное воплощение. Так, поскольку времени на изготовление двойного трона не было, трон Алексея Михайловича просто… разделили перегородкой. Возникли сложности и с шапкой Мономаха. Ее в отличие от трона нельзя было разделить. Но не случайно Милославские разделили братьев на «старшего» и «младшего». Венчали их по очереди, водружая заветную шапку на каждого. По окончании церемонии, когда самодержцы устроились на отцовском троне, на «старшего царя», Ивана, надели Мономахов венец, на младшего — его наскоро сделанную копию.

Особенность ситуации отразилась и на смысловой стороне венчания сводных братьев. Если прежде чины венчания старательно подчеркивали завещательный мотив — умирающий монарх «благословлял царством» своего наследника, то в 1682 году от этого пришлось отказаться. По окончательной версии, Федор ничего никому «не завещал», а просто «оставил… царство». Братья же «восприняли обще» скипетр и державу и «учинилися» на царстве по «Божьей воли». Подобная интерпретация — своеобразный компромисс противоборствующих сил. Но, возможно, здесь заключался и более глубинный смысл, к которому была причастна царевна Софья, ведь она сама подумывала о венчании на царство, потому для нее вовсе не нужна была завещательная воля брата Федора как лишнее препятствие, еще один возможный аргумент против ее сокровенного желания.

Подчеркнем, что последнее — не более чем предположение, пускай и подтвержденное последующими шагами честолюбивой правительницы. В 1682 году она и без того достигла многого, отстранив от власти мачеху и братьев. И все же торжество Софьи не было полным. Стрельцы — вот кто теперь вязал по рукам и ногам новое правительство. Каждый шаг приходилось делать с оглядкой на них. Опьяневшие от крови и безнаказанности, они забыли, кем и чем они были в действительности. Получив статус чуть ли не спасителей царства, они всерьез вознамерились играть самостоятельную роль и диктовать свою волю правительнице. Отчасти царевна была сама повинна в подобной ситуации. Подстрекая бунт, она льстила и превозносила стрельцов, легко уверовавших в свою высокую миссию. Конечно, стрельцы, не имея политической программы, едва ли представляли опасность, но ими могли воспользоваться соперники Софьи.

И в самом деле, охотники потеснить царевну нашлись скоро. В своих целях попытались использовать стрельцов противники церковной реформы Никона. Идея ударить челом государю для восстановления старой веры исходила еще от Аввакума с его пустозерскими соузниками. После их казни в апреле 1682 года эта затея не была забыта. Напротив, наступившая анархия подхлестнула расколоучителей, вселив надежду на благоприятный исход «всенародного челобитья». Казалось, многое тому способствует: растерянность и слабость правительства, открытое сочувствие стрельцов и самого боярина, князя Ивана Андреевича Хованского, который возглавил Стрелецкий приказ после гибели Долгоруких. В свое время гордый боярин был даже бит батогами за приверженность к древнему обряду. С тех пор он стал осторожнее, ходил в никонианскую церковь, но в среде старообрядцев почитался своим.

Именно близкие к староверам стрельцы подали челобитную с требованием «старую православную веру восстановити». На 5 июля был назначен публичный диспут. Любопытно, что Наталья Кирилловна, совсем недавно пострадавшая от стрелецкого буйства, поспешила предупредить стрельцов о возможности ареста их вождей в царских палатах. У придворной борьбы свои правила, и теперь уже вдовствующая царица была не против столкнуть стрельцов с правительницей.

Спор со староверческими вождями состоялся в Грановитой палате в присутствии бояр, духовенства, царевен Софьи Алексеевны, Татьяны Михайловны и царицы Натальи Кирилловны. Вдовая царица была посажена ниже царевен, что должно было показать всем, кто есть кто при московском дворе. Ревнители старины явились в Кремль в сопровождении возбужденного народа, с крестом, Новым Заветом и иконой Страшного суда. Но «пря» — диспут как таковой не получился. Да он и не мог получиться. То был спор глухого со слепым, ведь в действительности никто и не желал слушать друг друга.

Патриарх Иоаким встретил вошедших вопросом: чего они добиваются? Суздальский протопоп, старообрядец Никита Пустосвят гордо ответил: мы пришли бить челом об исправлении веры. Расколоучителя нападали, патриарх защищался, отвергая один их аргумент за другим. Софья решительно поддерживала Иоакима. Расколоучителя в ответ кричали о неодолимости своего богословия. Временами дело доходило до рукоприкладства. Распалившись, Никита Пустосвят полез в драку с холмогорским архиепископом Афанасием, некогда числившимся в рядах старообрядцев.

В подобных прениях чрезвычайно важно общее впечатление. Упорство и страсть инициаторов спора давали им все преимущества. Софья первой уловила опасность и прервала диспут, обвинив Никиту в оскорблении царей, будто бы утративших благочестие. Брошенные в гневе слова много значили — обвинение в столь тяжком проступке давало в руки властей грозное оружие.

Старообрядцы же посчитали такое завершение диспута своей победой. Они выскочили на заполненную народом Соборную площадь с криками «Тако слагайте персты!», «Перепрехом, победихом!» (т. е. переспорили и победили). На самом деле не было ни того, ни другого. Оказалось, что вся сила ушла в разговоры. В полках не нашлось охотников ссориться из-за веры с правительницей. Софья вновь прибегла к тактике уговоров, обещаний и наград, внося раскол в стрелецкую среду. Потому, когда ее люди схватили староверов во главе с Никитой, никто за них не вступился. 11 июля голова неистового Пустосвята скатилась с плахи.

Победа над староверами радовала, но желаемой свободы не приносила. Софья по-прежнему пребывала в зависимости от «надворной пехоты». Ситуация осложнялась трениями Софьи с Хованскими, в первую очередь с князем Иваном Андреевичем. Последние не выдвигали никаких политических проектов — борьба шла за влияние, власть, первенство в думе. У современников Иван Андреевич Хованский заслужил прозвище Тараруй — хвастун, пустомеля. Он и в правду не отличался большим умом, зато был необычайно спесив и упрям. Царь Алексей Михайлович часто выговаривал ему за это и в сердцах прямо называл дураком. Однако и обойтись без него не мог, давая ответственные воеводские должности. Похоже, Тишайшего привлекала в Хованском храбрость. Правда, то была скорее безоглядная храбрость простого воина, чем мудрая отвага полководца. Зато она толкала Хованского к действию, порождала инициативу — черту, редкую для военачальников того времени. За эту чаще всего безответственную инициативу Хованского поляки и шведы не раз жестоко били, но и он не оставался внакладе, даже побеждал, заработав репутацию «человека смелого, внушающего отвагу и другим».

Как всякий авантюрист, Хованский был склонен к простым схемам: все трепещут перед стрельцами, стрельцы прислушиваются к нему, значит, все должны трепетать и считаться с ним. Когда царевна Софья распорядилась отставить одного стрелецкого подполковника, Хованский расшумелся, между тем прежде подобное чинить не смели. В запале Иван Андреевич даже пригрозил, «что еще копьям время не прошло». Скорее всего, про копья говорено было без умысла, для острастки. Если бы про это князь думал всерьез, то, разумеется, язык бы придержал. Но с претензиями неуправляемого Хованского приходилось считаться. Тем более что в думе сидели шестеро Хованских. В глазах придворных Иван Андреевич со стрельцами стал олицетворять смертельно опасную стихию, которая неведомо на кого и когда может обрушиться. Жить же в вечном страхе совсем не хотелось.

Правительница воспользовалась подобными настроениями, чтобы положить конец хованщине. Действовала она коварно и расчетливо. В начале сентября царевна вместе с обоими царями покинула столицу. Это сразу же поставило «надворную пехоту» в невыгодное положение. Почувствовав себя вдали от стрелецких слобод в безопасности, Софья осмелела. Она исподволь стала собирать силы для «очищения… царствующего нашего града Москвы» от мятежников, живущих «во всяком безстрашном самоволстве». Одновременно готовился удар и по Хованскому, оставленному на время отсутствия царей управлять столицей.

В середине сентября якобы для встречи посланца украинского гетмана Самойловича правительница вызвала из Москвы в Троицу Ивана Андреевича с сыном Андреем. Схваченные порознь на Московской дороге, они были обезоружены и привезены в село Вознесенское близ монастыря. Суд был скорый, с загодя заготовленным приговором из семнадцати пунктов. Хованские оказались повинны во множестве преступлений, включая такие «великие и страшные дела… чево не только говорить, и мыслить страшно» (это был намек на династические планы Хованских, связанные с желанием «Московским царством овладеть»). Словом, обвинений для смертного приговора оказалось с избытком. Не мешкая, на площади близ Путевого дворца Хованским снесли головы. Произошло это 17 сентября, в именины Софьи. Так царевна отпраздновала свое двадцатипятилетие, получив самый дорогой «подарок» — головы Хованских.

Гибель Хованских вызвала растерянность среди стрельцов. В страхе перед наказанием они раскрыли арсеналы и втащили на стены пушки — приготовились к осаде. Софья в ответ стала собирать дворянское ополчение. Роли переменились. Стрельцы из спасителей царства превратились в бунтовщиков. Теперь уже не они, а правительство прибегло к языку ультиматума. От «надворной пехоты» потребовали разоружения и полного подчинения, после чего «вины их им будут отданы». Стрельцы капитулировали. В декабре правительница с царями вернулась в Москву. Была перевернута последняя страница в затянувшейся истории с воцарением Петра и его брата Ивана.

Победа была закреплена назначениями, отдавшими власть в руки царевны и ее сторонников. Правой рукой правительницы стал князь Василий Васильевич Голицын. Выдвинулся он еще при царе Федоре Алексеевиче с репутацией западника и реформатора. Самого Голицына нельзя было отнести к ярым сторонникам Милославских. Напротив, с И. М. Милославским у него были натянутые отношения, тогда как с могущественным боярским кланом Долгоруких — родственные и дружественные. Но Софья перетянула боярина на свою сторону. Голицын получил в свое ведение Посольский приказ, став, по определению иноземцев, канцлером — главою правительства. Им же принадлежат восторженные отзывы о князе: умен, образован, речист.

Голицыну вместе с Софьей удалось постепенно оттеснить от власти И. М. Милославского, сыгравшего столь важную роль в майских событиях. Обиженный боярин громогласно обвинил Василия Васильевича в корыстолюбии: «За деньги продаст не только государство, но и душу». Досталось и племяннице, которая растрачивала на своего фаворита казну. В конце концов Иван Михайлович даже попытался сыграть сольную партию, затеяв женитьбу царя Ивана. Но влияние старого боярина сошло на нет. Ему не удалось одолеть регентшу. Вскоре он сошел в могилу, оставив о себе печальную память и жгучую ненависть царя Петра, считавшего Милославского главным виновником майского бунта.

Смерть Милославского избавила В. В. Голицына от опасного конкурента. Теперь он мог оправдать те надежды, которые на него возлагались. Но оказалось, что хвалебные голоса преувеличивали таланты Василия Васильевича. Историки назвали его «канцлером предпетровской эпохи», намекая тем самым на признание боярином необходимости преобразований и даже на их начало. Но одно дело — идеи и разговоры, другое — умение все организовывать, находить подходящих людей, проявлять политическую волю, видеть главную цель и промежуточные рубежи, словом, делать все то, что должен уметь выдающийся государственный деятель. Между тем строить планы у Голицына получалось лучше, чем претворять их в жизнь.

Современники Голицына отзывались о нем с большой долей скептицизма. В 1697 г., после провала заговора против Петра, один из его участников, А. П. Соковнин признался на допросе: «Чаю, они, стрельцы, возьмут по-прежнему царевну (т. е. вызволят ее из Новодевичьего монастыря и поставят правительницей. — И.А.), а царевна… возьмет Василия Голицына, а князь станет по-прежнему орать (выделено нами. — И.А.)». Это — о стиле руководства канцлера.

Еще одна опора правительницы — Федор Федорович Шакловитый. Этот человек не мог похвастаться происхождением. Зато все, чего он достиг, — результат его собственных усилий, цепкого ума и ненасытного честолюбия, делавшего его абсолютно не разборчивым в средствах. Именно такой «мастер на все руки» был особенно нужен Софье. После падения Хованских Шакловитому был отдан Стрелецкий приказ. Бывший подьячий Тайного приказа должен был приструнить распоясавшихся стрельцов. Он справился. При нем стрельцов взяли в такой оборот, что они не смели пикнуть. Все полученные ими после майских событий привилегии и пожалования, включая звучное название «надворная пехота», канули в Лету вместе со «столпом» на Красной площади, который снесли по приказу правительницы Софьи.

Преображенское

Опасность, исходившая от регентши и ее окружения, побуждала Наталью Кирилловну к поиску безопасного убежища — подальше от Кремля, поближе к немногим верным людям, осмелившимся открыто демонстрировать свою привязанность ко двору младшего царя. Эта тревога не осталась не замеченной Петром. Он с детства опасался сводной сестры и рос под вечным психологическим прессом — отравят, изведут, убьют. В эти годы привычным местом обитания Петра стало подмосковное дворцовое село Преображенское.

Преображенское было летней резиденцией царской семьи. Сюда приезжали для отдыха и охоты. После смерти супруга в селе подолгу жила Наталья Кирилловна. И хотя царь Федор мачехи из Кремля не выживал, переезд в Преображенское случился, по-видимому, ко взаимному удовольствию. Воцарение Петра должно было привести село к запустению — в подмосковной резиденции царь жил наездами. Но Софья со стрельцами внесла свои коррективы. Преображенское стало уже не просто местом обитания вдовствующей царицы с царевичем Петром, а своеобразным убежищем для младшего царя и его матери. Именно здесь пройдут его детство и отрочество. Между тем если вдуматься, то название этого места в контексте петровского царствования придало ему символический характер. Многое, если не все, началось с Преображенского. И становление Реформатора. И дорога к Полтаве. И само преображение России в купели преобразований.

Пребывание в Преображенском вовсе не значит, что юный Петр совсем не появлялся в Кремле. Существовало множество церковных и придворных церемоний, требовавших присутствия монарха. Так, в 1683 году Петр и Иван принимали посольство шведского короля Карла XI. Секретарь посольства Энгельберт Кампфер оставил описание этой аудиенции. Заметим, что взялся секретарь за перо не из праздного любопытства. Это — прямая обязанность дипломатов, бывших в силу своего профессионального занятия неплохими физиономистами и психологами. Вглядываясь в братьев, Кампфер пытался определить характер, темперамент монархов, предугадать их будущность и будущность страны под их властью.

Первое, что поразило секретаря посольства, — несхожесть сводных братьев. На приеме Иван сидел, «надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя… почти неподвижно». Иначе вел себя Петр: «Младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое; молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью… Живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верящую грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дав времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил со своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: „Его королевское величество, брат наш Каролус Свейский по здорову ль?“»

Поведение двух братьев в самом деле сильно разнилось. Правда, нельзя сказать, что в неподвижности и опущенном взгляде Ивана ощутима его ограниченность. В этом случае он вел себя, как подобает государю, важно и степенно, как и наказывали требовавшие послушания наставники. Несомненно, о послушании не единожды напоминали и Петру. Но он слишком непосредственен, чтобы помнить о наставлениях. Вся церемония ему очень интересна, и он даже не пытается скрыть это. Кажется, здесь можно разглядеть нечто большее, чем просто детское любопытство. В этом подвижном, как ртуть, одиннадцатилетнем мальчике уже присутствует та внутренняя самостоятельность в поступках и суждениях, без которой Петр не стал бы Петром Великим.

В дальнейшем иностранцы не упускали случая присмотреться к Петру. При этом все в один голос отмечали его живой ум и энергию, столь отличавшие его от косноязычного Ивана. Отмечен был рано проснувшийся интерес младшего царя к военному делу. Голландский резидент Келлер пророчествовал в 1685 году: «…Когда он достигнет зрелости, мы можем с уверенностью ожидать от него смелых поступков и героических деяний».

Быстрое взросление Петра радовало близких и пугало Софью. Еще немного, и Петр предъявит свои неоспоримые права на власть. Дело отчасти могла поправить женитьба Ивана. В 1684 году Софья сосватала брату Прасковью Салтыкову. Свадьба привела двор младшего царя в уныние: было ясно, что из цепких рук правительницы семейство царя Ивана с будущими чадами-наследниками едва ли вырвется. Похоже, регентша намеревалась править вечно! Один только Петр остался равнодушен к произошедшему. Во-первых, он хорошо относился к Ивану и даже жалел его. Во-вторых, молодой Петр вовсе не стремился быть в курсе всех перипетий придворной борьбы. Он, конечно, стал рано разделять неприязнь, которую питала царица к своей падчерице. Но его одолевали совсем другие заботы. Пребывание в Преображенском открыло перед ним такие возможности, о которых едва ли можно было помыслить в кремлевских хоромах. Здесь было, где развернуться. К тому же материнский догляд не был слишком строгим. Петр не преминул воспользоваться свободой, отдавшись всецело любимому делу — военным упражнениям.

По тогдашним представлениям, война — занятие, достойное государя. Военное воспитание Петра начал еще отец. Выше уже говорилось о том, что чадолюбивый Алексей Михайлович заполнил покои сына потешными лошадками, карабинцами, барабанцами, пистолями и иным игрушечным оружием. Он же успел приставить к сыну полковника Менезиуса, начав, таким образом, военное обучение сына раньше «науки книжного научения». Трудно представить, что мог преподать маленькому Петру шотландский полковник. Но, во всяком случае, от военных потех он мальчика не отвадил. Напротив, по уверению Крекшина, одного из первых биографов царя, мальчик ничем иным и не интересовался.

У Петра еще при жизни Федора появились несколько «живых солдат» — товарищей по играм, с которыми он занимался военными упражнениями. Обычно круг общения царевича — дети царедворцев, спальников, стряпчих, стольников, которые взрослели вместе с ним и со временем могли оказаться в числе самых доверенных слуг. Так по крайней мере было с Алексеем Михайловичем. Петр многое переиначил. Его «робятки», конечно, были при случае слугами, но более — солдатами.

«Потешные робятки» начинали скромно, с деревянных пушек, сабель и ружей. Но очень скоро Петру вся эта бутафория надоела. Летом 1683 года он потребовал сменить деревянные пушки на настоящие. Затем он решил увеличить число «потешных». По его требованию на солдатскую службу к царю отправили сокольничих, которые после смерти Алексея Михайловича оказались не у дел, и молодых дворян. Но и этого Петру показалось мало. В «потешные» стали брать людей из солдатских полков. В первую очередь из расположенного рядом с Преображенским Бутырского полка. Постепенно царское увлечение разрослось до нешуточных размеров. Играли уже всерьез. С приступами и боями «наступательной и заступательной войны». Под барабанный бой ходили в походы по ближайшим монастырям и селам. В 1685 году заложили для овладения искусством осады и обороны крепостей Пресбург.

Крепостица была «потешной», однако бастионы и рвы — самые настоящие, так что при возникновении реальной опасности в ней даже можно было отсидеться.

Итог петровских игр известен. Из «потешных» выросли два коренных полка гвардии — преображенцы и семеновцы (впервые это название было употреблено в 1692 году). К концу 80-х годов их организация, выучка и вооружение были таковы, что они стали пригодны для настоящего дела. Разумеется, по численности «потешные» сильно уступали стрельцам, но в Преображенском спали спокойнее, зная о караулах, стерегущих Московскую дорогу. Так позднее правнук Петра, будущий император Павел I отгородился своими гатчинцами от Царского Села, подозревая «большой двор» Екатерины II в намерениии золировать и лишить его престола.

Младший царь с головой окунулся в военные упражнения. С чисто петровским упорством он принялся осваивать военное дело с самого «фундамента» — солдатского ремесла. Позднее, когда император погнал дворянство в казармы, он имел полное право сказать, что сам вкусил горький солдатский хлеб. Если вдуматься, то здесь Петр загадал для потомков одну из самых трудных своих загадок: что заставило его так поступать? Конечно, у Петра позднее можно найти ответ: мол, он хотел быть образцом, «лечил подданных примером». Но ведь это говорил взрослый Петр! Трудно представить, чтобы тринадцатилетний, пускай и не по летам развитый подросток заглядывал так далеко. Быть может, одно из объяснений — неизбывная любознательность этого государя, для которого познать уже тогда означало еще и испытать?

Но легко быть любопытным и упорным в деле, которое в охотку. А как быть с тем, что обычно отпугивало детей, с «книжным научением»?

Традиционно обучение на Руси начиналось с пяти-шестилетнего возраста. Так, отец Петра был посажен за букварь, когда ему было чуть больше пяти лет. Обучение проходило по Часовнику, Псалтыри и Апостолу и было, по сути, религиозным. Старшие сыновья Алексея Михайловича уже не ограничивались курсом традиционного «начального обучения». Царевичи Алексей и Федор изучали грамматику, риторику, диалектику, геометрию и иные дисциплины, входившие в перечень «семи свободных художеств». Преподавали им и языки — латынь, польский, возможно, греческий. Казалось, при таком понимании роли образования Петр должен был пройти обновленные «университеты», быть может, даже более продвинутые в сравнении с образованием старших братьев. Однако смерть отца и последовавшие за ней события изменили ситуацию. Возобладали иные настроения. Петр уже не получил таких учителей, какие были у Алексея и Федора.

К обучению Петра приступили в марте 1677 года{2}. Инициатором будто бы выступил царь Федор, объявивший Наталье Кирилловне: «Пора, государыня, учить крестника». Сразу возникла проблема учителя. Обыкновенно его подыскивали в приказной среде. Требования были достаточно суровые. Обращали внимание не столько на профессионализм, сколько на нравственные качества претендента. Он должен был быть «тих» — благочестив и «не бражник». Обычно первым учителем Петра считают Никиту Моисеевича Зотова.

Учеба давалась Петру легко. Скоро овладев чтением, перешли к письму. Обучался Петр по роскошной скорописной азбуке.

Однако образцы скорописи царевича не особенно впечатляли. Причина тому — темперамент. Там, где были нужны сообразительность и запоминание, больших трудностей не возникало — цепкая память мальчика схватывала все на лету. Но если обучение требовало прилежания, монотонного и однообразного повторения, с непоседливым учеником возникали большие проблемы. Во всяком случае, грамматика и почерк Петра приводят в отчаяние — если не современников, то историков, читающих документы, написанные и правленные царем.

При обучении Петра широко использовались так называемые потешные книги и тетради. Это было, по сути, воплощение в жизнь дидактических принципов наглядного обучения — разглядывание картинок и гравюр с устными пояснениями учителя и бесконечными вопросами ученика. Известно, что первую такую книгу разрисовывали для Петра костромские иконописцы еще в мае 1673 года, когда царевичу не исполнилось и года. Впоследствии, по крайней мере еще трижды, царевичу на заказ делали «потешные книги и тетради». Любопытно, что 29 апреля 1682 года, сразу же по восшествии Петра на престол, Т. Н. Стрешнев преподнес ему «сто листов фряжских». Подарок был, по-видимому, со смыслом — стольник хорошо знал, чем можно угодить юному монарху. Наконец, по книгам «с кунтушами» — картинками учил Петра и Никита Зотов.

«Кунтуши», «фряжские листы», даже «потешные тетради», выполненные русскими живописцами, по исполнению, перспективе, самой постановке и трактовке сюжета поневоле приучали к западноевропейскому восприятию действительности. Это иное видение мира проникало в сознание ученика, будило воображение. Особенно увлекали мальчика батальные сцены, виды городов, географические и астрономические карты. В учебной комнате Петра появился глобус, у постели — модель корабля. Быть может, именно здесь и следует искать истоки увлечения морем, кораблями, Западом?

С завершением «начального курса» образования Петра никто не поставил вопроса о его продолжении. Причины разные: царь Федор позаботиться об этом просто не успел; царевна Софья образованием сводного братца не занималась; Наталья Кирилловна и ее окружение едва ли об этом задумывались. Больше того, приходится говорить о том, что даже традиционное «начальное» обучение Петра имело пробелы. Среди многочисленных рассказов-анекдотов о Петре Великом есть и такой: царь привязывал к дереву своего учителя Зотова и убегал к «потешным». При этом, чтобы Никита Моисеевич не скучал и не жаловался царице, царь оставлял ему штоф с зельем. Так «благодарный ученик» будто бы пристрастил «не бражника» — учителя к пьянству. Разумеется, исторические анекдоты — источник своеобразный. В нем факты переплетались с вымыслом, для того чтобы поразить слушателя и создать запоминающийся, почти мифический образ героя рассказа. Тем не менее в этом анекдоте, по-видимому, отразились некоторые особенности обучения Петра в Преображенском или, точнее, отсутствие систематического обучения.

Следует отметить еще одну особенность образования молодого Петра. Он был равнодушен к знаниям отвлеченным, зато знания практические, приносившие пользу, вызывали у него огромный интерес. Чтобы овладеть ими, он проявлял удивительную настойчивость и трудолюбие. Лучшее доказательство этого — ставший уже классическим случай с астролябией. В 1687 году отправлявшийся во Францию Яков Долгорукий упомянул об инструменте, с помощью которого можно было, не сходя с места, измерять расстояние между двумя точками. Загоревшийся Петр наказал князю, чтобы он непременно привез его из поездки. По возвращении Долгорукий вручил Петру астролябию. Поскольку никто не знал, как ею пользоваться, послали в Немецкую слободу за голландцем Францем Тиммерманом. Голландец произвел необходимые вычисления. Петр отправил слуг проверить их точность. Результат привел его в восторг. Он тотчас оценил практическое значение прибора. Но тут выяснилось, что будущий кораблестроитель и фортификатор прибором воспользоваться не может, поскольку имел самые смутные представления об арифметике и геометрии. Пришлось возобновить занятия. Но на этот раз у Петра имелся мощный стимул — ему были нужны эти знания.

Парадоксально, но то, что будущий реформатор оказался хуже образован, чем его старшие братья, имело, по-видимому, свою положительную сторону. В знаниях братьев присутствовала немалая доля схоластики, отвлеченности. Это было образование, по сути, традиционное, тогда как Петр тянулся к знаниям более утилитарным, светским. В результате ум Петра оказался «свободным», открытым для восприятия нового.

Петр всю жизнь учился, причем с большой охотой. Разумеется, отсутствие систематического образования давало о себе знать в том, как царь решал многие проблемы. Но то, чего он достиг самообразованием, впечатляет. Пытливый ум Петра, помноженный на необычайные упорство и любознательность, сделали его человеком образованным, способным на равных вести диалог с людьми знающими, специалистами и учеными.

Пребывание в Преображенском наложило отпечаток не только на образование Петра. Оно создало совершенно особую атмосферу формирования личности будущего реформатора. Здесь, в Преображенском, ему удалось ускользнуть от тотального диктата слепой силы, имя которой — церемониал. Тяжеловесный, выстроенный на византийский лад церемониал не просто сковывал и предписывал. Он иссушал ум и сдавливал душу. Едва ли Петр, перетертый жерновами средневекового церемониала, стал бы таким, каким мы его знаем. Ни о какой «всеобъемлющей душе» «вечного работника на троне» (А. С. Пушкин) не могло бы быть тогда и речи. В самом деле, невозможно представить существование «потешных» с их военными упражнениями и боями в окружении царских, патриарших и боярских палат, кремлевских соборов и святынь. Это несовместимо. Декорациями могли быть только Преображенские поля, но не кремлевские тупики.

Если вдуматься, то все происходящее в эти годы с Петром резко контрастировало с тем, что должно было происходить с царевичем, а затем — с православным монархом. Петр взрослел в стороне от традиций, вне пределов положенного и должного. То, что для отца и брата Федора было нормой, неизменной и единственно возможной моделью царского поведения, для Петра становилось чем-то малопонятным и ненужным.

Неподалеку от села Преображенского расположилась Немецкая слобода. То был совсем другой мир, «осколок» западной Европы, возникший на берегах Яузы. Опасаясь пагубного влияния на православных жителей Москвы, церковные власти добились в середине XVII столетия выселения сюда всех иноземцев, состоявших на службе у государя или промышлявших ремеслом и торговлей. Но если традиционалисты надеялись таким образом предотвратить проникновение чужеродной культуры в Россию, то они просчитались. Напротив, средоточие европейского образа жизни на клочке подмосковной территории оказалось чрезвычайно привлекательным. Очень скоро Немецкая слобода стала притягивать русскую знать. Дорожка сюда была протоптана ею задолго до царя-реформатора. Точно неизвестно, когда Петр впервые появился в слободе. Однако в любом случае это уже был знак, свидетельство важных перемен в сознании и поведении государя.