Неудивительно, что их боялись; однако при всем том майярцу и в голову никогда не могло прийти спутать хэйма с колдуном или ведьму с хэйми. Издревле было известно, что хэймы творят добро и зло походя, без тех человеческих чувств, которыми одержимы колдуны: злоба, жадность, мстительность… Хэймы не были лишены способности получать выгоду от своего дара, однако это никогда не было для них главным; хэйм неизменно был выше корыстных интересов и всегда делал только то, что хотел.

Поэтому неудивительно, что Горту вздумал подсунуть принцессу-хэйми Руттулу. Что-то из этого сочетания непременно должно было получиться.

— Значит, решено? — констатировал Карэна.

— Кто доведет наше решение до сведения Верховного короля? — спросил Ирау.

— Я, — ответил Горту. — Мне по пути все равно заезжать к нему…

— А посольство в Сургару?

— Пожалуй, за это возьмусь я, — сказал Ирау. — Вернее, мой брат: у него есть связи в Миттауре.

И никто не задумался над следующим: а захочет ли Руттул брать в жены майярскую принцессу? По мнению принцев, вопрос ясен предельно: Руттулу выгоден этот брак. Теперь он наконец достигал официального признания Майяра, это прибавляло ему уважения соседей.

К тому же Миттаур и Саутхо, опасаясь осложнений в отношениях с Майяром, вели с Сургарой торговлю по большей части контрабандно, теперь же появилась возможность легализовать ее и поднять отношения с Сургарой на более высокую ступень.

Правда, если бы все эти соображения изложили принцам, они бы сильно удивились. Торговля, экономика? Ну, это понятия низкие. Руттулу выгоден брак с принцессой, потому что это сразу же уравняет его в сане с майярской знатью; по мнению принцев, одного этого было бы достаточно.

И они оказались правы. Каковы бы ни были соображения Руттула, на это предложение он согласился. Всю зиму велись оживленные переговоры на этот счет, а с наступлением тепла окончательно было решено отправлять принцессу в далекий путь.

Вроде бы никто не торопился, просто обычай в Майяре был такой — выдавать девочек замуж чуть ли не с рождения; их и вверяли будущим мужьям совсем крошками — пусть уж супруг воспитывает свою малолетнюю супругу, как ему больше нравится.

И с принцессой Савири не стали медлить. Карэна собрал в путь и отправил несколько повозок с принцессиным добром; сама же принцесса должна была присоединиться по дороге — Карэна так никому и не открыл местопребывание принцессы.

Стенхе получил распоряжения через своего брата Логри, имевшего еще прозвище Старик. Логри был наставником в замке Ралло, и обычно все общение с внешним миром происходило через него: при его посредничестве выбирали себе службу, постоянную или временную, хокарэмы, он вел контроль за снабжением замка припасами, и, в конце концов, именно через его руки проходила вся переписка обитателей замка и долины Горячих ключей.

— Мне понадобятся еще два хокарэма, — сказал Стенхе, ознакомившись с письмом, — кроме Маву. До Сургары путь далек.

— Кто будет платить? — осведомился Логри.

— Карэна, конечно, — ответил Стенхе.

— Нуатхо подойдет?

— Вполне.

— Тогда возьми с собой Нуатхо и Тааре. Нуатхо необходимы деньги, а Тааре пора размяться — засиделся.

— Хорошо, — согласился Стенхе. — Предупреди их, завтра выезжаем.

Маленькой принцессе очень нравилось у Горячих ключей, но съездить в далекий Гертвир ей захотелось сильнее (о еще более далекой Сургаре Стенхе умолчал: Руттулом и сургарцами в Майяре детей пугают, зачем же приводить девочку в ужас — и в Сургаре люди живут, потом привыкнет).

Маву же мысль о Сургаре совсем не понравилась. Как может хокарэм жить в этом краю мятежников?

— Не беспокойся, — хмуро сказал Стенхе, собирая принцессины одежки. — Девки в Сургаре есть, и совсем не недотроги.

Маву отвечал, что это не самая главная причина его недовольства. Гораздо больше его беспокоило то, что в Сургаре хокарэмы будут иметь совсем другое положение.

— Какой ты мнительный, — отозвался Стенхе. — Любой хокарэм в любой точке поднебесного мира занимает именно то положение, которое сам для себя создает.

— А мне не нравится мысль, что я поступаю под руку Руттула, — упрямо гнул свое Маву. — Ты думаешь, он будет использовать нас как телохранителей принцессы?

— Тебе повторить то, что я только что сказал? — сухо спросил Стенхе.

Маву вовсе не нужно было повторять. Он замолчал и с остервенением затянул завязки своего мешка.

— И в Сургаре не так уж и плохо, — вдруг заметил Стенхе. — Руттулу, видимо, хочется прослыть просвещенным государем. Говорят, он поощряет алхимиков…

— Я не алхимик, — процедил Маву.

— А я не прочь заняться алхимией, — продолжал Стенхе, не обращая внимания на реплику Маву. — Говорят, пару десятков лет назад алхимик Триману, изыскивая Магическое Первовещество, достиг цели.

— Да ну? — усомнился Маву. — И каково оно, это Первовещество?

— Этого никто не знает, — усмехнулся Стенхе. — Дело в том, что оно взорвалось и вся лаборатория Триману превратилась в груду хлама.

— От алхимика, надо полагать, тоже мало что осталось?

— Разумеется.

— Я знаю более безопасный способ получать золото, — сказал Маву. — Берешь заступ и лопатишь песочек в устье Кравист.

Догоняя обоз, тянущийся к Гертвиру, Стенхе на капризы принцессы не отвлекался. «Нас ждут», — говорил он, когда Савири просила его свернуть с пути, чтобы рассмотреть какую-нибудь очередную диковину: огромное дерево, причудливое скопление камней, цветы на лугу, рыб в ручье…

Но когда их маленький отряд прибыл в назначенное место, а обоза все не было, Стенхе разрешил принцессе развлекаться, как ей заблагорассудится. Савири была недовольна — как раз здесь ничего интересного не было: с одной стороны дороги кочковатый луг, с другой — и вовсе болото; место малопривлекательное и сырое, если не считать кургана, на котором Стенхе расположился, поджидая обоз. Савири стояла на камне и, скучая, веткой дробила комок лягушачьей икры. Разворошив один такой комок, Савири переходила на другой камень и принималась за следующий. Маву, стоя над ней, глубокомысленно следил за концом ее прутика. Нуатхо развел костер и пристроил на нем котелок. Тааре лег на сухие, нагретые солнцем камни, прикрыл лицо шапкой и притворился спящим. Стенхе зашивал дырку в теплом вэрмаа принцессы и поглядывал на дорогу. Дорога была пуста — ничто не предвещало появления принцессиного обоза.

Когда Савири надоело уничтожать лягушачье потомство, она присела к костру и начала мешать Нуатхо, то подсовывая в огонь клочки полусырой прошлогодней соломы, то теребя палкой тлеющие головешки. Нуатхо, разведший костер по всем правилам, без заметного дыма, сгреб девочку в охапку и вручил скучающему Маву. Маву посадил принцессу на плечо и, балансируя на кочках, пошел по болоту, показывая ей разные растения и рассказывая об их свойствах, полезных или вредных. Он вовсе не думал, что это будет интересно принцессе, просто другого способа занять ее он не нашел, но Савири неожиданно действительно увлеклась его объяснениями.

— Эй, аптекарь! — крикнул наконец Нуатхо. — Иди-ка горяченького похлебай.

Маву вернулся к кургану. Стенхе расстелил вэрмаа, усадил Савири и дал ей в руки кружку с обжигающим питьем. Савири зажала кружку между колен и сунула нос в пар.

— О-ой, вкусно, — протянула она.

— Не разлей, — строго сказал Стенхе. Кружка Савири угрожающе накренилась. Девочка выровняла ее и нагнулась к краю.

— Зачем ей такую тяжелую даешь? — вмешался Маву.

— Где ж меньшую возьму? — пожал плечами Стенхе. Он присматривал, как бы Савири не опрокинула кружку. — Что ж ты позавчера не уследил?

— Обоз идет, — проговорил Нуатхо, вглядываясь вдаль. Стенхе ловко поймал кружку, чуть не опрокинутую вскочившей Савири. Маву силком усадил девочку на место.

— Что же это ты, госпожа? — попенял он. — Сказали тебе — не урони, а ты нарочно бросаешь.

Савири, усевшись, взяла в руки кружку и быстро выпила уже остывающий напиток. Потом она вернула кружку Стенхе.

— Теперь можно? — вскочила она. Маву поднял ее на плечи:

— Ох, ты уже тяжелая, госпожа.

— Это ты потяжелел, как пополдничал! — рассмеялась Савири.

Она с интересом всматривалась в ползущие по дороге повозки подъезжающего обоза, махала руками, узнавая знакомые лица.

Стенхе подозвал Нуатхо и Тааре.

— Предупредите, чтоб никто не болтал о Сургаре и Руттуле, — проговорил он одними губами.

Нуатхо кивнул. Тааре с любопытством посмотрел на обоих. Вдвоем они сели на коней и помчались к обозу.

— А мы, а мы? — заволновалась Савири.

— А мы подождем, — сказал Стенхе. — Пусть они сами к нам едут.

Как только обоз подъехал, Маву усадил маленькую принцессу в крытую повозку, и камеристка принялась наряжать девочку достойным образом. Ее одели в душное, сплошь расшитое бисером и оттого негнущееся, как панцирь, платье. Платье было заметно велико, но камеристка туго затянула шнуровку узорчатого лифа и с помощью булавок уложила юбку в затейливые складки. После этого она принялась за прическу.

— Она ей колтунов набьет, — проговорил Маву, прислушиваясь к сопению принцессы, ее вскрикиваниям и негромким уговорам камеристки. Косой принцессы Маву гордился не меньше, чем гривой своего коня; мыть, чесать и заплетать косу принцессе было исключительно его правом, и он относился к этому делу ревностно. Пусть у других барышень волосы будут редкие от рахита, посеченные да спутанные — коса принцессы Савири, опекаемая хокарэмом, была длинная, густая и нежная, как шелк. Маву подыскивал специальные травки, и темная коса девочки от них отливала медью и пахла полынью.

Стенхе посмеивался над этим. Кощунство, совершаемое сейчас над волосами принцессы, было таким пустяком по сравнению с тем, что предстояло ей впоследствии. Шутка ли подумать: Сургара, мятежная Сургара, бывшая провинция Майяра, где правил таинственный Герикке Руттул, которого в последний год невесть почему стали именовать принцем.

Хокарэмов Руттул озадачивал. Насколько Стенхе знал, лет пять назад, когда Руттул стал одним из руководителей мятежа, была предпринята попытка устроить на него покушение. Посланы были два хокарэма. Один пропал без вести, другой вернулся совершенно сбитый с толку, краснющий от стыда и унижения. Однако он и словом не обмолвился даже собратьям-хокарэмам о причинах столь постыдного возвращения. Все, что добились от него, — это предложение считать Руттула хокарэмом. «Но почему, на каком основании?» — удивлялись хокарэмы. «Ну считайте тогда магом, волшебником, — раздражено ответил парень. — Только оставьте его в покое. Вам же хуже будет…»

После такого заявления личность Руттула всерьез заинтересовала обитателей Ралло. Они даже засылали к нему соглядатаев (наблюдателей). Но в поведении его не обнаружилось абсолютно ничего, что подтверждало бы его сверхъестественные способности. Некоторое подозрение вызывал его неснашиваемый костюм, но Руттул его никогда не снимал, ощупывать же одежду на человеке хокарэмы, если это не вызвано необходимостью, считали совершенно неприличным. Поэтому догадаться, что это за одежда такая, которая под дождем остается сухой и в огне не горит, было очень трудно. И если бы Руттул таскал на себе платье из обычной ткани, она бы уже давно провоняла потом, но Руттул всегда был чист и свеж, как будто только что вышел из бани.

Правда, однажды хокарэмы все же подсмотрели, как Руттул снял костюм, но дело осложнялось тем, что он предусмотрительно заперся. Унизившись до подсматривания в щели, хокарэмы обнаружили, что Руттул разложил костюм на полу, положил на него какой-то коробок, а затем, выждав около часа, убрал коробок и не торопясь оделся. Смысл этой операции остался для хокарэмов тайной, и единственное, что дала подсмотренная сцена, — наблюдение, что костюм вовсе не преувеличивает отличное сложение самоназванного принца.

Несмелое предположение, что костюм сделан из пряжи, аналогичной горному льну, объясняло несгораемость ткани, но вовсе не помогало понять остальные ее свойства.

Глава 4

В окрестностях Таруна принцессин караван оставил повозки и перебрался в лодки. По течению ладьи шли быстро, а потом, когда река растеклась вширь и скорость замедлилась, выручал попутный ветер, так что гребцам работы почти не было.

Маву едва успевал следить за принцессой. Непоседливая девочка бегала по ладье, и хокарэм должен был оберегать ее, чтобы она не свалилась в воду, не защемила руку в ржавой уключине, чтобы не выпачкала нарядное платье в смоле.

— Загоняла, — жаловался Маву старшему хокарэму. — Сколько можно!

— Следить за тем, что человек делает, порой труднее, чем что-то делать самому, — отозвался Стенхе. Он бросил взгляд на принцессу: — Погляди-ка, сейчас она на себя корзину опрокинет…

Маву, не дослушав, метнулся к девочке, поймал накренившуюся корзину, обнаружил, что в ней лежит только что пойманная корабельщиками рыба, а Савири тянет руки к еще трепещущему окуню.

— Госпожа моя, — сказал Маву, еле сдерживаясь, — ты сейчас вся перемажешься, и нам с тобой даст нагоняй твоя нянька.

— Так давай старое платье наденем, — предложила Савири.

— Нельзя, — вздохнул Маву. — Принцесса не может быть замарашкой.

О том, что она едет к королю и королеве в гости, Савири помнила и о всяком замке, который видела на берегу реки, спрашивала, не замок ли это Лабану. Но к ее разочарованию, все отвечали отрицательно, пока наконец после долгого-долгого, как казалось девочке, путешествия Стенхе не указал на серые башни:

— Вот он, Лабану-Орвит.

В замке Лабану и была совершена свадебная церемония. Сам Руттул не приехал: он никогда не выезжал из Сургары; на церемонии его особу представлял Малтэр, личность хорошо известная в Майяре. Он был незаконным сыном покойного принца Марутту от красивой дочери небогатого вассала. Красотой Малтэр пошел в мать, но был нищ и бесправен, потому что хоть отец и признал своего сына, делать для него ничего не хотел. Малтэр, попробовав поискать славы в ратном деле, очень скоро понял, что можно хорошо жить, применяя оружие, и в мирное время. Ему было двадцать три, когда он собрал шайку головорезов, по которым плакала виселица, и занялся откровенным разбоем.

Сначала на его молодечество смотрели сквозь пальцы, потом, когда он начал наглеть, деятельность его попытались пресечь, но было уже поздно. Бог весть почему Малтэр стал весьма популярен в простом народе, хотя за «заступника обиженных» он себя не выдавал. Вероятно, немалую роль в этом сыграли его приятная внешность, обаяние и удачливость, о которой рассказывали настоящие сказки. К тому же при всех его кровавых подвигах поведение Малтэра было неизменно галантным, а щедрость — царской, так что по крайней мере женская половина Майяра относилась к нему с безграничной симпатией.

При всем том был он человеком предусмотрительным и во времена сургарского мятежа, оценив обстановку, принял сторону Руттула. Руттул сначала не был склонен ему доверять, потом же, поняв, что от союза с ним Малтэр выиграет больше, чем от предательства, уже не сомневался в бастарде. Конечно, Малтэра пытались подкупить. Но что мог дать Малтэру Майяр? Поместье, пусть даже и большое, и необходимость подчиняться сюзерену. Однако в Сургаре Малтэр и так завел себе поместья, потом, женившись на миттауской княжне, получил земли в окрестностях Интави, а что касается сюзерена, то Малтэр полагал, что может обойтись без него. Зачем? В Сургаре он один из первых, никто не смеет приказать ему, и если Малтэр признает власть Руттула, то только потому, что Руттул никогда не пытался показывать свое превосходство. Пожалуй, они даже были друзьями. И поездка в Майяр за Руттуловой невестой была скорее дружеской услугой.

Малтэр любил бывать в Майяре: здесь у него имелись многочисленные связи в самых разных кругах. Он договаривался с купцами, нанимал контрабандистов, рассылал своих шпионов. Тайные операции доставляли ему удовольствие даже сейчас, когда он остепенился, и не меньшее удовольствие доставляла ему возможность поддразнивать тех, кто в те времена, когда он был нищим бастардом, пытался унизить его.

Теперь он был отнюдь не нищ. Разбой на дорогах и тайные аферы значительно обогатили его. В настоящее время под его началом было шесть каперских кораблей с отборной командой и великолепным вооружением. Одного такого корабля было бы довольно, чтобы озолотить любого, Малтэр же был богат фантастически. Он рядился в шелк и бархат, в невиданные меха и пышные перья; он не жалел для нарядов ни драгоценных красителей, ни редких кружев, ни заморских благовоний. Из украшений Малтэр предпочитал саерамисский розовато-черный жемчуг — две крупные грушевидные жемчужины украшали его серьги.

Однажды какой-то льстец стал говорить, что Малтэр куда больше Руттула достоин называться принцем. Малтэр насмешливо поднял брови: «Принц Малтэр? Фу, как пресно! Только дурак может думать, что звание принца прибавит значительности моему имени. Руттулу, впрочем, тоже. Но если это его забавляет, почему бы и нет?»

Таков был представитель жениха.

Савири, затянутая в пышный свадебный наряд, который весил почти столько же, сколько она сама, с жемчугами, вплетенными в волосы, в огромных дорогих серьгах и многочисленных ожерельях, едва дышала. У нее даже не было сил любоваться экзотическими одеждами Малтэра, хотя раньше, заметив его во дворе, она была в восторге. Маву помогал принцессе двигаться, фактически он почти весь вес ее наряда принимал на себя; Стенхе порой подменял его, давая отдохнуть, но вся свадебная церемония, если так можно выразиться, была полита потом Маву. Затем к весу наряда прибавился и вес принцессы, которая устала и уже не могла стоять на ногах, но тут к Маву присоединился Стенхе, и вдвоем они продержались до конца.

Принцессу, как была в громоздком наряде, отнесли в паланкине в ладью, и караван, к которому прибавились сургарцы, продолжил путь по реке.

Следующий день принцесса была тиха и послушна, измотанный Маву дремал, а Стенхе, на котором усталость почти не сказалась, беседовал с кормщиком.

Утаить теперь, что они направляются в Сургару, было совершенно невозможно. Стенхе ожидал плача и страхов, но, к его удивлению, все обошлось. Принцесса подошла к нему и, тронув за рукав, спросила тихо:

— Стенхе, правда мы в Сургару едем?

— Правда. А ты что, боишься?

— Я с тобой и Маву ничего не боюсь, — ответила девочка серьезно. — Но мне немножко не по себе.

— Ну вот, — улыбнулся Стенхе. — Ты же знаешь, что бояться нечего, пока мы с тобой, но почему-то боишься. Глупо ведь, госпожа моя…

— Стенхе, — спросила девочка, — а ты не бросишь меня в Сургаре ?

— Ну что ты, госпожа моя, — ответил Стенхе. — Как же я могу тебя бросить?

Ладьи спустились по реке до самой Лоагны, а потом, когда корабельщики решили, что штормов не предвидится, караван потянулся морем до устья Вэнгэ. По Вэнгэ, переправившись через пороги, ладьи дошли до Тавина, и путь был окончен.

Дом Руттула Маву понравился.

— Когда разбогатею, — заявил он, оглядываясь, — заведу себе такой же.

— Сперва разбогатей, — ответил Стенхе. Дом-то ему тоже нравился, не нравилось, каким образом устраивают принцессу. Руттул, правда, в этом не был виноват. Покои своей маленькой невесте он предоставил хорошие, только вот свита расположилась в этих покоях согласно обычаю. Спальня принцессы была большая, но не так уж и велика для четырнадцати человек, которые устроились здесь на ночлег.

— Будешь ночевать у порога, — приказал Стенхе. Маву кивнул.

— А я справлюсь? — спросил он нерешительно.