— А-а-а, простите, Владимир Петрович! Тысяча восемьсот восьмидесятый или восемьдесят первый — старик, извиняясь, развел руками, — более точных сведений, увы, не имею.

Крынкин подумал еще. Старик примостился у облицованной серыми изразцами колонны и смотрел на него с надеждой и страхом. Он, видимо, сильно замерз часто вздрагивал и подгибал пальцы в рукава своего дурацкого сюртука.

Вообще-то я не букинист, — неопределенно сказал Крынкин, разряжая молчание. Ему давно хотелось уйти, но не давало не к месту задетое профессиональное самолюбие. Я ведь живыми книгами торгую.

Старик вдруг отодвинулся от колонны.

Что такое? — протяжно спросил он, поднося ладонь к уху. — Что значит «живыми»? Мертвых книг, сударь мой, не бывает!

Крынкин недоуменно смотрел на петушившегося старца.

Не в обиду вам будь сказано, сударь мой, — наседал на него размахивающий руками старикашка, — глагол «торговать» к книге не применим! Да-ссс! Совершенно ей чужд! Торговать книгой, как пуговицами, мясом, дровами, — омерзительно! Осквернять святое дело!.

От гнева и натуги старик опять зашелся в кашле. Но, держась за тощую грудь, хрипел сквозь приступ:

— Их надо раздавать!.. бесплатно!.. бесплатно!.. на улице!.. в лавках!.. в деревнях!..

Подождав, пока старик смолкнет, Крынкин иронически спросил:

— А кто ж вам их за бесплатно изготовит, папаша?

Выпрямившись, старик хрипло, но торжественно молвил:

— В грядущем, сударь мой, каждый сочтет наиблагороднейшей из обязанностей хоть малым содействовать просвещению и возвышению человека!..

Критически оглядев его. Крынкин ответил.

— До грядущего дожить надо, папаша!

Вздрогнув, будто его кольнули, старикашка изумленно уставился на Крынкина, но вдруг его глаза сощурились, и Крынкин увидел, что в них мелькнуло новое, очень неприятное ему выражение.

Подумаешь… И не таких видали. Недавно один недоумок отдал ему без всякой доплаты и «Стамбульский экспресс» и «День Орла» за какого-то разлохмаченного Одоевского, которого никто больше не читал и читать не будет.

Стоп. Что-то мелькнуло. Ну конечно! Крынкин торжествующе улыбнулся старику и щелкнул пальцами:

— Ликуйте, палаша! Вспомнил!

— Да, сударь?.

— Точно! Года два назад попросили меня найти это самое «Человеческое братство». Сперва через знакомых, а потом сам явился. Историк, что ли. Я нашел, да только не продали — книга здорово редкая. — Крынкин невольно понизил голос, со стариком что-то творилось. — Потом, говорят, ее целиком реквизировали еще при царе. Считанные экземпляры остались.

Старик словно собирался молиться. Руки были сжаты перед грудью, глаза устремлены куда-то вверх, на лампу дневного света.

— Боже мой, боже мой, — захлебывающимся шепотом говорил он. — Вот, ничего не надо больше. Был человек, хотел найти, нуждался, искал, прочел. Ради одного этого…

Он вдруг скрестил руки на груди и выпрямился. Седые волосы засыпали воротник, глаза сверкали.

— Да, ваше превосходительство! — фальцетом выкрикнул он. — Да! Просчитались! Именно оставлен след, и не на песке! Господин полковник, жандармская крыса!

Стараясь сделать все быстро и бесшумно, Крынкин запер киоск и нацелился умотать. Но старик очнулся, суматошно взмахнул руками и бросился к нему. Вцепившись в рукавицу Крынкина, он затряс ее восторженно и благодарно!

— Владимир Петрович! Милый вы мой, дорогой! Если бы вы знали, что вы для меня сделали!

Роясь свободной рукой в карманах старик причитал.

— И одарить-то мне вас нечем!

Крынкин высвободился, отступил назад и сказал, брезгливо отряхивая тулуп.

— Да не надо ничего. Шли бы вы домой…

Старик все суетился, бормотал что-то, и терпение Крынкина с треском лопнуло.

— Катись ты, дед, в самом деле! — рыкнул он, выкатив глаза. Узнал, чего надо, и вали! Торчи тут из-за него на морозе, пень старый!

Он со злобой выдернул ключ, и в тот момент сзади донеслось знакомое попискивание милицейской рации. Только сейчас оно звучало по-иному «Та-та, та та-та, ти-ти-ти-та-аа» «Вот мчится тройка удалая». Крынкин даже обрадовался. Решительно двинувшись к патрулю, обратился к высоченному сержанту:

— Разберитесь, пожалуйста, с этим хрычом! Пришел под самое закрытие, лезет, мешает, сил нет!

Сразу он, конечно, ничего не понял. Подумал, что пар от дыхания. И только потом сообразил, что между шапкой голубоватого искусственного меха и таким же воротником форменной шубы перед нездешне смуглым лицом прилежно порхал, отзываясь на каждое движение, крохотный серебристый микрофончик.

Смуглый отстранил Крынкина и подошел к старику. Достав из кармана сложенный в несколько раз кусок ткани, развернул ее и покрыл плечи старика. Как прозрачный плащ, она опустилась до самых колен.

«Сержант» бережно застегнул на горле у старика массивную пряжку и повернул на ней верхний диск.

Ткань мгновенно помутнела и словно проросла длинным коричневым мехом.

— Мы предупреждали вас, Дмитрий Хрисанфович, — густо и тихо прогудел смуглый, — из случайного поиска редко выходит что-нибудь хорошее.

— Вышло, вышло, господа, простите, друзья мои, — бормотал старик, смигивая слезы, — главное получилось.

Ему было плохо, он почти повис на руке спутника. Тот оглянулся и тревожно позвал.

— Алексей!..

Второй «милиционер» уже спешил к нему, доставая на ходу из кобуры белый прямоугольный футляр с красными крестами на всех гранях, который сам раскрылся в его руке. Сдернув рукавицы, он ловко и умело сунул куда-то за пазуху старику зеленую капсулу.

Только тогда Крынкину стало по-настоящему жутко. К тому же он понял, что в течение всего разговора через переход не прошел ни один человек, хотя был самый конец рабочего дня, и проклятые валенки словно примерзли к асфальту.

Старик оправился почти сразу: щеки порозовели, он выпрямился и глубоко вздохнул Алексей вынул руку с капсулой, ставшей мутно-белой. Лицо его оставалось таким же сурово сосредоточенным, как лицо врача, только что вышедшего от тяжелобольного.

— Ваш пожизненный должник, господа, простите, друзья! — старик приобнял «милиционеров» за плечи.

Потом, повернувшись к Крынкину, сказал:

— Спасибо и вам, Владимир Петрович. Все же вы подарили мне радость. Пусть и не очень хотели. Дам вам на прощание совет. Или нет, попрошу вас, не обижайте людей. Прощайте.

Улыбнувшись Крынкину морщинисто и ласково, старик пошел в глубь пёрехода, не дожидаясь спутников.

Рация пропела громко и настойчиво «Та-та, та-та-та, та-та-та-та-ааа!…»

— Пора, Леон, — сказал тот, которого звали Алексеем. — Время восстанавливается.

Леон сумрачно кивнул, надевая овчинные рукавицы. Алексей придержал его за локоть и спросил вполголоса, показывая в сторону киоска:

— Может, стереть? Для его же спокойствия…

Крынкин расслышал и заледенел. Он представил себе, как его будут стирать. Как пыль. Или как карандашный штрих — резинкой.

— Не стоит, — басовито ответил Леон, и в его темных глазах появилось то же неприятное выражение, что и у старика, когда он добавил. — Этот и сам все забудет…

И они зашагали вслед за стариком, который уже поднимался по каменным ступеням к синему стылому городскому январю. Алексей и Леон догнали старика и пошли рядом с ним.

Пока они не скрылись из виду, Крынкин молча смотрел им вслед. Потом, с трудом поворачивая шею, огляделся. Переход был ярко освещен и пуст, вверху мигала и зудела по-комариному неоновая трубка.

И эта трубка, уже месяц трещавшая над его столиком, вдруг словно заново осветила все, что случилось сейчас и чему он все равно не мог подобрать никаких объяснений.

У самых валенок он увидел темный комок. Испачканный платок старика, который тот выбросил после приступа.

Комок вдруг дернулся, откатился в сторону, словно под сильным ветром, подпрыгнул и исчез.

Крынкина сильно толкнули. Он стоял вплотную к стене, мимо шли люди, оглядываясь на него. Переход был полон, часы показывали шесть сорок пять, но он твердо знал, что вот сейчас только было полшестого и ни души на двести метров вокруг.

Домой он доехал на такси. Дожидаясь лифта и поднимаясь на одиннадцатый этаж. Крынкин все время оглядывался, как будто за спиной кто-нибудь стоял. Он чуть не сломал ключ, открывая дверь, потом ободрал пальцы, снова закрывая ее на все замки — японский электронный, английский цифровой, длинный немецкий засов и цепочку производства завода металлоизделий № 7. Заперев, обессилено сполз по стенке и сел прямо на пол.

Через некоторое время он пришел в себя настолько, что снял тулуп, разулся и обул шлепанцы. Пройдя в комнату, открыл сервант и вынул из бара темную бутылку и рюмку. Коньяк опалил горло, но легче не стало. Крынкин встал и направился к книжной полке, где стоял уцелевший еще с техникумовских времен «Большой философский словарь».

«Иванов, Д. X.» Когда он прочел семь набранных петитом строчек, его потянуло протереть глаза. В скобках после инициалов стояли две даты: «(1826 — 1880)». Голова у Крынкина пошла кругом.

Телефонный звонок словно ударил его в ухо. Сняв трубку он ответил нетвердым голосом:

— Слушаю…

В трубке весело и возбужденно завопили:

— Але, Володя, ты? Бросай все, хватай деньги, приезжай ко мне? Тут один срочно загоняет «Таурус», квадрофоник, такой, какой ты искал! Але! Але! Слышишь меня?..

— Да-да, — машинально ответил Крынкин. И вдруг словно бы ожил.

Видение элегантного плоского магнитофона, сияющих ручек на черных, глубокой матовости панелях, компактных ребристых колонок вновь наполнило его той самой энергией, что двигала его жизнь и многогранную деятельность до той самой встречи в переходе с нелепым стариком.

Вот когда можно было забыть весь этот бред и продолжать жить, жить полноценной, разумной жизнью!

И Крынкин ринулся к секретеру.