Мы, народ

Стипендию ей, к счастью, оставили. И оставили, по крайней мере пока, бесплатную аренду квартиры. Фирма, вероятно, не хотела скандала. В новостях и так время от времени сообщали о различных инцидентах, связанных с пребыванием в России Международных миротворческих сил. То возникнет грандиозная драка, куда оказывается замешанным иностранный патруль, то солдаты одной из российских ракетных частей наотрез откажутся подчиняться офицеру с голубыми нашивками, то обнаружится вдруг, что под видом фонда, долженствующего стимулировать развитие в стране мелкого и среднего бизнеса, существует организация, отмывающая деньги криминальных структур.

Вета догадывалась, что в действительности таких инцидентов гораздо больше. Сообщают, конечно, не обо всех, чтобы не накалять ситуацию.

Ничего удивительного, что руководство консорциума побаивается.

Гораздо хуже было другое. Слухи о ее отношениях с Гюнтером каким-то образом просочились в поселок. Не помог никакой корпоративный заслон. Однажды, придя утром в школу, Вета обнаружила на своей парте листок бумаги, где крупными печатными буквами было выведено одно слово — «овчарка». Ее будто током ударило. «Овчарками» называли девушек, которые жили с немцами. Таких парни из Православного корпуса, по слухам, отлавливали, имели хором, а потом стригли наголо. Ничего толком, впрочем, известно не было, милиция не вмешивалась, поскольку заявлений от пострадавших не поступало. Так — жутковатые, с подробностями, рассказы, составляющие местный фольклор.

И вот теперь это с ней.

Лидка, пришедшая раньше, записку, несомненно, узрела, но промолчала — только злорадно блеснули глаза. А — не высовывайся, не лезь, не будь лучше всех.

Все вроде бы оставалось, как раньше. И тем не менее прочная незримая стенка отгородила ее от других. На перемене она слышала за спиной отчетливое «гав-гав», но когда оборачивалась, видела лишь равнодушные пустые физиономии.

А пойдешь дальше по коридору — снова «гав-гав».

И еще она уловила цепкий взгляд Тюбика, который как будто ее раздел.

Тюбик, видимо, предвкушал.

И не к кому обратиться, никто не поможет, не защитит. До звезд далеко, а до других миров — не добраться.

Вета чувствовала себя как на подиуме.

Причем — вывели против воли, приковали посередине, не убежать.

Подловили ее в тот же день. Ближе к вечеру, было еще довольно светло, она пошла в магазин, кончились, как назло, все припасы, и когда свернула от своего дома через щербатый пустырь, то перед ней выросли четыре знакомые фигуры. Все были тут: и Кондёр, и придурковатый Папуня, и Бамбилла, надвигающийся как скала, и Тюбик со своею ухмылочкой.

Тюбик был особенно гадок.

— Привет…

— Вот и мы…

— Гав-гав…

Она отступала назад, пока не уперлась спиной в кирпичную твердь. Сердце билось, как в клетке, которую нельзя было сломать.

— Я буду кричать…

— Кричи.

Это их, кажется, развеселило.

Вета вспомнила, как в день приезда сюда кто-то дико кричал в темноте: «Убивают!..»

И что?

Выбежал хоть один человек?

Спасение пришло, точно в сказке.

Раздался голос:

— Ай-ай!.. зацем девоцку обижаит?.. Отпусти девоцку… Плохо, ай-ай…

Будто из-под земли, возникло местное чудо: в полушубке, несмотря на теплынь, волосы заплетены в две черные косички.

Кажется, его звали Буртай.

— Иди, иди отсюда, рожа мансорская…

— Нельзя девоцку обижай… Ай-ай, нехорошо говоришь…

Бамбилла вроде бы замахнулся, чтобы врезать по улыбчивой физиономии, но вдруг захрипел, согнулся, хватаясь за огромный живот. Вета и не заметила, когда Буртай успел ударить его. А Буртай уже оказался возле парней — как-то здорово крутанулся, будто волчок, выбросив в стороны руки, бодро подпрыгнул, бодро дрыгнул ногами — отлетел куда-то Папуня, Тюбик вскрикнул — из носа у него брызнула кровь, а Кондёр, попытавшийся закрыться локтями, вдруг сложился, скрестив колени, от боли в паху.

— Ай-ай, оцень нехорошо, — сказал Буртай. — Пойдем, девоцка, отведу…

Взял Вету за руку и, не обращая внимания на парней, повлек через проклятый пустырь.

Она шла за ним, как во сне.

От Буртая пахло сухими летними травами.

Вот — уже улица, магазин.

Вновь повернулось к ней глуповатое улыбчивое лицо.

Глаза — совсем щелочки.

А голос — добрый, радостный, тоненький, как у ребенка:

— Иди домой, девоцка, ницего не бойся…

Буртай был мансор. Кто такие мансоры, в поселке никто не знал, а если честно, то никто особо и не интересовался. Ну, вроде местный народ. Ну, вроде живут здесь спокон веков. Ну, промышляют в тундре, волосы, как индейцы, заплетают в косички. Возможно, индейцы и есть. Звали их просто — манса. Эй, манса, водки налить? — Налей, конецна, налей, нацальник… Мнение о них было такое: мансор — тот же русский, только пьет вдвое сильней. Обычно они что-нибудь сторожили. Сидит такой чудик, в полушубке, несмотря на жару, иногда в малахае, курит весь день, считается, что — вахтер. Буртай был другой. Ему принадлежал магазинчик, куда Вета, собственно, и бегала через день. Продавалось там решительно все: от водки «Золотой лотос» до обуви и гвоздей, от пшенной крупы до мыла и брезентовых рукавиц. Причем Буртай, как вдруг выяснилось, был совсем другой. Вета всю ночь дрожала, не понимая, как дальше жить: ведь эти дебилы, эти чучела неумытые ей не простят. Однако когда на другое утро она появилась в школе, то оказалось, что из всей четверки в класс пришел только Кондёр. Да и тот ее как бы не замечал. Через пару дней, правда, подтянулись и остальные, но вели себя так же — как будто Веты здесь нет. Ситуацию несколько прояснила Лидка, которая, млея от ужаса, рассказала, что Буртая им посоветовали не трогать. Буртай, оказывается, не один, там целая сеть. Зердюкова, майора, помнишь, это закопали они.

— А у тебя с ним какие дела?

— Никаких, — честно ответила Вета.

Лидка ей, разумеется, не поверила.

Ну и пусть.

Как-то это все быстро сошло.

Грянули другие события, внезапно преобразившие жизнь.

В класс пришел новый учитель.

Учителя у них менялись с калейдоскопической быстротой. Только-только успеешь запомнить, как выглядит, как зовут — его уже нет. То ли срок поселения завершился, то ли нарушил что-то и получил закрытый режим. В памяти оставалось лишь невнятное зрительное пятно. Этот же, новый, по истории и литературе, поразил весь класс тем, что сразу же предупредил: ни двоек, ни даже троек он никому ставить не будет. Если кто-то не знает вообще ничего, получит четверку, если знает хоть что-то, получит пять.

— Не вижу смысла впихивать в вас насильно то, что вам, быть может, совсем ни к чему…

Это его высказывание мгновенно проверили. Первый же выдернутый к доске — им, кстати, оказался Кондёр, — хмуро прослушав вопрос, ответил, что ничего не знает.

— Вообще ничего?

— Вообще.

— Ладно, четыре, садись, — спокойно ответил учитель.

И действительно вывел в классном журнале четверку.

Кондёр потом до конца урока сидел с глупой ухмылкой. Однако Вете почему-то казалось, что он не так уж и рад. Легкость, с которой он победил, обесценивала победу.

И еще учитель поразил класс тем, что перевернул с ног на голову все их смутные представления об истории. История — это будущее, ставшее прошлым, заметил он. Чтобы предвидеть будущее, надо знать закономерности прошлого. Однако можем ли мы знать прошлое точно так же, как законы математики, физики или геометрии? Вот вам простой пример. Жанна д’Арк, о которой, я надеюсь, слышал даже наш юный друг (взгляд в сторону Кондёра, тот натянуто ухмыляется), как известно, была сожжена на костре в Руане в 1431 году. Это так? Скорее всего, это именно так. Но существуют реальные, подчеркиваю — реальные, исторические документы, которые свидетельствуют, что Жанна д’Арк все же спаслась, вполне благополучно прожила еще двадцать лет, вышла замуж, имела детей, во Франции до сих пор есть люди, считающие себя ее потомками. Еще раз подчеркиваю: это согласно реальным историческим документам. Оспаривать их подлинность весьма тяжело. Как будто были две разные истории, существовавшие одновременно, но утвердилась в итоге, по каким-то неизвестным причинам, только одна.

Или вот более близкий для нас пример. Известно, скажем, что Древняя Русь в свое время остановила монголов. Конечно, она попала под иго на триста лет, но монголы в сражениях с Русью понесли такие большие потери, что продвинуться дальше, в Европу, уже не смогли. Таким образом Европа была спасена. Это так? Скорее всего, это так. Однако поляки, например, полагают, что монголов остановили не русские, а они — в результате битве при Легнице в 1241 году. Конечно, польские войска были в этой битве разгромлены, но монголы понесли такие потери, что продвинуться дальше, в Европу, опять-таки не смогли. А в свою очередь, венгры уверены, что монголов остановили именно венгры. Конечно, войска Бэлы Четвертого, венгерского короля, были разбиты, монголы взяли и разграбили столицу Венгрии — Пешт, но понесли при этом такие потери, что продвинуться дальше у них уже не было сил. И, между прочим, то же самое утверждают чехи. Правда, битва, в которой они остановили монголов, большинством современных исследователей признана фальсификацией: это позднейшая, задним числом, вставка в Краледворскую рукопись, но обратитесь к любому чеху — и получите однозначный ответ.

Так кто, в конце концов, спас Европу?

Что есть истина? — как спросил когда-то Понтий Пилат.

Кстати, ряд серьезных историков вполне обоснованно полагает, что монголов в предполье Европы не останавливал вообще никто. Как раз в это время начались политические раздоры в коренной Центральной Орде, и монголы повернули войска, чтобы принять в них участие.

Вот так примерно он говорил. И это было настолько ново, настолько интересно и необычно, что Вета, как и большинство в их классе, была просто ошеломлена. Раньше она считала, что история — это набор скучных фактов: что, где, когда, по каким причинам, зачем? Все это следовало вызубрить, а потом сразу забыть. Все это умерло, не оживет более никогда.

И вдруг выяснилось, что история — это нечто совершенно иное. История — это про нас, про них, про нее, про то, как мы стали такими. Уроки превращались в развернутые хаотические дискуссии: высказывались даже те, кто прежде двух слов связать у доски не мог. А теперь, пожалуйста — тянет руку даже Кондёр. Да что там Кондёр — Бамбилла и тот, однажды, страшно запинаясь и мекая, изложил свою точку зрения: дескать, русские — это самый древний народ, от которого произошли все остальные народы.

— Какие остальные?

— Ну, там — китайцы, арабы, американцы…

Учитель ответил, что да, действительно, такая точка зрения сейчас очень распространена. Это естественно: формирование нации всегда влечет за собой повышенную этничность. Сам собой возникает миф об «избранности народа», о том, что «мы» лучше, древнее, духовнее всех остальных. Доходит до очевидных нелепостей: древнеегипетские пирамиды, оказывается, возведены русскими мастерами, Стоунхендж, загадочное святилище в Англии, — тоже дело их рук, название Ватикан произошло от древнерусского слова батя… И, между прочим, немцы перед Первой мировой войной также считали себя избранниками духовности. Вот англичане, французы, голландцы — это мелочность, расчетливость, прагматизм. Они только и могут, что торговать. А у нас, немцев, выдающаяся культура: великая музыка, великая литература, великая философия… А вы знаете, например, что самоназвание «русские» возникло вообще неизвестно как? Считается, что от речки Рось, но ведь это не так. Вот если бы в бассейне этой реки существовало бы славянское племя россов, если бы оно было сильным, могущественным и подчинило бы себе другие славянские племена, тогда бы, конечно, оно могло распространить свой этноним на них. Но ведь не было, не было славянского племени россов! Некому было дать свое имя общности восточнославянских племен!.. И примерно так же обстоит дело с варягами, которые, как считается некоторыми историками, имели самоназвание «русь». Не было варяжского племени «русь». Вот загадка, которую еще предстоит решить…

Да, этого ни в одном учебнике не прочтешь.

Умел он как-то оживить самые банальные темы. Спросили его об оккупации, учитель механическим голосом объяснил, что, по крайней мере формально, никакой оккупации нет. Западные страны оказывают нам безвозмездную гуманитарную помощь — согласно договорам, заключенным с правительством РФ. Никто не покушается на российский суверенитет. Россия присутствует во всех международных инстанциях, в том числе в ВТО, в Двадцатке, в Совете безопасности ООН. А Сибирская Федерация, Дальневосточная Республика, Башкирия, Татарстан — это исключительно наши внутренние дела… Сколько, однако, удается выразить интонацией! Когда так говорят, понимаешь все с точностью до наоборот… И тут же — совсем другим голосом, что гораздо интересней вопрос: было ли это предопределено? Конечно, можно рассматривать эту проблему в координатах «географического детерминизма», принципы которого сформулировал еще Монтескье: судьба страны определяется в основном ее географическим положением. По отношению к нам это выглядит так: Россия, в отличие от Европы, вела многовековую изнурительную «степную» войну — войну с варварами, войну с кочевниками, готовыми ее поглотить. Авары, печенеги, половцы, берендеи, монголы… Это и обусловило наше социально-технологическое отставание: на Западе расцветали ремесла и города, пробивались ростки демократии, выборности, гражданских свобод, а русские выплачивали громадный «военный налог», непрерывно воюя и мучительно восстанавливая разрушенное. Нам было не до развития — лишь бы выжить. Отсюда и роль государства как интегратора всех национальных сил. Что, кстати, особенно ярко наблюдалось в эпоху социализма. Но также — и в эпоху Петра, и в эпоху Ивана Грозного. Вообще, какой бы исторический период ни взять… То есть у русских всегда был некий метафизический горизонт, некая общая цель, требующая фантастических сверхусилий. Всегда была высокая бытийная температура. Она и сплавляла нас в единую нацию, единый народ. А когда после хаоса перестройки пришли времена Большого распила, цель исчезла, как марево, как дым на ветру. Что нам предложила нынешняя эпоха: «Обогащайтесь»? Но ведь это уже не для всех, а исключительно для себя. И государство перестало для нас быть своим. Оно бросило нас, а мы в свою очередь махнули рукой на него. Мы перестали быть общностью, онтологической единицей, способной существовать в эпоху катастрофических перемен. Для русских «каждый сам за себя» — это смерть. Каток глобализации двинулся на нас раньше, чем мы успели это понять…

И еще он сказал:

— Вы думаете, у меня есть ответы на все вопросы? Таких ответов у меня, разумеется, нет. Ответы на все вопросы дает только религия. А у истории совсем другая задача: она пытается пробудить в человеке чувство единого исторического бытия, единство прошлого, будущего, настоящего…

Дискуссии эти продолжались и после уроков. Был, оказывается, такой Общественный клуб, между прочим, официально разрешенный немецкой администрацией. Выцветшая справка о нем висела в школе на доске объявлений. Собирались они два раза в неделю. Вета по какому-то таинственному наитию однажды проскользнула туда, устроилась в заднем ряду. Никто, кажется, этому не удивился.

Говорил в эту минуту Буртай, продолжая, по-видимому, некий спор, начавшийся некоторое время назад. Обращался он к человеку профессорской внешности: костюм, галстук, очки, клинышек седой бороды. Впрочем, все это изрядно потрепанное, сразу ясно, что поселенец, пытающийся, однако, сохранить божеский вид.

— У вас, товарищ, абсолютно неправильное представление о китайском социализме. Вы считаете, что при китайском социализме все будут ходит в военной форме и кушать рис. Это, конечно, не так. Вас никто не будет заставлять кушать рис. И в военной форме ходить тоже не обязательно. Партия уже давно отказалась от казарменных крайностей социализма, от принудительной уравниловки, от силовой дисциплины. Теперь взят курс на всестороннее и полное развитие каждой личности, которая свободно — я подчеркиваю: свободно — реализует свой творческий потенциал. Нынешний метод партии — не принуждение, а убеждение, демонстрация тех преимуществ социализма, благодаря которым он привлекателен для сотен миллионов людей…

Буртай ее поразил. Он говорил по-русски свободно, почти без акцента, без своего обычного дурацкого цоканья, характерного для мансоров. И хотя одет был в тот же страшноватый местный тулуп, в те же валенки-сапоги, в тот же вытертый нищенский малахай, который он, впрочем, в клубе с себя стащил, однако вовсе не выглядел придурковатым. Напротив, казалось, схватывал все на лету, отвечал быстро, аргументированно, не растекаясь пустопорожними словопрениями. Как будто ответ у него был подготовлен заранее и извлекался с компьютерной быстротой в нужный момент.

Так, после ядовитой речи профессора о сталинских лагерях, о преступлениях красных кхмеров в Камбодже, о репрессиях председателя Мао Буртай страстно сказал, что это, разумеется, позорная страница в истории социализма. Однако, заметьте, подобные методы нами осуждены: быть может, не слишком строго, но все же вполне отчетливо. Мы эти ошибки учтем. И вместе с тем обращаю ваше внимание на следующий момент. Всякая большая мировоззренческая идея должна созреть. Христианство, скажем, которое трактуется как религия всеобщей любви, тоже прошло через период подростковой жестокости, вспомните разрушение языческих храмов, насильственные крещения, религиозную экспансию Средневековья, вспомните инквизицию, которая уничтожила миллионы людей, преследование инакомыслящих, отлучение Льва Толстого… Христианству, чтобы цивилизоваться, потребовалось две тысячи лет. Только тогда оно стало терпимым, готовым к сотрудничеству с другими мировоззренческими системами. У нас, конечно, двух тысячелетий в запасе нет, но мы можем надеяться на целенаправленную воспитательную работу…

Вета в этой дискуссии далеко не все понимала. В школьном учебнике о социализме рассказывалось как-то не так. А тут, оказывается, бесплатное образование, бесплатная медицина, молодежь из самых отдаленных селений могла поехать учиться в столичный университет. Значит, не только расстрелы и лагеря. Она смутно помнила, как отец говорил, что при советской власти человек, по крайней мере, был защищен: никто не мог выкинуть его с работы на улицу, каждому обеспечен был некий жизненный минимум, благодаря которому можно было существовать. Океанских яхт, конечно, не покупали, но и бомжи, в обмотках, в грязи, по помойкам, как тараканы, не шастали… Ей нравилась сама идея социализма: все люди равны, от каждого по способностям, каждому — по труду, прекрасное согревающее слово «товарищ», никто не тычет другому в глаза, что ты нищий, а потому — недочеловек. Бог с ней, с социальной терминологией! Главное, можно, оказывается, жить не только для себя, но — для всех. Здесь чувствовалось что-то светлое, сияющее, счастливое — то, ради чего, вероятно, мы и приходим в этот огромный мир. Не ради денег, а ради человеческой справедливости, не для обмана и лжи, а для счастья, озарения и любви. Было в этом что — то похожее на христианство, только не дальнее, за мистическим горизонтом, за пределами бытия, а свое, земное, близкое и родное, возможное здесь и сейчас…

Конечно, все было не так просто. Наличествовал в том же в клубе некий решительный человек, которого называли «майор»: ходил в пятнистом комбинезоне, голову брил, под носом оставлял щеточку темных усов. С учителем его связывали какие-то давние отношения: то ли они вместе где-то работали, то ли что. Так вот майор, видя, как у нее пылают глаза, скептически пояснил, что поет Буртай, разумеется, хорошо, и это не удивительно — Китай испытывает колоссальную потребность в ресурсах, у них задача: переключить эту трубу на себя. Однако, знаешь, ребята, которые оттуда, рассказывали, что социализм, он, конечно, социализм, но в городах, находящихся в китайской зоне ответственности, люди, которые с чем-нибудь не согласны, исчезают сразу и навсегда: вышел человек, скажем, из дома и не вернулся, и все, нет его, уже никто никогда не найдет. Говорят, это даже не спецслужбы государственные работают, а триады — китайская мафия, у которой здесь свои интересы. Наркотрафик в Европу, «белый путь Цань ю син», начинается именно там…

— Что же делать? — спросила Вета растерянно.

Ей физически больно было расставаться с мечтой.

Майор щелкнул твердыми пальцами:

— Ну, прежде всего, девочка, выбрось из головы всякий «китайский социализм». Глупости это — как бы ни разливался Буртай. Китайцы — это китайцы, а русские — это русские: то, что для них — сладкий рис, для нас — в горле ком… А вот есть, говорят, где-то за Омском такой городок, даже не городок, говорят, так — местность, ничья, брошенная деревня. И живут люди там, по слухам, совершенно свободно: без начальства, без мэра, без губернатора, без международной администрации. Сами решают — что им и как. Никто никого не обманет, не подведет. Законов у них вроде бы нет, есть только правила, и установлены они так, что жить человеку — легко. Ни один чужой в это поселение не войдет, будет плутать, будет ходить кругами, сутками, как замороченный: обычных дорог к этому поселению не ведет… Только если подскажет душа… Такой град Китеж… Вот там бы пожить…

— Сказка… — разочарованно ответила Вета.

А майор поднял руку и неторопливо поскреб ногтем бровь.

Лицо его приобрело хитрое выражение.

— Ну, это как посмотреть…

К счастью, школа в этом году закончилась. К счастью — потому что все весенние месяцы Вета прожила как в тумане. Стоило учителю войти утром в класс — а он вел у них не только историю, но и литературу, — стоило ему начать что-то рассказывать, и ее охватывал странный лихорадочный жар. Будто не кровь в ней текла, а летучий раскаленный эфир. В голове возникал легкий шум, звуки распадались на паутинные невнятные шорохи, сердце стучало, словно торопилось куда — то, кончики пальцев, напротив, были как будто из хрупкого льда. Она не понимала, о чем ее спрашивают. Лидка шевелила губами, но шевеление это не складывалось в слова. А если к ней обращался вдруг сам учитель, то отвечала она таким звонким голосом, который, казалось, сразу же превращался в хрусталь.

У других девчонок, впрочем, тоже горели глаза. Даже Лидка, подавшись за партой вперед, покусывала яркие губы. Вдруг начала их красить в какой-то интенсивно — фиолетовый цвет и была похожа теперь на куклу, неумело размалеванную детьми. Вете иногда хотелось ее ударить. Какое право Лидка имела на что-то претендовать? Неужели проклевываются в ее цыплячьих мозгах некие планы? Дура, дура набитая, к тому же уродина, каких поискать…

Здесь было совершенно не то, что с Гюнтером. С Гюнтером Вета как будто отрабатывала некий урок: иногда было странно, иногда любопытно, иногда даже приятно, как хмель от глотка вина. В любом случае ей хотелось, чтобы это быстрее закончилось. А тут — ошеломляющие смятение, беспамятство, лихорадка: от одного его голоса воздух подергивался слабо искрящейся мглой. По вечерам, особенно когда поселок стихал, у нее возникал какой-то сдвиг в голове. Ей казалось, что вот сейчас она встанет из-за стола — не рассуждая, не думая, — пойдет по темной улице к школе: горят в пристроенном флигеле два желтых окна, поднимется на второй этаж, откроет дверь… И что? Что она ему скажет?.. Что почти три месяца жила с немцем, который потом бросил ее? Что ее выщелкнули из консорциума, как ничтожную тлю? Иллюзий не было: ему, конечно, уже обо всем сообщили. Овчарка — вот как ее теперь звать…

А Гюнтер ей однажды все-таки позвонил. Вета и не подозревала, что телефон, который был им когда-то подарен, еще работает. И вдруг в ночной тишине — заливистая весенняя трель. Оказывается, Гюнтер специально для этого перевел деньги на счет. Ну, работает теперь в Роттердаме, занимает примерно такую же должность, как здесь, помнит, скучает, волнуется, хотел бы ее повидать, полагает, что где-нибудь через год, когда эта штрафная санкция будет с него снята, появятся некоторые перспективы. В конце концов, даже их генеральный менеджер женат на славянке… Вета ровным голосом ответила, что у нее все в порядке. И неожиданно для себя добавила, что звонить ей больше не надо. Не надо больше звонить, не следует, ни к чему. Гюнтер что-то еще бормотал. Она выключила телефон. Голова у нее была пустая. Гюнтер, Гюнтер, пацан — пошел ты, знаешь куда…

Выпускные экзамены она сдала без труда. И нисколько не удивилась, что оказалась лучшей в их классе. Видимо, проявил себя запас прежних знаний. А на выпускной вечер в школе решила вдруг не идти, сказалась больной, и, как выяснилось потом, абсолютно правильно сделала. Вечер закончился грандиозной дракой: местный охранник не справился, пришлось вызывать немецкие патрули, трое из параллельного класса попали в больницу, а Бамбиллу, тролля бугристого, арестовали: кого-то он там отоварил обрезком трубы.

Впрочем, это тоже было уже позади. Главный вопрос, который ныне вставал перед ней: как дальше жить? Еще за месяц до выпускных экзаменов ей пришло из администрации фирмы письмо, где ее вежливо, со всяческими реверансами, извещали, что в связи с окончанием школы выплата «учебной стипендии» будет прекращена. Также будет снята льгота по аренде жилья: за квартиру ей теперь придется платить в полном объеме. Хорошо еще, что не требовали выселения. В общем, «Желаем Вам дальнейших успехов… С искренним уважением… Менеджер по работе с персоналом Ф. Г. Зайкофф…»

Они даже не издевались. Для них это просто не имело никакого значения. Во всяком случае было ясно, что на работу в консорциум ее уже не возьмут: слишком дискредитирована, корпоративная этика, знаете ли, превыше всего. Вета старалась об этом не думать. У нее было странное ощущение, что все решится как-то само собой. И действительно, примерно за неделю до сдачи экзаменов ее как бы случайно встретил на выходе из магазине Буртай и, поцокав, как полагается, покачав дурашливой головой, предложил ей идти работать к нему в бакалейный отдел.

Вот так и устроилось.

Не бог весть что, но, по крайней мере, на первое время эту тему можно было закрыть. Тревожили ее только две вещи. Во-первых, Буртай слишком хорошо ей платил: в два раза больше, чем продавцам в аналогичном продовольственном магазине. Который, кстати, тоже принадлежал Буртаю. С чего бы это? Глупо было бы полагать, что Буртай просто ее пожалел: чего-чего, а уж жалости, как Вета чувствовала, в нем не было ни на грош. Слишком непроницаемой была чернота азиатских глаз. Слишком улыбчивой — физиономия в скопищах мелких морщин. Значит, присутствовали здесь какие-то иные расчеты. То, что Буртай китаец, а никакой не мансор, она догадалась еще на заседаниях клуба. Смешно было бы этого не понять. А когда еще работала с Гюнтером, в администрации фирмы, до нее доходили неясные слухи о просачивании китайцев в этот район: были вроде бы какие-то попытки диверсий, немцы вроде бы перехватили в тундре целое военизированное подразделение. Так что Буртай здесь, по-видимому, осел неспроста. Ну и ладно. Ей-то не все ли равно? Начихать. Пусть голова болит у немецкой комендатуры.

А во-вторых, на нее как-то странно посматривал помощник Буртая. Звали его Тойлой, и до сих пор он управлялся в магазине один. Крепкий такой парень, лет двадцати пяти, смуглый, с жесткими черными волосами, с усиками, как будто нарисованными над губой вязкой смолой. Тоже, по-видимому, китаец, и тоже, по-видимому, в поселке зарегистрирован как мансор. Вроде бы Тойлой ничего такого не позволял: приветливо улыбался, всегда готов был помочь, без единого слова подтаскивал ей товар. И все равно чувствовалось во взгляде его что-то не то. Конечно, и немцы, работавшие в администрации, тоже при всей их вежливости посматривали на нее сверху вниз. Однако там она была хоть и гебельменш[9], но все-таки менш[10], а здесь — вроде как муравей, которого можно в любой момент раздавить.

Ах, опять-таки, не все ли равно? Переживать по этому поводу у Веты не было сил. Вроде бы и не такая уж утомительная работа стоять за прилавком, но почему-то, возвращаясь домой, она, как мертвая, падала на диван: лежала полчаса, час и лишь после этого приходила в себя.

К тому же лето выдалось необычайно жаркое. Были дни, когда температура даже в тени держалась около тридцати. Небо стало безнадежно серого цвета, трава в поселке сгорела и уже не выросла вновь. Ветер поднимал с улиц бурые пыльные языки и тащил их в тундру, где они превращались в зыбкую грязь. До самого горизонта простиралась теперь однообразная чернота, рассекаемая лишь мутно-желтым унылым телом трубы. Казалось, будто гигантский червь, в корке слизи, во вздутиях кольчатых пузырей, просунул голову в недра земли и высасывает оттуда жизненные соки. Через какое-то время он насытится, отползет, оставит после себя истерзанную, изрытую плешь.

Хуже всего, однако, была мошкара. Темные тучи ее клубились у окон, упорно просачиваясь в квартиру. Спасения от этих назойливых тварей не было, разве что забинтоваться в тугие простыни, в полотенца, как мумия. И вроде бы даже они особенно не кусали, но там, где добирались до тела, вздувались потом мелкие водянистые пузырьки. Зуд был ужасный, а стоит лишь почесать — кожа слезает мягкими вываренными лохмотьями.