Метагалактика 1993 № 3

К моему несчастью вскоре неожиданно зарядил сильный дождь и нам пришлось еще довольно долго просидеть в гостиной, питая сомнительную надежду, что стихия все же угомонится. Во время всего столь неутешительного и мрачного завершения нашей первой встречи с археологом, очевидно, заметив во мне крайнюю растерянность, Хьюз неоднократно дружески намекал на предпочтительность откупоривания новой бутылки чего-то более легкого, чем ром, но я с самого порога бесповоротно отклонял все его предложения. Клянусь честью, умолчал бы он о своих приключениях среди камней, я без сомнения согласился бы даже заночевать в его неухоженной, покосившейся лачуге, однако теперь появившийся на моем горизонте призрак старого Хугнера вдруг окрасил гостиную, да и весь дом в столь зловещие тона, что дальнейшее мое пребывание здесь становилось просто немыслимым.

Вопреки всем нашим предположениям, дождь вскоре почти прекратился и вслед за этим последовала, вероятно, самая ужасная за всю мою жизнь поездка в кромешной тьме. Мало того, что я мог только предполагать, что творилось вокруг, так еще проклятый ветер, обрушившись на землю с бешенством голодного зверя, достиг такой мощи, что порой невозможно становилось дышать. Даже теплая накидка, любезно предоставленная стариком археологом, так и не смогла защитить меня от озноба и прохлады.

Должен отдать должное внешне спокойному Хьюзу — обратный путь, несмотря на все вызванные непогодой трудности, занял совсем немного времени, и все же, когда я переступил порог «Поющего Камня», часы в холле показывали начало третьего ночи. Промозглый ветер, мрак и холод оставались позади, но здесь, встретив угрюмого слугу, о котором по милости Хьюза как-то совершенно забыл, я ощутил еще большую дрожь и отчаяние, чем в поездке под гнетущим куполом грязно-черного неба.

Как-то совсем по-новому смотрел я после встречи с археологом на потускневшую отделку стен и старинную утварь своей незавидной обители. Теперь все, что я видел, превратилось в немых коварных созерцателей или даже участников давно разыгравшейся здесь страшной трагедии, затаившихся на время в ожидании новых кровавых оргий. Что же касалось Джонатана, то из спасителя он вновь предстал перед мной в облике лукавого дьявола, способного в этот поздний час лишь на злодеяния и коварство. Не желая далее разделять его присутствие, я тотчас отправил слугу спать, а сам, преодолевая довольно внушительное внутреннее сопротивление, поплелся к себе, всю дорогу не переставая представлять в какой же из комнат много времени спустя останавливался таинственный гость моего страшного брата. Вот так, поднявшись на второй этаж, и терзаемый тем же самым вопросом, с самыми туманными намерениями я заглянул в первую же дверь.

В этой комнате, несмотря на тяготевшую надо мной опасность стать жертвой какой-нибудь хитроумной западни, мне доводилось уже бывать около десятка раз, но как и раньше, так и сейчас даже при самом безудержном желании здесь просто невозможно было отыскать даже признаки чего-то из ряда вон выходящего. Тут был такой же сводчатый потолок, необычайно узкие, высокие окна и резная мебельная утварь, представляющая собой удивительно пестрое сочетание самых разных стилей и эпох. Одна из глухих стен была настоящим шедевром средневекового оружейного мастерства, переливаясь в свете фонаря суровыми отблесками дорогих доспехов, мечей и кинжалов. В нескольких футах от изголовья старинной широкой кровати, чуть ближе к окну раскинул свои густые ветви пышный декоративный куст, создающий здесь мягкий уют и полностью лишая помещение мрачных оттенков. Еще раз осмотрев комнату, я закрыл за собой дверь и не спеша побрел дальше по коридору.

«Итак, — по дороге размышлял я, вновь начиная чувствовать обманчивую бодрость от выпитого у археолога рома, — Роберт проявил поразительное усердие, чтобы затуманить мое сознание чертовым поющим камнем, будь он проклят, только лишь затем, чтобы избежать откровенных разговоров о совершенно других, еще более зловещих вещах, происходящих наяву в оставленном мне поместьи. Да и почему, черт возьми, он доверительно рассказывает обо всем какому-то Хьюзу, который, в свою очередь, словно на что-то рассчитывая, начинает мне излагать явную несусветную ерунду — голубой дракон, призрак давно умершего старого Хугнера, таинственный ночной гость!»

Вновь нахлынувшее предположение, что из меня кто-то настойчиво делал дурака на некоторое время затмило собой даже не лишенный оснований страх перед темными коридорами и сводчатыми залами. Выкурив по дороге половину сигары и уже чуть ли не падая от усталости с ног, я наконец отправился спать, туманно рисуя перед собой самый хитроумные формы допроса, которому мне внезапно пришла в голову мысль подвергнуть завтрашним утром своего нового слугу.

Удобная теплая постель после ночного холода, ужасной дороги и массы впечатлений от встречи с Хьюзом была для меня в тот день верхом самого сладостного блаженства. Довольно скоро я стал медленно погружаться в сон, начиная уже слабо, реагировать на потрескивание ветвей тополя под порывами внезапно возобновившегося ветра. Поначалу свирепствовавший с довольно длительными перерывами, он в скором времени стал дуть единым долгим порывом, постепенно вообще перейдя в странный свист, слышать который мне не доводилось даже во время жизни на самом берегу моря.

Поневоле открыл глаза, и уставившись в потолок, я слушал всю эту серенаду без единого движения до тех пор, пока свист, приобретя уже довольно тяжелые тона, не стал столь громким и навязчивым, что я уже не мог не думать о поющей скале. Признаюсь, будучи немало наслышан о ее невероятном голосе, я испытал поначалу некоторое разочарование, ожидая от каменной громадины нечто более грозное и захватывающее. И тут, стоило только подумать о скале, как стены дома тотчас содрогнулись от немыслимо тяжелого гула, словно рядом пробудился огнедышащий очаг сильного землетрясения. Ошеломленный, впав в настоящий панический ужас, я машинально закрыл ладонями уши. На первых порах это чуть помогло, но уже минуту спустя даже накрывшись подушкой я не мог спрятаться от ужасающего рева, который, словно исполинский сказочный дракон, незримо господствовал во всех уголках моего дома. Поистине, вряд ли в природе вообще могло существовать нечто подобное, способное издать столь чудовищный звук, нарастающий порой до такой силы, что приходила в движение даже тяжелая восточная ваза на бамбуковой этажерке. Зная, что окна спальни выходят как раз на таинственную каменную глыбу, в ту ночь я тем не менее не решился приблизиться к шторе ни на шаг, предполагая самое худшее, что может представиться моему взору. До самого утра я не мог расстаться с жуткой предполагаемой картиной того, как в ночной мгле, под вой исполинского камня треснувшая земля поглощала бездонным зевом рухнувшие скалы. Невольно еще и еще раз я вспоминал своего брата и ту дурацкую иронию, с которой я слушал, как с затаенным дыханием он описывал мне все ужасы буйства поющей скалы. Я мог предположить тогда что угодно, но только не этот сокрушающий землю гул, способный подорвать нервы даже у каменного изваяния.

К моему облегчению немыслимый концерт продолжался совсем недолго и буквально вслед за этим пришло могильное безмолвие — я даже слышал, как внизу прерывисто похрапывал старый Джонатан, чья комната была как раз под моими покоями. Вскоре поняв, что и воцарившаяся тишина никак не способствовала сну, я вознамерился выкурить сигару, успев, впрочем, только свесить ноги с постели. Именно сейчас я убедился, что совершенно зря уповал на впечатления и расстроенный слух и откуда-то действительно доносилось чье-то частое хриплое дыхание, переходящее время от времени в чуть уловимый тяжелый стон. Когда же к нему вдруг добавилось нечто еще более странное, походившее одновременно на приглушенный шепот и шелест листвы, моему терпению пришел конец. Я впал именно в то состояние слепой решимости, которое нередко бросает на путь настоящего безумия и абсурда, неотвратимо приводящих к самым печальным результатам. И вот, наспех набросив одежду, все еще ослепленный соблазном развенчать жгучую тайну своего дома, я направил стопы к комнате Джонатана, вознамерившись покончить со всем этим не дожидаясь утра.

Добротные толстые ковры позволили мне приблизиться к комнате слуги без единого заметного шума, но как оказалось, эти меры были лишены какого-либо смысла. Сквозь небольшую щель в дверном проеме я увидел, что Джонатан мирно спал на своей покосившейся от времени дубовой кровати, не издавая во сне ни единого звука. Между тем, пока я, словно какой-то злоумышленник, прятался у двери его комнаты, зловещий шепот, сопровождаемый все теми же тяжелыми стонами возобновился вновь, исходя, как мне показалось, теперь откуда-то сверху. Еще раз взглянув на спящего слугу и еще раз убедившись, что он был не при чем, я не стал его будить и уже с заметно схлынувшей решительностью поднялся на второй этаж один. Здесь шторы и шуршание стали еще слабее и все же, несмотря на волнение и усталость, я как-то заставил себя осмотреть все без исключения помещения правого крыла, на что ушло не менее часа. Хотя я и проявил тогда поразительное мужество и настойчивость, что было в тех условиях довольно непросто, таинственный источник странных звуков так и остался для меня недосягаем. Поистине, от этого можно было просто сойти с ума — казалось, сами стены издавали эти отвратительные стоны.

Либо я просто привык, либо так и было на самом деле, но звуки вскоре прекратились и тогда, еще раз взглянув в лицо отчаянию, я медленно побрел в спальню, даже не заметив, как за окнами дома веселая утренняя заря уже пробуждала от беспокойной ночной спячки дремлющие скалы. Мои нервы за проклятую ночь были истощены до такого предела, что проснулся, я только около шести вечера, ко всему с немалым трудом поднявшись с постели. Я не помню именно какие видения проносились в моей голове, но уверен, что это было нечто приятное, ибо увидев перед собой Джонатана и столкнувшись с реальностью своего настоящего бытия, я чуть было не взвыл от досады. Старик всегда страшил меня своей нечеловеческой внешностью, но этим вечером он приобрел окончательно сатанинский вид. Я даже старался не поднимать глаз, чтобы не видеть его серого уставшего лица с совершенно неестественными синими пятнами под глазами, словно, не я, а он провел сегодня полную ужаса ночь.

Смирившись с судьбой только после бокала легкого вина, я случайно вспомнил о вчерашнем намерении серьезно поговорить со слугой и робко велев ему остаться, стал отчаянно раздумывать над тем, с чего лучше начать. И тут, как и ранее предполагал, я вновь оказался совершенно бессильным перед этим дремучим стариком. Будь сейчас напротив меня кто-либо иной, я, долго не раздумывая, дал бы волю всему каскаду накипевших гневных чувств, но стоило мне только мельком взглянуть на эту сгорбленную фигуру, морщинистое лицо и ужасные космы длинных синих волос, как я буквально проглотил язык.

— Скажите, Джонатан, — наконец собравшись с мыслями, выпалил я, — в котором часу вы сегодня уснули?

— Поздно, сэр. В мои годы все стараются меньше предаваться сну, продлевая таким образом себе жизнь.

— И все же? — уже настойчиво повторил я.

— После половины третьего ночи, сэр, когда под натиском ветра запело каменное чудовище.

— Признаюсь, его голосовые упражнения некоторое время и меня лишали сна, — тут я неожиданно запнулся, — однако, Джонатан, были этой ночью еще и другие звуки, куда более неприятные, чем вой камня. Вы случайно ничего не слышали? Я имею в виду не настоящее время, а, скажем, год-два назад.

— Ни раньше, ни вчера я ничего такого не слышал. Простите меня, сэр, очевидно вам просто показалось, — уверенно произнес — Джонатан своим сиплым голосом. — Иной раз невероятные порывы здешнего ветра могут вызвать и не такие звуки.

— И тем не менее это был не ветер, — с отчаянием вслух подумал я, и закурив сигару, посчитал дальнейший разговор с Джонатаном бессмысленным.

Подойдя к окну, я облокотился на подоконник и мрачно устремил свой взгляд на поющий камень, весьма весело поблескивающий на солнце так, будто в нем играли бесчисленными гранями тысячи изумрудов.

Итак, столь заманчивая недавняя надежда вызвать на откровение седовласого Джонатана рассыпалась, словно разбитый хрусталь. Еще вчера я так долго и мучительно продумывал самые заковыристые вопросы и вот сегодня мне достаточно было только услышать его голос, как все мои намерения и желания превратились в ничто.

«Впрочем, вполне возможно, что старик и прав, — продолжал я невеселые размышления, застыв у распахнутого окна. — Если я не смог отыскать источник странных шорохов, значит он находился явно где-то вне дома, а если так, то причиной всему действительно могла быть зловещая игра разбушевавшегося ветра с ветвями скрипучего тополя, кое-где заглядывающих в окна и теребивших карнизы».

Эта мысль показалась мне довольно убедительной и несколько снизила накал эмоций, хотя, должен признать, до полного согласия с ней было еще достаточно далеко. Вновь и вновь возвращался я к признанию археолога Хьюза, не переставая слышать леденящую душу фразу. Голубой дракон! Сам Френсис Хьюз раза четыре за отнюдь не продолжительное время нашей первой встречи намекал на какое-то нарушение восприятия, но разве мог я целиком разделить его сомнительную теорию, если и при мне в старом поместье происходило такое, отчего стыла в жилах кровь. Право же, чем больше я старался думать над неразрешимой тайной, мучительно силясь представить дьявольское создание, изуродовавшее гостя Роберта, словно когти матерого зверя, зловещий образ слуги Джонатана с его заостренным носом и подбородком, впавшими глазами и космами длинных волос возвращался ко мне с неотвратимостью бумеранга. Как я уже упоминал, мне никогда в жизни не доводилось видеть столь страшного старика, лишенного всего, человеческого и земного и, казалось, созданного лишь для вечных злодеяний и черных пороков. Здесь, в диких, глухих местах, под мрачными старинными сводами коридоров и галерей он выглядел фантастическим кровожадным колдуном, убивавшим жертву только одним своим голосом. Однако, как бы я того не хотел, но полная непричастность слуги к ночным кошмарным стонам была бесспорно установлена мной же самим,

[пропущены страницы 81–82]

лишь бы не думать о том, что так мучило меня еще во время вынужденного изучения пыльного семейного архива. Мисс Дортон… Наверное, одному только ее имени я обязан тем, что здесь, в грозном имении, совершенно один я до сих пор как-то сдерживал сумасшедший натиск сплошной неизвестности, продолжая оставаться тем, кем я был. Дорогой образ юной леди, посещавший меня время от времени, превращал все то, что происходило в мрачном доме в некую необходимую преграду, преодоление которой только я открывало мне светлую дорогу к ее сердцу. Поистине, нагромождение всяческих ужасов в этих гиблых местах делали момент моего возвращения столь божественно сладким, что у меня перехватывало дыхание. И все же, я вынужден признаться, далеко не только это столь упорно удерживало меня под сводами проклятого дома. Опасаясь того, что по возвращении домой я столкнусь лицом к лицу с полнейшим крахом всех своих надежд, живительным ручьем питавших всю мою сегодняшнюю жизнь, я жестоко гасил в себе любые помыслы о ближайшем отъезде. Сейчас, пребывая в туманном мире ужасов и переживаний, я хорошо сознавал, что в любую минуту мог бросить старое поместье и, уехав отсюда навсегда, оставить от него лишь жалкие воспоминания. Однако стоило только представить, что гордая мисс Дортон никогда не будет принадлежать мне, как любая мысль о возвращении в Лондон становилась чудовищным абсурдом. В этом случае я уже никогда не смогу ходить по знакомым улочкам своего города и, словно злодею, спасаясь от солнечных лучей, мне ничего не остается, как опять бежать сюда, под Стерлинг, где заживо похоронить себя в подвалах старого дома.

Подобные наплывы отчаяния чуть было не обратили меня в сумасшедшего, и тем не менее, выход из этого невероятного положения я все же нашел. Наверное, всего год назад перечитывая любимого Сервантеса, я не переставал даваться диву той наивности и шутовству, с которыми легендарный рыцарь Печального Образа затевал свои сумасбродные походы. Я просто не мог сдержать улыбки, листая главы о его верности Дульсинее, в душе посмеиваясь над тем, как можно вообще пускаться на столь рискованные дела, питая поддержку лишь от мысленного присутствия той, которой на самом деле просто не существует. Я почти уверен, что существование подобной веры как источника жизненных сил, до последних своих дней оставалось бы для меня пустой фикцией, если бы в тот вечер, затаившись словно мышь в своей комнате, я сам невольно не оказался бы на этом пути.

Перестав изводить себя возможными последствиями своей безответной любви, я вдруг стал воспринимать милую мисс Дортон как некий надсознательный, незыблемый символ, ради которого во что бы то ни стало я должен раскрыть тайну заброшенного среди пустошей и холмов старинного поместья.

Внезапно нахлынувшее романтическое настроение, весьма непозволительное для моего возраста, как и следовало ожидать, заметно остыло с наступлением глубокой ночи. Переживания и чувства как-то сами собой отошли на задний план, и я вновь вернулся к реалиям своего настоящего существования, пытаясь сделать хоть самые вялые наброски плана на следующие дни. Только одно, постигнутое в ходе тернистых размышлении оставалось для меня неизменным — стремление любой ценой добраться к самому сердцу дремучей тайны дома Хугнеров. О, Боже, к чему привело это безрассудство я до сих пор не могу вспоминать без содроганий, так и не преодолев того страшного душевного опустошения, которым я сам наказал себя неизвестно ради чего.

Вот так, проведя очередную беспокойную ночь, счет которым был уже давно потерян, уже на следующее утро я приступил к осуществлению своего бросавшего в дрожь замысла, избрав для начала негласное наблюдение за старым слугой.

Почти все свое свободное время, а его у Джонатана, благодаря моему нежеланию видеть его было предостаточно, он проводил в своей тесной комнатушке, предаваясь там тому, о чем я даже не мог предполагать. Решив, что с этого нужно и начинать, я около шести вечера вознамерился восполнить столь терзаемый меня пробел. Выждав в охотничьей комнате около часа с того момента, как слуга был отпущен отдыхать, я, надев мягкую обувь и вооружившись на всякий случай тяжелым хлыстом, осторожно спустился на первый этаж. Как и в первый раз, дверь комнаты Джонатана оказалась приоткрытой, что избавило меня от целой массы догадок, как заглянуть внутрь. Прижавшись к стене так, что чуть было не упала висевшая тут картина в тяжелой раме, я одним глазом заглянул в проем.

Старый слуга сидел ко мне спиной в кожаном кресле, пододвинутом к окну так, что я видел только его страшную голубовато-сизую голову. Определить спал ли он, или просто смотрел в окно, с порога двери не представлялось никакой возможности, и все же, почему-то надеясь что обязательно вскоре что-то должно измениться, я решил оставаться и ждать.

Ни разу за все время не шелохнувшись, Джонатан просидел так, пока у меня не стали ныть ноги. Не в силах больше терпеть, но тем не менее не собираясь уходить, я осторожно перешел ко второй створке двери, случайно умудрившись задеть хлыстом фигурную ручку. Лязг получился весьма громкий, однако и на этот раз Джонатан даже не повел головой.

«Неужели чертов старик вообще ничего не слышит? — подумал я, не отводя глаз от его мерзких синих волос, — а может быть он прекрасно знает о моем присутствии и просто затаился!»

Мне крайне тяжело в этом признаться, но если я взялся в целом за всю эту ужасную историю, опустить данный эпизод я не имею никакого права. Не переставая смотреть на невысокую спинку кресла и смешно торчавшую над ней голову старика, в меня вдруг вселился сам дьявол — я стал подумывать о том, как незаметно подкравшись к креслу сзади, одним ударом проломить Джонатану голову тяжелым охотничьим хлыстом, навсегда после этого избавившись от теребившего сознание призрака голубого дракона. Еще немного и готовые разорваться от невероятного напряжения нервы уже толкнули бы меня на первый шаг к чудовищному злодеянию, как тут по дому пронесся хорошо мне знакомый тяжелый стон, поразивший еще более неприятным тембром. Он был настолько громким и отчетливым, что не слышать его Джонатан просто не мог, и все же слуга даже не шелохнулся.

Застыв в ожидании очередного завывания, я как-то совершенно упустил из виду тот момент, когда Джонатан, оказавшись на ногах, уже двигался к двери так, что я еле успел укрыться за тумбой с вазами. Он прошел мимо меня совсем рядом, даже, казалось, посмотрел в мою сторону, и я просто до сих пор не могу понять, как он не заметил за собой слежку. Только выйдя в коридор, он стал довольно подозрительно оглядываться по сторонам, остановившись на последней ступеньке, крутой, скрипучей лестницы, ведущей в подвал. Не имея возможности приблизиться к перилам из-за боязни быть замеченным, на какой-то миг я отвлекся в поисках другого выхода, а когда поднял глаза старика на месте уже не было. Преодолев смятение и растерянность, я бросился к двери, на которую так упорно смотрел Джонатан, но и за ней было пусто. Спрятаться здесь было решительно негде — слуга, словно прошел сквозь толстые стены. Мои глаза бешено заметались вокруг, пока я не вспомнил, что совсем рядом, за углом проема есть еще одна дверь, ведущая в винный погреб. Недолго колеблясь, я тотчас направил свои стопы туда и вскоре увидел Джонатана, с величайшим вниманием наполнявшего небольшой кувшин вином из бочки, где по рассказам Роберта Хугнера, хранилось самое старое вино. То, что в тайне старый слуга наслаждался самым дорогим хозяйским запасом было мне довольно неприятно, но все же кое-как я заставил себя погасить чувство гнева, твердо решив для начала проследить, что последует за всем этим. Джонатан, между тем, плотно сжимая в костлявых руках кувшин с вином, так же медленно покинул подвал и стал подниматься по лестнице наверх. Разумеется, он направлялся к себе в комнату, но можно только представить, мое удивление, когда миновав еще один лестничный марш, он поднялся на второй этаж и вскоре, также ни разу не обернувшись, скрылся в дверях комнаты со средневековыми доспехами. Теперь меня удержать уже не могло ничто, даже чувство нарастающей тревоги настолько притупилось в моем сознании, что я без раздумий с силой рванул на себя ручку двери, распахнувшейся без единого звука.

«Да ведь здесь настоящее логово безумцев!» — чуть не вслух воскликнул я, с дрожью в конечностях наблюдая, как Джонатан поливает из кувшина вином огромный пушистый куст. Словно боясь лютой проказы, я изо всех сил бросился в свою комнату, где не менее десяти раз измерив ее шагами, с биением сердца стал отчаянно трясти звонком.

К моему невероятному изумлению не прошло и минуты, как Джонатан уже стоял на пороге моей комнаты, невозмутимо наблюдая за тем, как я нервно поигрывал увесистой тростью.

— Скажите на милость, Джонатан, где вы изволили только что быть? — не скрывая раздражения процедил я грозно, пытливо смотря слуге в глаза.

— В подвале дома, сэр, вернее в винном хранилище, — прохрипел он, — после этого я поднялся на второй этаж и занялся вазонами. Клянусь, сэр, это никогда не занимает у меня много времени, и на сей раз я пробыл там совсем недолго.

Честно говоря, я питал тайную надежду услышать какую-нибудь явную, примитивную ложь, но спокойный ответ слуги, отвечавший в действительности каждому его шагу, в один миг сделали меня безвольным, хотя я не поленился предпринять новое слабое наступление.

— Это очень хорошо, Джонатан, что вы так безупречно исполняете свои обязанности, — уже безразлично заметил я, — и все же, я как-то не очень разделяю мнение, что вазоны так нуждаются в орошении старым вином. Что вы на это скажете?

Оказалось, что и на сей раз я торжествовал напрасно.

— Я не смею обсуждать традиции, заведенные хозяевами «Поющего Камня», — преспокойно ответил Джонатан, даже не изменив нотки в голосе.

— Да, да, конечно, — тихо прошептал я, — я также не намерен рушить здесь вековые фундаменты и если вы видите в этом необходимость, можете и дальше поливать цветы вином.

Осознавая, что несу несусветную чушь, я заставил себя замолчать и отправив слугу, нервно заходил по комнате. Что-то вновь стало убеждать меня в искренности Джонатана, хотя и эту ночь я провел при запертых дверях. Около полуночи сквозь стены опять донеслось нечто подобное приглушенному стону, однако звуки были настолько слабы, а я так устал и перенервничал, что даже не нашел в себе сил выйти в коридор.

На следующее утро, будучи немало раздосадован вчерашнему краху первой серьезной попытки вникнуть в тайну дома Хугнеров и еще больше удалившись от ее неприступных порогов, я вновь возобновил дальние прогулки к подножию скал. Теперь, забираясь в самые глухие места, я мучительно думал о дальнейшей судьбе старого Джонатана, начиная видеть в старике не столько дьявола, сколько единственную преграду на пути пусть и к одинокой, но более спокойной и свободной жизни. Я не переставал ловить себя на мысли, что дальше терпеть его в доме у меня нет никаких сил, но и выгнать так просто его не мог даже при всей предвзятости, я всегда помнил страшную каменную могилу и того, кому был обязан своим спасением. Как я ни старался, все мои размышления относительно слуги так ни к чему конкретному и не привели, однако их ценность состояла в том, что я вплотную приблизился к той истине, которую так долго и упорно не желал замечать прямо перед собой. Только оперевшись на чью-то помощь и реальную поддержку, я мог претендовать на то, чтобы превратить свое новое жилище из дьявольского гнезда в величавый столп незыблемости своего древнего рода, чье влияние теперь распространялось даже на эти убогие, бесконечно далекие места.

Как и следовало ожидать, первым делом все мои помыслы были обращены к верному Габриелю, и все же, как ни странно, у меня хватило разума перестать даже думать о его приезде. Вряд ли его завидная, нажитая с годами предприимчивость, преданность и неординарный ум могли в здешних условиях стать мне надежной опорой в моем безрассудстве. Здесь, среди покрытых вечной дымкой бескрайних пустошей мне мог помочь лишь тот, кто доподлинно знает каждый камень и каждый овраг, относился к столь неподвластной разуму таинственной обстановке как к чему-то привычному и неприметному. Именно тут Френсис Хьюз и представал перед мной чуть ли не небесным спасителем.

Поначалу к своему новому замыслу я питал такое же недоверие, с каким старый археолог оценивал в свое время рассказ Роберта Хугнера. Даже в столь плачевном и безвыходном положении боязнь произвести впечатление умалишенного олицетворяла собой верх ужаса, однако последовавшие вскоре события вскоре дали мне в руки именно ту нить, которая как ничто другое обещала намертво приковать внимание крайне недоверчивого, неугомонного Хьюза. Да и вряд ли я вообще решился бы обратиться к нему, если бы через несколько дней мои предположения относительно шума листвы, как источника странного звука, не были отброшены навсегда: в одну из ночей, пережив немало тревожных минут, я наконец полностью убедил себя в том, что проклятые стоны исходили именно из глубины дома в полное безветрие, когда на огромных тополях не шелохнулся ни один лист.

К этому времени мое состояние резко ухудшилось, что, как и следовало ожидать, явилось прямым следствием ежедневного столкновения с безысходностью, порывами беспросветного страха и какой-то поразительной неуверенности в любом своем шаге. Впервые я стал замечать за собой такую рассеянность и апатию, что порой подолгу рыскал по дому в поисках запропастившейся трубки, совершенно не помня, что она преспокойно лежала в моей комнате на самом видном месте. Все чаще наступали в моей жизни минуты, когда изрядно подогретый вином — этим страшным бичом безысходности, я ударялся в самые крайние и сомнительные намерения, хотя с тем же упорством отвергал любую мысль о возвращении. Дошло до того, что я уже просто не в силах был представить себя без дикого одиночества и старых гор, без таинственного слуги и леденящих душу ночных стонов. Окончательно пропитавшись зыбкой атмосферой невероятной тайны, я все сознательнее отказывался от всяких попыток вырваться из цепких когтей голубого дракона, чье невидимое присутствие постепенно становилось для меня повседневной необходимостью.

Моя недавняя затея с Френсисом Хьюзом со временем претерпевала значительные изменения и к исходу полуторамесячного пребывания в «Поющем Камне» я стал окружать голову сомнениями относительно ее целесообразности вообще. Главной причиной этого послужило, вероятно, то обстоятельство, что моя беспокойная жизнь на новом месте принимала все более плавное течение, пронизанное все тем же мощным стержнем ежедневного томительного одиночества и тоски. Одним словом, ко всему я настолько привык, что даже странные не проходящие стоны стен перестали как-то наводить на меня панический ужас.

И вот, как-то заметно устав от непрерывного многочасового чтения совершенно неинтересного романа, я решил немного прогуляться вдоль ручья, еще раньше обнаружив в этом превосходное средство от бессонницы. Погода этим вечером выдалась явно неподходящая, холодным, промозглым ветром удерживая меня уже на самом пороге дома. Тем не менее, оставив без внимания надвигавшиеся со стороны моря тяжелые свинцовые тучи, я, застегнувшись на все пуговицы, не спеша вышел за пределы имения через восточную калитку. Жуткий ветер усиливался с каждым шагом и я еще не добрался даже до цепи оврагов, как заморосил мелкий холодный дождь. Поругивая себя в душе за проявленную непредусмотрительность, я тотчас повернул обратно и самым коротким путем поспешил вернуться домой. Поскольку боковая дверь правого крыла вопреки моей уверенности оказалась запертой, я сделал довольно большой крюк, чтобы зайти через парадный подъезд. Дождь к этому времени уже прекратился, я сбавил шаг и, идя под самым домом, совершенно случайно поднял голову вверх, увидев, как тяжелая гардина комнаты с рыцарскими доспехами как-то странно резко пошевельнулась. Я готов был поклясться чем угодно, что в образовавшейся на какое-то мгновение щели мелькнули голубые космы Джонатана. Невольно остановившись, и стараясь представить себе что мог он делать в этой комнате, я простоял так не более минуты. Именно через это время стукнула тяжелая дверь главного подъезда и ко мне своей скованной походкой подошел старый слуга, распахнув над головой принесенный зонт. Пробурчав в ответ что-то невнятное, я медленно стал подниматься по ступенькам подъезда, до конца так и не осознавая того, что так меня поразило в этой, казалось, на первый взгляд совсем непримечательной сцене.

«Нет, ошибиться со временем я не мог, — с трудом удерживая туманную мысль, лихорадочно размышлял я, — но тогда получалось, что Джонатан, этот старый немощный старик всего за какую-то минуту прошел половину второго этажа, спустился по лестничному маршу, миновал весь первый этаж и успел, ко всему, прихватить зонт!»

Очевидная бессмыслица этого предположения не вызывала никаких сомнений, однако в таком случае всплывала еще более коварная и страшная мысль. Получалось, что Джонатан вообще не ходил ни по каким коридорам и находился в холле, в то время, как в комнате на втором этаже прятался кто-то другой! Тут меня, словно обдало ледяным ветром — если и был кто-то еще, то этот призрачный незнакомец, как и мой слуга, имел голубую окраску таких же длинных косматых волос.

Не вспомнить о голубом драконе на этот раз было просто невозможно. Столь в высшей степени тревожное происшествие уже тогда окончательно перечеркнуло все прежние колебания относительно намерения привлечь на свою сторону недоверчивого Френсиса Хьюза. Зная, что говорить с Джонатаном было бесполезно, я даже не стал намекать ему на странное покачивание шторы на втором этаже, и кое-как проведя невероятно богатую раздумьями бессонную ночь, с восходом солнца покинул поместье и отправился в путь.

Когда я наконец достиг мрачной хижины археолога, я уже не чувствовал от усталости ног, но то, что ждало меня впереди, окончательно лишила меня последних сил. Дверь дома оказалась запертой и сколько я не стучался, внутри ничего так и не выдавало присутствия живого человека. Хьюз, по всей видимости, был где-то на своих раскопках и поначалу я решился поискать его в хорошо знакомых мне местах. Однако, представив, сколько времени мне придется потратить на одну только дорогу к дальним оврагам, не имея к тому же никакой уверенности в том, что Хьюз предавался азарту кладоискательства именно там, я быстро отказался от этого замысла, и ведомый наивностью решил ждать.

Неспеша выкурив сигару, с нескрываемым любопытством я весьма дотошно обследовал окрестности жалкой лачуги археолога, столкнувшись с куда большим запустением и унынием, чем в своем новом имении. Даже днем здесь висела странная зеленоватая дымка, невероятным образом поглощавшая малейший звук и придававшая лежавшим в низине камням самые загадочные силуэты. Не за ними ли пряталась таинственная фигура, преследовавшая Хьюза до самого порога его дома? От этих воспоминаний, куда невольно добавился неизвестный мне образ глухонемой кухарки, чье появление можно было ожидать в любую минуту, я уже сейчас вдвое сократил намеченное время пребывания у запертых дверей. Когда солнце, высоко поднявшись над землей, заметно поглотило некоторую часть господствующих здесь мрачных цветов, я наконец понял, что совершенно зря проделал весь этот долгий путь. Ждать дальше было полностью бессмысленно: Френсис Хьюз, как он сам мне говорил, мог и на этот раз забыться и вернуться домой только с наступлением сумерек, и тогда мне предстояла весьма и весьма неприятная дорога назад.

Негодование по поводу того, что все мои столь многообещающие замыслы в один миг разбились о запертую дверь хижины археолога, казалось, вселило в меня новые силы, и на обратный путь я как-то незаметно затратил чуть ли не вдвое меньше времени. Подойдя к дому, как и в прошлый раз с тыльной стороны, я, будучи убежден что и сейчас дверь в торце правого крыла закрыта, сразу поспешил к главному подъезду. И можно только представить, что пронеслось у меня в голове, когда выйдя из-за угла, я увидел перед домом открытый экипаж,

Томимый острым предчувствием чего-то из ряда вон выходящего, я нерешительно стал подниматься по лестнице, немало встревоженный тем, что меня не встретил, как обычно, старый слуга. Уже отсюда я услышал доносившийся сверху чей-то на редкость знакомый женский голос, окончательно поставивший меня в тупик. Так, крадучись, я оказался на одной линии с дверным проемом и тут, конечности в один миг перестали слушаться меня и лишенный воли, я стал медленно пятиться назад. На диване сидела очаровательная мисс Дортон! И она, и стоявшая рядом служанка Сюзанна с таким величайшим вниманием и восторгом слушали неестественно веселого стряпчего Астона, что ни одна из женщин даже не заметила моего присутствия. Неизвестно, сколько бы еще времени, боясь сдвинуться с места, я простоял бы у дверей с недоверием заглядывая в гостиную, если бы меня не увидел старый Джонатан.

— Мисс Дортон и мистер Астон прибыли два часа назад, сэр.

— Благодарю вас, Джонатан, вы очень правильно сделали, что пригласили их именно сюда.

Я был настолько ошеломлен этой невероятной, не укладывающейся в голове реальностью, что поначалу, вероятно, произвел на присутствующих самое странное впечатление, с трудом связывая в речи отдельные фразы, и не зная, куда деть глаз. К моему счастью Астон еще долго и захватывающе описывал красоту здешних нетронутых мест, что и дало мне определенную возможность несколько, привыкнуть к тому, что все это происходило не во сне.

Не переставая восторгаться красноречию и убедительности, с которыми старый стряпчий вел свой рассказ, мисс Дортон мило улыбалась каждому отдельному его эпизоду, но от меня уже не могло уйти то, что все ее мысли витали где-то совсем в другой стороне. Мне стоило только встретить ее глаза, как я ловил эти преисполненные нежности и страсти легкие, чуть тревожные и застенчивые взгляды, именно такие, о которых я не переставал думать по ночам с самого первого дня нашего знакомства. Уже сейчас, стараясь не слушать о чем говорил Астон, я вновь предавался тому незабываемому состоянию блаженства и сладкой грусти, которое мне внушал запечатленный в душе и памяти навсегда образ юной леди. Мне стоило немного освоиться, как в какой-то миг были забыты все ранние обиды и страдания. Трепетные порывы воцарившейся в гостиной свежести и непревзойденной красоты сделали мое тело невесомым.

Вряд ли за все свое долгое существование старое поместье когда-либо видело такой блеск и неповторимое великолепие. На фоне потускневших гобеленов и неизвестно когда и кем написанных полотен, под тяжелыми сводами мрачного, изъеденного стариной потолка моя нежданная гостья казалась нежным молодым цветком, имевшим божественное, внеземное происхождение. Посматривая то на нее, то на неподалеку стоявшего Джонатана, я, казалось, видел перед собой две противоположные грани одного мира, восхищаясь радостью жизни и холодея от мысли о неизбежности ее последнего заката. Наверное только здесь, онемев от присутствия своего идеала, я начинал понимать что такое ужас и любовь — то, что я пережил и что позволило мне постигнуть самую глубокую и захватывающую тайну бытия.

Когда-старый Астон окончательно исчерпал все свои темы, я вновь стал испытывать заметную неловкость, причина которой во многом так и оставалась для меня непонятной. Я возлагал окончательную надежду на совместный ужин, однако невзирая на мое настойчивое предложение, стряпчий на этот раз не дал себя уговорить и, сославшись на необычайно важные дела, вскоре оставил меня в обществе дам. Его экипаж наделал столько грохота, что встревоженный тем, как бы у него не отвалилось колесо, я невольно подошел к окну. Повозка уже исчезла за углом дома, но я все продолжал стоять не шелохнувшись, как-то совершенно по другому взирая на огромный силуэт поющей скалы.

— Это и есть то, мисс Дортон, о чем только что говорил стряпчий, — не поворачивая головы, промолвил я. — Я уверен, что вам даже трудно представить какой захватывающий голос у этого каменного чуда, от которого содрогаются толстые стены дома. Вряд ли кому было и будет суждено кроме меня слышать нечто подобное.

Поскольку ответа не последовало, я невольно обернулся и тут увидел, что гостья стояла почти рядом со мной, смотря на меня так, будто грандиозной скалы, как и всего остального вокруг, просто не существовало. То, что мелькало в ее глазах своей неожиданностью и прямотой казалось самым трепетным сновидением, за один только миг которого я готов был отдать все. Сейчас, преодолев растерянность, мне достаточно было сделать только один встречный шаг, чтобы юная леди оказалась у меня в объятиях, но я, так и не шелохнувшись с места, не нашел ничего, как с редкой неуверенностью предложить недолгую прогулку к скалам.

Тяжелый вздох, вырвавшийся из груди мисс Дортон, вновь затуманил мое сознание. В эти минуты, впервые начиная ловить себя на мысли, что я перестаю быть самим собой, наибольшим благом для меня было вновь провалиться на дно каменного колодца, где я уже не мог встретиться с этими большими, страстными глазами. В глубокой тайне я надеялся, что мисс Дортон поймет моё настроение и откажется от предложенной прогулки, но я ошибся — мою случайно пришедшую в голову затею она восприняла с какой-то нескрываемой надеждой. И вот, около шести вечера, взяв с собой служанку, мы неспеша вышли из дома.

Если кто и испытывал искреннее восхищение здешними ландшафтами, то это была молодая Сюзанна. Возвышавшаяся на своем незавидном постаменте гигантская поющая скала настолько привлекла ее любопытство, что позабыв о нас, девушка стала заметно отставать и вскоре удалилась на такое расстояние, что мне пришлось обратить на это внимание мисс Дортон.

— Вы допускаете возможность, что с ней что-то может случиться? — раздраженно заметила она, даже не оглянувшись в сторону служанки.

— Нет, но здесь много оврагов и острых камней… — виновато ответил я, с затаенным дыханием догадываясь о причине столь резкого ответа гостьи.

Мои предположения и на этот раз оказались верны. Почти всю дорогу к поющей скале мисс Дортон в самых мрачных и серых тонах рисовала покрытые тучами картины своего существования, прямо не указывая причину, но и не переставая намекать на целительное влияние нашей встречи. Даже в ее голосе теперь не осталось ни той гордости, ни высокомерия и прохлады, которые я так тяжело переживал, запираясь в пыльном подвале своего городского имения. На какие-то мгновения ее речь, приближавшаяся с каждой фразой к страстному признанию, неожиданно возвратила меня в лоно прежних чувств, но это были действительно лишь мгновения. Столько дней пребывания под сводами дома Хугнеров превратили меня в нечто неживое и бездушное, чье покрытое каменным панцирем сердце стало неспособным распахнуться перед свежим порывом нежности и любви. Слушая мисс Дортон с жаром в груди, я тем не менее смотрел на нее с жалостью и тоской, тщетно пытаясь понять, что все таки вызвало в моей душе столь непостижимый крутой перелом. Одни воспоминания о образе юной леди до сих пор вселяли в меня сладострастный трепет, но стоило ей предстать во плоти, как это самое величайшее наслаждение превращалось в ничто именно так, как попавший к подножию гигантской поющей скалы человек превращался в крошечное насекомое. Даже самый нежный и горячий поцелуй, то, о чем я раньше не смел мечтать, был сейчас для меня чем-то ненужным и пустым, неспособным поставить надежный заслон пробуждению тех чувств, которые неумолимо подстегивались каждодневным соприкосновением с полной ужаса и тайн жизнью старого поместья.

Только у самого подножия легендарного камня, вплотную столкнувшись с его неподражаемостью и странным воздействием на сознание, мисс Дортон стала смотреть более отвлеченным, лишенным отчаяния взором, поразив меня той смелостью, с которой она подошла вплотную к каменному исполину.

— Мне кажется, что стоит только коснуться его пальцем, как он скатится вниз прямо на ваше имение, — серьезно проговорила она, — скажите честно, неужели вас никогда не одолевало такое же жуткое предположение?

— Если откровенно, мисс Дортон, то да. Первые дни пребывания в «Поющем Камне» я, что называется, жил постоянной тревогой, но прошло время и я полностью избавился от этого чувства. Теперь любого, в том числе и вас, я, пожалуй, смогу убедить в том, что этот чудовищный камень незыблем, как мир.

— Остается только восторгаться тому, с какой легкостью вы расстаетесь со всем тем, что еще недавно лишало вас покоя, — двусмысленно сказала моя гостья, тут же обратившись к служанке. — Вот что, Сюзанна, мы с сэром Рупертом еще немного пройдемся, а вы ступайте в поместье и помогите слуге. Надеюсь, вы не станете возражать? — тут она повернулась ко мне.

— Разумеется нет, мисс Дортон, но меня, признаться, несколько тревожит… редкая внешность Джонатана…

— Ну что вы, Сюзанна смелая девушка и нам нет никакой особой причины для беспокойства.

Только когда Сюзанна оказалась далеко, я случайно вспомнил проклятые колодцы, даже не пытаясь скрыть волнения и замешательства. Конечно, мисс Дортон сразу заметила перемену в моем лице и теперь, в дополнение ко всему, меня охватил ужас от того, что я вынужден буду объяснить этому причину.

— Вы помните, мистер Хугнер, — после долгой паузы продолжала мисс Дортон, — те страшные истории, которые вы мне рассказывали в парке у фонтана с русалками вечерними закатами?

Облегченно вздохнув, что речь не касалась Сюзанны и моей острой реакции на ее уход, я утвердительно кивнул.

— Тогда мне было почему-то смешно — я даже не могла себе представить, что такое вообще может быть. Но теперь, здесь я вижу именно этот мир. Взгляните вокруг, мистер Хугнер, ведь повсюду все мертво!

— Я очень сожалею, мисс Дортон, — говорил я, с трудом подбирая слова, — что мои новые владения наводят на вас такую грусть. Поверьте, и мои первые впечатления вызывали только лишь беспокойство и страшную неуверенность в ожидании полной неизвестности. Однако, согласитесь, мало кому доступно каждодневное восхищение призрачным безмолвием и безграничной свободой. Только среди этих мертвых скал вы перестаете терзаться привычными для каждого переживаниями и все ваше сознание полностью переносится за грань ранее непостижимого.

С сжавшимся сердцем, видя как молодая леди таяла на глазах, я вопреки самому себе продолжал нести эту ужасную, дремучую чепуху, пока моя спутница, резко остановившись, не повернулась ко мне лицом. Только каменное изваяние самого дьявола могла остаться глухим к ее переполненным слезами, широко раскрытым глазам.

— С той поры, как вы уехали из города, мистер Хугнер, — чуть слышно говорила мисс Дортон, — мне пришлось очень многое переосмыслить и совершенно по-другому взглянуть на то, что раньше я почему-то старалась не замечать. Каким-то странным и совершенно другим я стала воспринимать то, что было, казалось, постоянным спутником моей жизни. Поверьте, все вокруг приобрело вдруг какой-то странный, пугающий оттенок. Неужели моим уделом теперь навсегда станут лишь тяжелые воспоминания? Я уже не смогу найти забвение даже в стенах святой обители — только похожие на эти дикие, безмолвные места заставят меня покориться судьбе. Но я не хочу этого, мистер Хугнер, не хочу и боюсь.

— Я вступил во владение поместьем, мисс Дортон, не для того, чтобы стать затворником, а дабы исполнить волю своего единственного родственника сэра Роберта Хугнера, — холодно ответил я, не слыша собственного голоса.

И тут язык, словно перестав быть моим, пошел на поводу чьей-то безжалостной сатанинской воли. Какое поместье, какой долг перед родственником! Сейчас я готов был бросив все, припасть к ногам юной леди и тысячу раз повторить что еще больше люблю ее, что только благодаря ее далекому существованию я вынес все ужасы старого поместья и готов подвергать себя столь немыслимому испытанию еще сколько угодно времени, лишь бы знать, что она есть. Всего какое-то ничтожное мгновение отделяло меня от горячего признания, но внезапно налетевший смерч воспоминаний, опередив волю, неистово погасил вспыхнувший в душе огонек. С особым содроганием я вспомнил далекий весенний вечер, когда на площади перед кафедральным собором, путая слова, я с дрожью в голосе говорил мисс Дортон все то, что вознамерился сказать сейчас. Тогда ее ответ был для меня концом света, весь ужас которого, казалось, преодолев барьер прошлого, теперь воспылал у подножия поющего камня. Нет, это была не гордость, не самолюбие, не безумие — это было нечто такое, чему я не мог противиться и чем не мог управлять. Боже моей, сознавая, что я теряю свою судьбу навсегда, я тем не менее не произнес ни слова!

Вот так и закончилась наша прогулка в горы, зловещая память о которой сохранилась во мне до сих пор. Самое ужасное состояло в том, что и я, и мисс Дортон, весь обратный путь делали вид, что между нами вообще ничего не произошло, в конце концов сами поверив в это. Как ни тяжело это было представить, но она даже несколько раз лукаво улыбнулась, особенно, когда забывшись, я описывал ей свои фантастические планы реконструкции старого дома.

Новый всплеск сознания того, как я разбил свою судьбу, обрушился на меня уже на самом подходе к поместью. Все повторилось в той же последовательности, как и тем памятным вечером у цоколя кафедрального собора. Чувствуя невероятно приятный трепет, я сбавил шаг и резко подняв глаза, уже готов был произнести всего одну простую фразу, но тут лицо мисс Дортон вдруг приобрело выражение крайнего изумления, что я в один миг покорился воле судьбы. Это был уже конец, очевидность которого я воспринял с таким же безразличием, с каким смотрел на приближавшуюся к нам сгорбленную фигуру старого Джонатана.

— Наверное, что-то случилось, мистер Хугнер, — первой нарушила молчание мисс Дортон, невольно возвратив меня к отвратительным предчувствиям относительно скрытых в полу иезуитских колодцах.

Словно не услышав ее, я так ничего и не ответил до тех самых пор, пока с нами не поравнялся мой слуга.

— Служанка мисс Дортон без сознания, сэр, — прохрипел Джонатан, не выдавая ни единого признака усталости от столь быстрой ходьбы, — я велел кучеру присмотреть за ней, а сам отправился сюда.

— Но вы можете в конце концов внятно объяснить, что произошло! — опередив меня, воскликнула мисс Дортон, — бедная Сюзанна!

Я взял такой темп, что по дороге у нас не оказалось никакой возможности выслушать рассказ моего слуги. Только оторвавшись от заметно уставшей мисс Дортон, я намекнул Джонатану про колодец, но он только чуть покачнул головой, что, впрочем, вселило в меня еще большее беспокойство.

Когда мы втроем наконец оказались в доме, Сюзанна, под присмотром кучера уже пришла в себя. Лежа без движения с невероятно бледным лицом, молодая служанка блуждала взором по потолку, совершенно не реагируя на присевшую у изголовья кровати мисс Дортон.

— Почему она все время молчит? — пробормотала моя гостья, как-то странно на меня посмотрев, — я думаю, мистер Хугнер, нам сейчас не обойтись без вмешательства доктора.

— Да, да, конечно, вы правы, — с готовностью ответил я, подойдя к кучеру, — вот что, милейший, поезжайте в город и привезите сюда тамошнего доктора. Надеюсь, дорога вам известна.

— Конечно, сэр. Уверяю вас, это займет немного времени.

— Вот и хорошо. А вам, мисс Дортон, вероятно, не мешает побыть здесь — с вами она куда быстрее оправится от шока, который, как я думаю, и мешает ей говорить.

— Вы уходите? — приподнявшись со стула, с заметной тревогой пролепетала гостья.