«Не говори в живом призванье…»
Не говори в живом призванье Мне слова гордого «поэт». Мы — первой радости дыханье, Мы — первой зелени расцвет. Разрушив черные оконца, Мы жаждем миром опьянеть. Еще не нам, не знавшим солнца, Вершиной гордою шуметь. Еще неведомой тревогой Полна восторженная грудь, И очарованной дорогой Мы только начали свой путь. Придет пора, порыв созреет, Заблещет солнцем наша цель. Поэта мощного взлелеет Рабочих песен колыбель. И он придет как вождь народный, Как бури радостный раскат, И в песне пламенной, свободной И наши песни прозвучат. 1914
АЛЕКСЕЙ ГАСТЕВ[189]
Первый луч
Чуть раздались, приоткрылись облака седой зимы. Зовы верхние мятежные услышали вдруг мы. Улыбнулись, заискрились солнца раннего лучи, В снег сбежали и разбились блеском пурпурной парчи. И поднялись люди кверху от тоскующей земли, Забуянили надежды, окрыленные вдали. О, не скоро, не так скоро к нам весна с небес придет, Нет, не скоро хоры песен светлых с моря приведет. Но поверьте: мы натешимся, взовьемся, полетим, Хороводы мы с гирляндами цветными закружим. Мы забрызжем, мы затопим весь цветами старый мир, Солнцу, звездам слышен будет наш бескрайный хмельный пир. Мы согреем, мы осветим, мы сожжем всю жизнь весной, Мы прокатимся, промчимся по земле шальной волной, Мы ударим! Приударим! Мы по льдинам, По твердыням, Мы… Да что тут говорить? Беспощадно зиму будем мы разить и хоронить! <1913>
Дума работницы
Я сегодня утром по полю гуляла, Дожидалась в травке, как пробьет гудок, Я в тропинках дивных счастье все искала, Я в овражках чудных сорвала цветок. Думала, мечтала, зорьку вопрошала: Не опять ли к нивкам брошенным пойти? Так в душе легко бы, вольно бы мне стало, Так легко бы счастье давнее найти. Но пути-дороженьки все-то позабыты, Старый дом разрушен, прудики разрыты, Сон мой детский, ранний жизнью погребен. Загулял, забегал, зазвонил призывно, Застонал надрывным голосом гудок: Встань скорей, работай быстро, непрерывно, Заведи сверлильный чистенький станок. Но и не печалься, не гляди тоскливо В старые сказанья, заглуши их стон, А беги к надеждам новым торопливо, Живо откликайся на машинный звон. Ты укрась машины свежими цветами, Лаской, нежной грезой отумань, обвей, Смелыми оденься, облачись мечтами, Алые знамена на станках развей. <1913>
ДМИТРИЙ СЕМЕНОВСКИЙ[190]
Кузнец
Товарищ, скорее за дело! Недаром ты встал до зари. Остывший свой горн разъяри, Чтоб пламя рвалось и гудело, И крепче, сильней и смелей В железо горячее бей. Металлов могучим владыкой Стой в злой, мятущейся мгле И век золотой на земле Из века железного выкуй! Вся в зареве горна, рука Верна, и тверда, и метка. 1913
Товарищ
Весенним дыханьем, нежданно и ново, Меж нами промчалось заветное слово, Заветное имя одно: — Товарищ! — Как песня звучит нам оно. То — песня во славу труда-миродержца, То — мост, переброшенный к сердцу от сердца, То — братьям от братьев привет. — Товарищ! — Прекрасней воззвания нет. Из темных подвалов, из глуби подполья Помчал оно на простор, на раздолья Кипящих толпой площадей. — Товарищ! — То — новое имя людей. Лучистее взгляды, смелее улыбки, И кажется: майским сиянием зыбким Вся жизнь озарилась до дна. — Товарищ! — Мы — сила, мы — воля одна. <Осень 1917>
АЛЕКСАНДР БЛАГОВ[191]
Дума
В разгаре машинного шума, Под мерные взмахи ремней, Нередко отрадная дума В душе возникает моей. И греет, и ласково светит Надеждой, что время придет — И жизнью счастливой на свете Рабочий народ заживет. Поймет он, откинув тревоги Покорной, позорной судьбы, Что нет ему кроме дороги, Как только дорога борьбы. И встанет он дружной семьею, За брата — униженный брат, И солнце тогда над страною Заблещет яснее в сто крат. 1914
НИКИФОР ТИХОМИРОВ[192]
Братья
Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик. Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. Я кую, ты пашешь поле, Оба мы трудом живем, Оба рвемся к светлой воле, С бою каждый шаг берем. Я сверлю земные недра, Добываю сталь и медь. Награжу тебя я щедро За твои труды и снедь. Наши руки мощью дышат, Наши груди крепче лат, Наши очи местью пышут, — Постоим за брата брат. Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. <Осень 1917>
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ[193]
О Демьяне Бедном, мужике вредном[194]
Поемный низ порос крапивою; Где выше, суше — сплошь бурьян. Пропало все! Как ночь, над нивою Стоит Демьян. В хозяйстве тож из рук все валится: Здесь — недохватка, там — изъян… Ревут детишки, мать печалится… Ох, брат Демьян! Строчит урядник донесение: «Так што нееловских селян, Ваш-бродь, на сходе в воскресение Мутил Демьян: Мол, не возьмем — само не свалится, — Один конец, мол, для крестьян. Над мужиками черт ли сжалится…» Так, так, Демьян! Сам становой примчал в Неелово, Рвал и метал: «Где? Кто смутьян? Сгною… Сведу со света белого!» Ох, брат Демьян! «Мутить народ? Вперед закается!.. Связать его! Отправить в стан!.. Узнаешь там, что полагается!» Ась, брат Демьян? Стал барин чваниться, куражиться: «Мужик! Хамье! Злодей! Буян!» Буян!.. Аль не стерпеть, отважиться? Ну ж, брат Демьян!.. 1909
Кукушка[195]
Кукушка, Хвастливая болтушка, Однажды, сидя на суку, Перед собранием кукушечьим болтала О чем попало, Что ни взбрело в башку. Сначала то да се, по общему примеру: Врала да знала меру. Но под конец — поди ж ты! — соврала, Что видела орла. «Орла! Ведь выпадет же случай! — Кукушки все тут в крик наперебой. — Скажи ж скорей, каков орел собой? Чать, туча тучей?!» «Ну, это — как кому, — хвастуньи был ответ, — Особого в орле, пожалуй, мало. По мне, так ничего в нем нет, Чего бы нам недоставало: Те ж когти, клюв и хвост, Почти такой же рост, Подобно нам, весь сер — и крылья и макушка… Короче говоря, Чтоб слов не тратить зря: Орел — не более как крупная кукушка!» * * * Так, оскорбляя прах бойца и гражданина, Лгун некий[196] пробовал на днях морочить свет, Что, дескать, обсудить — так выйдет все едино И разницы, мол, нет, Что Герцен — что кадет. 1912
Газета
Конфискованы №№ 1 и 2
рабочей газеты «Правда».
«Слыхал?» — «Слыхал!» «Видал» — «А не видал!» «Подумай: наша, брат, рабочая газетка… Чай, жиру не придаст хозяйским-то горбам!» «Да… Кой-кому не по зубам Конфетка». «А нам, гляди, как выйдет впрок! Пойдем-кась купим номерок». Пошли, по переулкам рыщут, Газету ищут. «Тьфу! Будто черт газетчиков посмёл!» «Нашел газетчика, нашел!» И впрямь нашел, судя по бляхе медной; Стоит парнишка сам не свой, Весь бледный. «Газетку…» — «Братцы, все унес городовой!» «Ой, прах его возьми!.. Теперь хоть волком вой… Ты шутишь аль взаправду?!» * * * Нет, не шутил бедняк: Под глазом у него синяк За «Правду». 1912
Работница
Склонилась тихо у станка. Привычен труд руке проворной. Из-под узорного платка Задорно вьется волос черный. Но грустен взгляд лучистых глаз: В нем боль и скорбь души невинной. Слеза, сверкая, как алмаз, Повисла на реснице длинной. В груди тревогу сердце бьет: Враг властный стал с рабою рядом, Дыханьем жарким обдает, Всю раздевает жарким взглядом: «Слышь… беспременно… ввечеру… Упрешься — после не взыщи ты!» Застыла вся: «Умру… Умру!» И нет спасенья! Нет защиты! 1912
Лапоть и сапог[197]
Через года полтора
Все уйдут на хутора.
Худо ль, лучше ль будет жать,
А нет охоты выходить.
«Псковская жизнь», № 557, 1911 г. «Деревенские частушки» Где в мире найдем мы пример, подобный
русской аграрной реформе? Почему не
могло бы совершиться нечто подобное и
среди тружеников промышленного дела?
«Россия», 17 августа 1912 г. Над переулочком стал дождик частый крапать. Народ — кто по дворам, кто под навес бегом. У заводских ворот столкнулся старый лапоть С ободранным рабочим сапогом. «Ну что, брат лапоть, как делишки?» — С соседом речь завел сапог. «Не говори… Казнит меня за что-то бог: Жена больна и голодны детишки… И сам, как видишь, тощ, Как хвощ… Последние проели животишки…» «Что так? Аль мир тебе не захотел помочь?» «Не, мира не порочь. Мир… он бы, чай, помог… Да мы-то не миряне!» «Что ж? Лапти перешли в дворяне?» «Ох, не шути… Мы — хуторяне». «Ахти! На хутора пошел?! С ума ты, что ли, выжил?» «Почти! От опчества себя сам сдуру отчекрыжил! Тупая голова осилить не могла, Куда начальство клонит. Какая речь была: «Вас, братцы, из села Никто не гонит. Да мир ведь — кабала! Давно понять пора: Кто не пойдет на хутора, Сам счастье проворонит. Свое тягло Не тяжело И не надсадно, Рукам — легко, душе — отрадно. Рай — не житье: в мороз — тепло, В жару — прохладно!» Уж так-то выходило складно. Спервоначалу нам беда и не в знатье. Поверили. Изведали житье. Ох, будь оно неладно! Уж я те говорю… Уж я те говорю… Такая жизнь пришла: заране гроб сколотишь! Кажинный день себя, ослопину, корю, Да что?! Пропало — не воротишь! Теперя по местам по разным, брат, пойду Похлопотать насчет способья». Взглянув на лапоть исподлобья, Вздохнул сапог: «Эхма! Ты заслужил беду. Полна еще изрядно сору Твоя плетеная башка. Судьба твоя, как ни тяжка, Тяжеле будет, знай, раз нет в тебе «душка» Насчет отпору. Ты пригляделся бы хоть к нам, К рабочим сапогам. Один у каши, брат, загинет. А вот на нас на всех пусть петлю кто накинет! Уж сколько раз враги пытались толковать: «Ох, эти сапоги! Их надо подковать!» Пускай их говорят. А мы-то не горюем. Один за одного мы — в воду и в огонь! Попробуй-ка нас тронь. Мы повоюем!» 1912
Кларнет и рожок
Однажды летом У речки, за селом, на мягком бережку Случилось встретиться пастушьему рожку С кларнетом. «Здорово!» — пропищал Кларнет. «Здорово, брат, — рожок в ответ, — Здорово! Как вижу — ты из городских… Да не пойму: из бар аль из каких?» «Вот это ново, — Обиделся кларнет. — Глаза вперед протри Да лучше посмотри, Чем задавать вопрос мне неуместный. Кларнет я, музыкант известный. Хоть, правда, голос мой с твоим немного схож, Но я за свой талант в места какие вхож?! Сказать вам, мужикам, и то войдете в страх вы. А все скажу, не утаю: Под музыку мою Танцуют, батенька, порой князья и графы! Вот ты свою игру с моей теперь сравни: Ведь под твою — быки с коровами одни Хвостами машут!» «То так, — сказал рожок, — нам графы не сродни. Одначе помяни: Когда-нибудь они Под музыку и под мою запляшут!» 1912
Размахнулся б я басней задорною…
Задержаны и арестованы три народных
певца, распевающих по дворам песни
революционного содержания.
Размахнулся б я басней задорною, Распростясь на минуту с кручиною, Да боюсь, чтобы слезы не брызнули Под веселой личиною. А и спел бы я, братцы, вам песенку Обо всем, что на сердце скрывается, Да не всякая песенка До конца допевается. 1912
Бунтующие зайцы[198]
Взбежавши на пригорок, Зайчишек тридцать — сорок Устроили совет. «Житья нам, братцы, нет». «Беда. Хоть с мосту в воду». «Добудемте права!» «Умремте за свободу!» …………………………. От смелых слов у всех кружилась голова. Но только рядышком шелохнулась трава, Как первый, кто кричал: «За волю в землю лягу!», С пригорка задал тягу. За ним все зайцы, кто куда, Айда! * * * Зайчиха с заинькой под кустиком сидела. «Охти мне, без тебя уж стала тосковать. Ждала тебя, ждала: глаза все проглядела. Договорились, что ль, в совете вы до дела? «Договорилися. Решили бунтовать!» * * * О бунте заячьем пошли повсюду толки. Не говоря уж о лисе, Теперь, поди, хвосты поджали звери все, — А больше всех, понятно, волки?! 1912
Свеча
«Хозяин! Пантелей Ильич! Гляди-ко… Волга… Взбесилась, видит бог. И потонуть недолго. А не потонем — все равно Водой промочит все зерно». Приказчик мечется, хлопочет. А Пантелей Ильич, уставя в небо взор, Дрожащим голосом бормочет: «Святители! Разор! Чины небесные, арханделы и власти! Спасите от лихой напасти! Я добрым делом отплачу… Сведу в лампадах пуд елею… Под первый праздничек свечу Вот с эту мачту закачу… И сотельной не пожалею!» То слыша, говорит приказчик Пантелею: «Ты это что ж, Ильич? Про мачту-то… всурьез? Да где же ты свечу такую раздобудешь?» «Молчи, дурак, — умнее будешь! — Хозяин отвечал сквозь слез. — Дай только вымолить скорей у неба жалость, Чтоб я с моим добром остался невредим, — А там насчет свечи мы после… поглядим… Укоротим, пожалуй, малость!» * * * Читатель, за вопрос нескромный извини: Скажи, ты помнишь ли те дни,[199] Когда везде толпы народа Гудели, как шмели У меда: «Свобода!» «Свобода!» — А дела до конца не довели. На радостях, забыв о старом, Обмякли перед вольным даром. Читатель, если ты один из тех шмелей, Сам на себя пеняй и сам себя жалей, — А мне тебя не жаль. Польстившись на подарок, Что заслужил, то получи: Заместо сотенной свечи — Копеечный огарок. 1913
Клоп
Жил-был на свете клоп. И жил мужик Панкрат. Вот как-то довелось им встретиться случайно. Клоп рад был встрече чрезвычайно; Панкрат — не слишком рад. А надо вам сказать: судьба свела их вместе, Не помню точно — где, Не то в суде, Не то в присутственном каком-то важном месте. Кругом — чины да знать. Нарядная толпа Изнемогает в кривотолках. Панкрат и без того сидел как на иголках, — А тут нелегкая несет еще клопа! Взобравшись ловко по обоям К Панкрату на рукав, клоп этаким героем Уселся на руку и шарит хоботком. От злости наш Панкрат позеленел весь даже: «Ах черт, и ты туда же Кормиться мужиком!» — И со всего размаху Хлоп дядя по клопу свободною рукой. Мир праху И вечный упокой! * * * Читатель, отзовись: не помер ты со страху? А я — ни жив ни мертв. Наморщив потный лоб, Сижу, ужасною догадкой потрясенный: Ну что, как этот клоп — Казенный? 1913
Ерши и вьюны[200]
Слоняяся без дела В реке средь камышей, Компания вьюнов случайно налетела На общий сбор ершей. («Случайно», говорю, а может — «не случайно»?) Ерши решали тайно, Как им со щукою вести дальнейший бой? Каких товарищей избрать в Совет ершиный Для руководства всей борьбой И управления общиной? Достойных выбрали. «Все любы вам аль нет? «Все любы!» — «Bce!» — «Проголосуем». «Согласны, что и подписуем». «Позвольте! Как же так? Уж утвержден Совет? — Пищит какой-то вьюн. — Да я ж не подписался!» «Ты к нам откуда притесался? — Кричат ерши. — Не шебарши!» «Чего — не шебарши? Вьюны, чай, тоже рыбы. Вы на собрание и нас позвать могли бы. Есть промеж нас, вьюнов, почище вас умы. Со щукой боремся и мы». «Вы?!» — «Чем напрасно горячиться Да подыматься на дыбы, Вам у вьюнов бы поучиться Культурным способам борьбы». «Каким?» — «Сноровке и терпенью. Уметь мелькнуть неслышной тенью, Где попросить, где погрозить, Где аргументом поразить, — Зря не казать своих колючек, Колючки — это уж старо!» * * * «Постой! Наплел ты закорючек. Да у вьюнов-то есть перо?» «Есть». — «Без колючек всё?» — «Вестимо». «Тогда… плывите, братцы, мимо!» 1913
Май
Подмяв под голову пеньку, Рад первомайскому деньку, Батрак Лука дремал на солнцепеке. «Лука, — будил его хозяин, — а Лука! Ты что ж? Всерьез? Аль так, валяешь дурака? С чего те вздумалось валяться, лежебоке? Ну, полежал и будет. Ась? Молчишь. Оглох ты, что ли? Ой, парень, взял себе ты, вижу, много воли. Ты думаешь, что я не поглядел вчерась, Какую прятал ты листовку? Опять из города! Опять про забастовку? Всё голь фабричная… У, распроклятый сброд… Деревня им нужна… Мутить простой народ… «Ма-ев-ка!» Знаем мы маевку. За что я к пасхе-то купил тебе поддевку? За что?.. Эх, брат Лука!.. Эх, милый, не дури… Одумайся… пока… Добром прошу… Потом ужо не жди поблажки… Попробуешь, скотина, каталажки! До стражника подать рукой!» Тут что-то сделалось с Лукой. Вскочил, побагровел. Глаза горят, как свечи. «Хозяин! — вымолвил. — Запомни… этот… май!.. — И, сжавши кулаки и разминая плечи, Прибавил яростно: — Слышь? Лучше не замай!!» 1914
Из цикла «Басни Эзопа»[201]
Плакальщицы[202]
Лишившись дочери любимой, Антигоны, Богач Филон, как должно богачу (Не скареду, я то́ сказать хочу), Устроил пышные на редкость похороны. «О матушка, скажи, как это понимать? — В смущенье молвила сквозь слезы дочь вторая. — Сестре-покойнице ужели не сестра я И ты — не мать, Что убиваться так по ней мы не умеем, Как эти женщины, чужие нам обеим? Их скорбь так велика И горе — очевидно, Что мне становится обидно: Зачем они сюда пришли издалека При нас оплакивать им чуждую утрату?» «Никак, — вздохнула мать, — ты, дочь моя, слепа? Ведь это — плакальщиц наемная толпа. Чьи слезы куплены за дорогую плату!» * * * В годину тяжких бед умейте отличать Скорбь тех, кто иль привык, иль вынужден молчать, От диких выкриков и воплей неуемных Кликуш озлобленных и плакальщиц наемных! 1915
Брак богов[203]
Когда, среди богинь метнувши жребий, боги Вводили жен в свои небесные чертоги, Суровый бог войны, омытый весь в крови, Взял в жены чуждую отраде материнства Богиню грабежа и гнусного бесчинства. Восторгов неземных и знойных чар любви Неиссякаемый родник найдя в богине, Бог неразлучен с ней поныне. С тех пор, однако, для страны, Охваченной огнем кровавого пожара, Изнемогающей от вражьего удара, Не так ужасен бог войны, Как подвиги его божественной жены. 1914
Волк и овца
Волк тяжко занемог: Почти лишившись ног, Лежал он, как колода, Без ласки, без ухода. В такой беде, увидевши Овцу, Взмолился Волк: «Роднулечка Овечка, Остановись на два словечка! Ты видишь: жизнь моя приблизилась к концу. Ах, знаю, я — злодей, и нет мне оправданья! Но злость ко мне растет пусть в ком-нибудь другом, А ты, ты сжалишься в порыве состраданья Над умирающим врагом! Предсмертной жаждою томимый нестерпимо, Святая, кроткая, я об одном молю: Помочь мне доползти к реке, текущей мимо, Где я жестокие страданья утолю!» «Ужель, — Овца в ответ, — я сделаюсь виною Того, чтоб ты остался жив, Себя водою освежив И закусивши после… мною?» <1916>
Добряк
Расхвастался Медведь перед Лисой: «Ты, кумушка, не думай, Что я: всегда такой угрюмый: Злость на меня находит полосой, А вообще, сказать не лицемеря, Добрей меня не сыщешь зверя. Спроси хоть у людей: ем мертвых я аль нет?» «Ах, кум, — Лиса в ответ, — Что мертвые?! Я думаю другое: Слух добрый о себе ты всюду б утвердил, Когда бы мертвецов ты менее щадил, Но… оставлял живых в покое!» * * * Смысл этой басенки не нов Для лицемеров и лгунов: Прочтут, поймут… и не покажут вида, Что их касается обида! <1914–1916>
Тофута Мудрый
В далеком-предалеком царстве, В ненашем государстве, За тридевять земель Отсель, Средь подданных царя: мудрейшего Тофуты[204] Случилось что-то вроде смуты. «Разбой! — кричали все. — Грабеж!» Шли всюду суды-пересуды: Порядки, дескать, в царстве худы, Насилья много от вельмож! Одначе Хоть бунтовали все, но в общей суете Верх брали те, Кто посильней да побогаче: «Чем лезть нам, братцы, напролом, Нарядимте послов — Тофуте бить челом; Проведавши от них о нашей злой обиде, Царь нас рассудит в лучшем виде». Но — то ли сам дошел, то ль расхрабрясь от слов Вельможи главного, злодея Протоплута[205], — Не допустил к себе послов Мудрейший царь Тофута. «Нелепо, — молвил он, — мне слушать их, зане́ Все, что известно им, известно также мне. А ежли что мне неизвестно, О том им толковать подавно неуместно!» Но черный люд не сдал: боролся до конца, Пока не выкурил Тофуту из дворца. И что же? Не прошло, поверите ль, минуты, Как власть, отбитую народом у Тофуты, Присвоили себе все те же богачи, Да так скрутили всех, хоть караул кричи, У бедных стали так выматывать все жилы, Как «не запомнят старожилы». Пошел в народе разговор: «Попали мы впросак!» «Того ль душа хотела?» «Эх, не доделали мы дела!» «От богачей-то нам, гляди, какой разор!» Потолковали, Погоревали И богачей смели, как сор. Жизнь сразу вышла на простор! Я в этом царстве жил недавно. И до чего живут там славно, На свой особенный манер! Как это все у них устроено на месте И с применением каких геройских мер, Вы этого всего нагляднейший пример В Коммунистическом найдете манифесте. 1917
